Часть 40
Я стою посреди офиса и чувствую себя нерадивым работником, которого вызвали к начальству. Отвратное ощущение. Хорошо, что я работаю сама на себя. С другой стороны, надо мной всегда стоит Славик с перекошенным от бешенства лицом и причитаниями о том, что мои заскоки, загоны, кризисы и семейные обстоятельства пустят нас по миру.
Сейчас же в роли гипотетического начальства выступают Олег и Сережа. И Птица, потому что в процессе моей исповеди глаза Разумовского то и дело обращались в сторону окна. Волков, меряющий шагами офис, до конца рассказа не проронил ни слова. Теперь стоит рядом с автоматами и задумчиво смотрит на меня, скрестив руки на груди. Разумовский после нескольких попыток начать возмущаться еще в начале и в середине теперь молча сидит за рабочим столом, схватившись руками за голову. Где-то сзади на диване театрально страдает Леша, но к нему никто особо не прислушивается, потому что пьянка — дело добровольное, как и отходняк после. Реакция Птицы мне пока неизвестна, но зная его невыносимый характер, могу предположить, что в Сережиной голове гремит хор Пятницкого.
— Скажите что-нибудь, — прошу я, когда молчание затягивается.
— Мне не нравится эта идея, — подает голос Волков. — Но ты девочка взрослая, решать за тебя я не могу.
— Просто запри ее в подвале, — советует Леша, прижимая бутылку минералки к виску.
— Она же выберется, — усмехается Олег. Похоже, сложившаяся ситуация его очень даже веселит. — Плешь потом проест.
Я, не поворачиваясь, завожу руку за спину и тайком демонстрирую брату неприличный, но весьма красноречивый жест. Перевожу взгляд на Разумовского. По его застывшему лицу сложно что-то понять. Смотрю на Волкова. Тот кивает, будто прочитав мысли, подходит к Леше и берет того за плечо со словами:
— Давай-ка пройдемся.
Брат пытается протестовать, но Олег что-то тихо ему говорит, и тот соглашается. Даже дарит мне сочувственный взгляд перед тем, как выйти из офиса. Я делаю пару крошечных шагов к рабочему столу.
— Сереж? — осторожно зову, когда никакой реакции так и не появляется на бледном лице. — Ты настолько сильно злишься?
— Я не могу на тебя злиться, — потерянно говорит он, не отводя взгляда от окна.
— Птица собирается устроить мне публичную казнь?
— Наоборот. Он тебя поддерживает.
— Я просто… — Все оправдания тают на языке в одно мгновение. Решив, что ослышалась, преодолеваю оставшееся расстояние до стола и переспрашиваю: — Поддерживает?
— Да, — коротко отвечает Разумовский.
Что-то новенькое. На самом деле, возможная реакция Птицы внушала больше всего опасений, потому что от адекватности он так же далек, как я от математики. То есть предельно. Поэтому я ждала от него крики, угрозы, обещания посадить на цепь и прочие прелести, ибо моя самодеятельность может испортить его гениальные замыслы. Или еще что-нибудь в таком же духе, приправленное собственническими замашками, ведь как смеет предмет мебели инициативу проявлять? В том, что в его голове я стою где-то на уровне вон того торшера в углу, можно даже не сомневаться.
— Могу я с ним поговорить? — после пары секунд раздумья прошу у Разумовского.
— Можешь.
Несмотря на то, что сейчас у меня есть только желание обнять Сережу и долго просить прощения, я сдерживаюсь. Узнать, что происходит в мозгу второй личности, все-таки необходимо.
— В чем подвох? — спрашиваю, заметив на себе взгляд желтых глаз.
Птица откидывается в кресле и выглядит почему-то вполне довольным жизнью, что еще более подозрительно, чем его неожиданная поддержка. Длинные пальцы перебирают по подлокотнику, иногда сгибаются на манер когтей. Он наклоняет голову, ухмыляется.
— Ты рассчитываешь, что в процессе расследования меня чем-нибудь пришибет? — предполагаю, устраиваясь на краю стола.
— Это было бы прекрасно, — говорит Птица, не переставая меня разглядывать. — Но нет, ты не права. На самом деле, мне все равно, чем ты занимаешься в свободное время. Хочешь бегать по городу с этим отребьем и играть в детектива? Бегай.
— И что, никаких домыслов по поводу того, что я могу тебя сдать тому же Дубину?
— Попробуй, — легко предлагает Птица. — Ты знаешь, что будет, если предашь меня.
— Да, да, испанская инквизиция. Сожжешь и будешь глумиться над останками. Помню.
— Чудно, — скалится он и разворачивает кресло к окнам. — Раз мы так хорошо понимаем друг друга, то перейдем к более важному делу.
— Важнее, чем попытка спасти твою репутацию?
— Сегодня состоится благотворительный вечер, на котором мне нужно быть, — сообщает Птица, игнорируя мою реплику. И подчеркивает: — Именно мне.
— Дай угадаю, твоя цель там будет.
— Счастливая случайность, правда, душа моя? Ты составишь мне компанию.
— Может, для разнообразия ты хоть раз назовешь меня по имени? — мрачно интересуюсь я.
Перспектива провести с ним весь вечер кажется мне не особо заманчивой. Нет, он сейчас, конечно, ведет себя чуть лучше и хотя бы не пугает до икоты. Но что это меняет?
— Нет, — отвечает Птица на мой вопрос. — Я приказал той женщине из PR-отдела подобрать тебе подобающую одежду.
— Ту женщину зовут Ангелина Валерьевна, — угрюмо поправляю, вставая со стола.
— В шесть будь готова. От тебя требуется только присутствие.
Вот почему? Вроде начинаем ладить, даже разговариваем периодически, но раз в пару дней я стабильно хочу двинуть кое-кому по клюву. Или что там у него? На крайний случай, сказать пару гадостей. Мечтам сбыться не суждено, потому что вместо Птицы передо мной снова Сережа и высказывать ему претензии по поводу свинского поведения второй личности было бы нечестно. И уж точно неуместно сейчас.
— Извини, что не сказала сразу, — говорю я, подходя ближе. — А еще за то, что заставила нервничать.
Разумовский поворачивается и протягивает ко мне руки. Сокращаю оставшуюся дистанцию, чтобы он мог притянуть меня к себе на колени и крепко обнять, зарывшись лицом в волосы.
— По крайней мере, я теперь знаю, что дело не во мне, — тихо произносит Сережа, наклоняя голову ниже и целует в основание шеи.
— Прости за это. Но я лишь хочу помочь.
— Понимаю. Просто не могу не беспокоиться за тебя.
— Я постараюсь никуда особо не лезть, честное пионерское.
Кожей чувствую, как он улыбается. Подняв голову, он касается кончиком носа моего, и глупое сердце будто пропускает пару ударов от того, что его губы теперь совсем близко. Несколько секунд Сережа смотрит в глаза, что-то ищет. И находит, потому что подается вперед и, поддерживая руками спину, целует. На губах, к моему сожалению, не останавливается, спускается на подбородок, а потом и на шею, после чего я уже и не думаю жаловаться. Снова прижимает к себе, водит пальцами по спине, будто пишет ими что-то.
— Я ревную не потому что тебе не доверяю, — тихо-тихо говорит Сережа, прижавшись губами к моему плечу.
— То, что Птица тогда сказал про Волкова, — правда? — спрашиваю, решив, что подходящий момент все-таки настал.
— Ты ведь и сама знаешь, что да, — вздыхает он.
— У тебя отличный друг, Сереж. Я надеюсь, что когда-нибудь тоже смогу его так назвать. Но главное в другом. Знаешь, что в первую очередь объединяет меня и Олега? Мы оба тебя любим. Когда в следующий раз нападут сомнения, вспомни об этом.
Его пальцы забираются под домашнюю футболку и гладят поясницу, вырисовывают ему одному ведомые узоры теперь на голой коже.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, когда снова чувствую прикосновение губ к плечу.
— Лучше, — отвечает он, оставляя еще один поцелуй рядом с предыдущим.
— Хорошо. Я хочу еще раз извиниться за то, что заставила тебя волноваться.
— Ася, не нужно, все в порядке…
— Только в этот раз, — наклоняюсь ближе, чтобы следующие слова проговорить ему на ухо, — я хочу просить прощения, стоя на коленях.
Несколько секунд у него уходят на осознание, а затем он почти что давится воздухом, вздрогнув. Глажу напряженные плечи в ожидании какого-нибудь ответа и наконец получаю его.
— Пойдем на диван, — шепчет Разумовский, отстраняясь.
Поборов детское желание издать победный клич, спешно соскальзываю с его коленей. Перед тем, как он тоже встает и разворачивает меня спиной к себе, успеваю заметить покрасневшее лицо. Ведомая его руками, дохожу до дивана. Разумовский удерживает за плечи и осторожно подталкивает, заставляет сесть на мягкие подушки. А сам устраивается на журнальном столике, после чего тянет к себе мою ногу и снимает с нее тапочек. Бьюсь об заклад, у меня сейчас дергается глаз.
— Нечестно, — разочарованно выдыхаю, падая назад.
— О честности никто не говорил, — сообщает Сережа, улыбаясь, и осторожными движениями проходится по пострадавшей щиколотке.
Надо будет тоже его когда-нибудь так продинамить. Хотя, моей силы воли не хватит. Поэтому придется придумать другую страшную месть. Именно этим я и занимаюсь, пока Разумовский сосредоточенно массирует ногу, именно так, как недавно прочитал в какой-то статье про растяжение.
— Ты скучаешь по своей квартире? — спрашивает Сережа, не поднимая взгляд.
— Скучаю, конечно. Там было много хорошего и не очень, но я все равно люблю это место.
Он кивает и больше ничего не говорит. Я сажусь прямо и аккуратно высвобождаю ногу из его пальцев, опускаю вниз. В голову уже как-то приходила мысль написать сотню записок о том, что о своих тревогах и переживаниях нужно говорить, а не надеяться на чревовещание партнера. А потом свернуть бумажки трубочкой, перевязать ленточкой и швырять в Разумовского каждый раз, когда он выглядит вот так, хочет что-то сказать или в чем-то признаться, но не решается. Вот только сотня записок закончится за пару дней. Преступное расточительство, бедный лес.
— Ты спрашиваешь по какой-то конкретной причине? — интересуюсь нейтральным тоном, наклонившись вперед.
Он поднимает на меня взгляд, который спустя пару секунд перемещается на шею, потом на плечо, падает на диванную подушку, проходится по полу и вообще бродит где угодно, но не возвращается к моим глазам.
— Просто было интересно, — бормочет Сережа, придвигая ко мне снятую тапочку.
— Любопытство кошку сгубило, слышал когда-нибудь об этом?
— Слышал, — хмурится Разумовский. — Это не просто любопытство. Я… Сейчас твоей жизни угрожает опасность, и поэтому ты здесь, но… Мы разберемся с заказчиком рано или поздно, и тогда… Ты не думала о том, чтобы…
Он неопределенно машет рукой, а лицо стремительно приближается по цвету к моим красным тапочкам. Я терпеливо жду, когда Сережа перестанет запинаться через каждые два слова и выдаст наконец одно цельное предложение. Разумовский трет пальцами переносицу, плечо дважды дергается. Сдаюсь.
— Я еще не готова к переезду и совместному проживанию, если ты об этом, — произношу, пожалев его и так побитую нервную систему. — Пока нет. Извини.
— Все в порядке, не извиняйся, я понимаю, — скороговоркой выдает Разумовский и собирается встать, по-прежнему избегая прямого взгляда в глаза.
Я успеваю схватить его за руки и усадить обратно.
— Сомневаюсь, что ты понял именно так, как есть на самом деле. Давай сразу это обсудим и расставим все точки: ты чудесный, проблема не в тебе.
— В Птице? — неуверенно спрашивает он, водя большими пальцами по моим ладоням.
— Нет, совместное проживание с ним меня тоже не особо пугает.
Надо только запастись огнетушителями. И оформить абонемент у бригады МЧС.
— Это сложно объяснить, — продолжаю я, поморщившись. — Для начала мне хочется окончательно разобраться с разводом. А потом… Ты пойми, мне очень хорошо с тобой, я и так почти живу здесь, просто мне, наверно, важно знать, что есть и мое место, куда я в любой момент могу вернуться и побыть… Не знаю, в одиночестве, наверно. Не потому, что меня тяготит твое общество. Ваше.
Последнее уточнение было сказано прямо в точку, потому что после моих объяснений на Сережино лицо снова наползает тень. Я сдвигаюсь на самый край дивана, кладу ладони на его щеки и оставляю на губах очень целомудренный поцелуй. Лучше бы, конечно, этим и закрыть тему, чтобы через несколько секунд перевести общение в гораздо более интересное русло. Но раз я настаиваю, чтобы Разумовский не утаивал свои переживания и сомнения, то будет честно поступать так же. Поэтому отстраняюсь, но рук не опускаю. Вместо этого одной провожу по чуть растрепанным рыжим волосам, зачесывая челку назад, и снова возвращаюсь на щеку. Сережа прикрывает глаза и подается вперед, касается моих ладоней. Иногда мне кажется, что его голод по простой человеческой ласке не пройдет никогда.
— Моя семейная жизнь большую часть времени была полнейшей мясорубкой, — говорю я, решившись. — Мне постоянно диктовали, что делать и как жить, чуть ли не как правильно дышать. Все мои труды и порывы обесценивались и высмеивались так, что я даже не осознавала этого и была свято уверена, что дело во мне, вечно даю маху. Наверно, я в какой-то мере боюсь потерять обретенную свободу.
— Ась, я бы никогда не стал так к тебе относиться, — растерянно шепчет Сережа, опустив голову. — Клянусь, никогда. Птица…
— Птица есть Птица, речь не о нем. И я знаю, что не стал бы. Но и побороть свои страхи пока не могу. Мы вместе не так давно, и у нас куча времени впереди. Успеем еще поругаться из-за цвета наволочек.
Надеюсь, по крайней мере. Почему-то некоторые странные личности считают своим долгом это самое время сократить до минимума, то есть до гроба.
— Мне все равно, какой цвет ты выберешь для наволочек, — улыбается Сережа и, повернув голову, целует мою ладонь. — Я понимаю, правда.
— Хочу кислотно-зеленые наволочки.
— Я передумал. — Разумовский искренне пытается изобразить испуг. — Мне не все равно.
Посчитав душеспасительный разговор оконченным, снова приникаю к теплым и таким желанным губам. Признание далось нелегко и оставило после себя противную горечь, которую хочется стереть чем-то гораздо более приятным.
— А теперь, — протягиваю, отстранившись на пару сантиметров, — я могу все-таки попросить прощения?
Огонь, разгорающийся в Сережиных глазах и отдающийся жаром у меня под кожей, говорит, что могу. А вот вернувшиеся в офис Олег с Лешей наглядно демонстрируют, что нет.
— Значит, ему поцелуйчики, а мне «Проснись, придурок, а то из окна выкину», — обиженно заявляет брат, прочапав мимо нас к жилой части.
— Можно я все-таки выкину его из окна? — жалобно спрашиваю, утыкаясь лбом в колени.
— Я просто забыл телефон, — закатывает глаза Леша и скрывается за дверью.
Ладно, не судьба. Сережа поспешно возвращается за рабочий стол, а я пересказываю Волкову вчерашнюю встречу с Громом. Олег выглядит озадаченным и обещает установить наблюдение за квартирой. Разумовский предлагает проверить камеры, но идея так себе. За день в наш подъезд может зайти приличное количество народу, и как угадать, кто из них гад ползучий? Волков все равно собирается отсмотреть видео. Я же, глянув на часы, поднимаюсь и иду к выходу из офиса. Зная Ангелину, лучше зайти к ней пораньше. Попутно спрашиваю у Сережи, поставил ли его Птица в известность о сегодняшнем вечере. Разумовский виновато отвечает, что забыл меня предупредить вчера, и у них все согласовано.
— Ура, — бормочу я и закрываю за собой дверь.
***
С выбором украшений у меня всегда были проблемы. Чаще всего я предпочитала какой-нибудь хендмэйд. Иногда это были искусно сделанные вещи, которые в моих глазах на три головы превосходили раскрученные ювелирные бренды. А порой нечто, выглядящее так, будто его связали в соседней подворотне на коленке. Когда я находила что-то подобное и таскала это украшение и в пир, и в мир, и в добрые люди, у Славика обычно начинался нервный тик. Просто у человека напряженная работа.
Собственно, именно из-за вышеуказанных предпочтений я стою в ступоре уже минут десять в Сережиной спальне и пялюсь на три открытых футляра. Точнее, на украшения, лежащие в них. Все это вручила мне Ангелина перед тем, как выпустить за пределы своего отдела. Отчаявшись, сажусь на кровать рядом с футлярами и подпираю рукой подбородок. PR-директриса Vmeste сегодня решила превзойти саму себя и помимо того, что выбрала наряд, пригласила стилиста и визажиста. Сбежать я не успела, Ангелина поведала берущую за душу историю о том, насколько сегодня отвратительное настроение у Сергея Викторовича. Меня проняло, пришлось остаться. Ничего ужасного ребята не сделали. Ограничились легким профессиональным макияжем, а волосы чуть завили и поменяли пробор. Теперь они выглядят не так, будто последний год я просидела в джунглях, где меня грызли леопарды. Бросив унылый взгляд в сторону футляров, отворачиваюсь к зеркалу.
Платье, подобранное Ангелиной, мне очень нравится. Насыщенный красный, полуприталенное, прямая длина в пол, изящный подчеркивающий вырез и кружевные узоры на плечах, держащиеся благодаря сетке телесного цвета. Создается ощущение, будто они идут сразу по голой коже. Красота. Во время примерки я решила уточнить у Ангелины, является ли подбор нарядов и прочее в таком духе обязанностью PR-директора. Она ответила, что если бы строго следовала своему трудовому договору, то репутация Vmeste развалилась бы еще в начале. Почему-то я была с ней согласна. Надо будет предложить Сереже дать человеку дополнительный отпуск.
Что ж, вернемся к нашим баранам. Украшениям. Без разницы, я ни черта не понимаю ни в тех, ни в других. Решаю довериться детской считалочке и беру крайний справа, остальные два закрываю. Птица застает меня в тот момент, когда я пытаюсь разобраться в хитросплетении застежек. Оценивающе проходится по мне взглядом, неопределенно хмыкает. Ой, да ну его. Все равно помимо воли засматриваюсь. Черный костюм сидит просто отлично, рубашка на тон темнее, галстук наоборот чуть светлее. Сережа бы смотрелся в таком угловатым подростком, стащившим папину похоронную одежду, да и чувствовал бы себя точно так же. Птица… Повторно ну его. До сих пор не могу понять, как, имея одно тело, они могут выглядеть настолько по-разному.
— Я сейчас, — сообщаю, возвращаясь к застежкам.
— Мне не нравится, — говорит он, махнув рукой.
Что не нравится-то? Я? Платье? Ожерелье? Башня? Жизнь? Бренность бытия? Все вместе?
— Иди один, — спокойно предлагаю, расправляя на коленях ожерелье.
Мой ответ ему не по вкусу. Птица подходит и резким движением забирает у меня из рук побрякушку, швыряет на кровать. Какие мы злые. Боюсь-боюсь. Ладно, на самом деле страшновато чуток. Вместо несчастного ожерелья на колени небрежно приземляется совсем другой футляр. Поднимаю голову и вопросительно смотрю на своего вынужденного спутника, спрашиваю:
— Это что?
— У тебя есть глаза. Используй по прямому назначению. Хоть иногда.
Я все еще надеюсь, что если зажмуриться и представить, что его не существует, то это сработает. Вместо отчаянной попытки открываю футляр. Ну. Хорошо. Красиво. Окей, окей, очень красиво. Темно-красные камни выглядят как зернышки граната при одном угле и как застывшие капли крови при другом. Обрамляет их россыпь маленьких черных камешков. Как уже было сказано, в драгоценностях я полный ноль, поэтому названий не знаю. Спрашивать как-то неловко. Природная вредность умоляет нацепить первое ожерелье. Здравый смысл советует не выпендриваться и просто пережить этот вечер. Пожалуй, стоит прислушаться именно к нему.
Поднявшись, подхожу к зеркалу и пытаюсь с первого раза застегнуть ожерелье. Не получается, но просить помощи у Птицы в таком простом деле меня ничто не заставит, поэтому долблюсь еще пару минут, кожей чувствуя насмешливый взгляд. В конце концов, мои старания увенчиваются успехом. Ха, выкусил? Подходит к зеркалу, снова осматривает. Опять готовлюсь предложить ему топать одному, но Птица бросает короткое:
— Идем.
После чего покидает спальню. Остаться здесь, что ли? У меня, между прочим, расследование простаивает. Документов, конечно, еще нет, но ничего не мешает лишний раз подействовать синеволосому наемнику на нервы. Вместо этого хватаю изящный черный клатч, куда с большим трудом впихнула телефон, легкую накидку, чтобы не замерзнуть по пути, и следую за Птицей. Просто пережить вечер. Просто пережить. Ничего сложного. Выйти вдвоем из офиса. Спуститься на лифте, стараясь стоять в дальнем углу. Сесть в машину. Уставиться в окно. Не чувствовать себя по-дурацки.
С последним проблемы, но я стараюсь. Ничего страшного. Один вечер, совсем не сложно.
— Твоя задача проста, — говорит Птица, когда мы почти подъезжаем к роскошному ресторану в центре города. — Улыбаться и выглядеть красивой дурочкой. — Он поворачивается, некоторое время смотрит на меня. Ухмыляется. — Ты справишься.
Дать бы тебе галоперидолом в рожу, козел.
Молча смотрю в окно. Пережить.
Место красивое, охраны немерено, журналистов еще больше. Даже красную ковровую дорожку постелили. Будь рядом со мной Разумовский, мы бы уже разворачивали машину. Птице все равно. Он осматривается с хищным прищуром и даже держит дверь автомобиля. С подозрением выбираюсь наружу, каждую секунду ожидая, что эта дверца сейчас прилетит в меня.
— Готова? — спрашивает пернатый.
— Нет.
— Отлично. Значит, идем.
Глубокий вдох. Не забыть выдохнуть. Для журналистов здесь Сергей Разумовский и его любящая девушка. Бывало и хуже. Улыбаюсь и беру Птицу под руку, вместе с ним неспешно шагаю ко входу в ресторан, изредка смотрю в сторону фотографов. Оскар мне, дамы и господа. Внутри так же помпезно, как и снаружи. Оставляю накидку в гардеробе, больше похожем на офис какого-нибудь муниципального мэра, и вместе с Птицей иду в зал, где уже играет приятная живая музыка.
— Что дальше? — спрашиваю я, когда мы проходим через пеструю гудящую толпу.
— Молчи и улыбайся. Не встревай. Диалоги буду вести я, мне твоя помощь не нужна.
Последняя фраза была явным камнем в Сережин огород. Дышим. С ближайшего фуршетного стола беру бокал с шампанским. Чудом не выпиваю залпом.
— Давай хотя бы договоримся о каких-нибудь условных знаках, — предлагаю, заметив невдалеке знакомых людей. Кажется, Сережины партнеры или инвесторы. — Например, одна черточка по коже — это да, две — нет.
— Молчи, — раздраженно повторяет Птица.
В задницу его. Улыбаюсь и изображаю из себя счастливую подружку Разумовского. Касания, взгляды, томный шепот. Ласковое «Милый», после которого хочется промыть рот средством для мытья посуды, а следом глотнуть незамерзайку. Снова счастливая улыбка. Счастливая, говорю. Когда он заканчивает свою беседу с инвесторами, перед которыми я разыгрывала влюбленную дуру, к нам подбирается фотограф. Дубль два. Птица приобнимает меня за талию. Прижимаюсь к нему и снова тяну губы в улыбке. Все его тело — струна, готовая вот-вот разорваться, и одновременно будто твердый несгибаемый кусок мрамора. Всегда так или дело во мне? Боже, нужно выпить еще. Вот только после фотографа нас ловит девушка, на шее которой висит пресс-карта. Птица с готовностью отвечает на вопросы журналистки о грядущей презентации. Я улыбаюсь. Господи, помоги мне.
Акула пера уходит, а у меня появляется возможность отстраниться. Только постараться сделать это неспешно, даже будто нехотя. А не отпрыгивать на три метра.
— Прогуляйся, — милостиво разрешает Птица. — Я найду тебя, когда понадобишься.
Выпить. Нет, напиться. Стоп, если напьюсь, то вряд ли буду способна играть влюбленную дуру. Дуру — да. Но не влюбленную. Нахожу бокал с соком и неспешно брожу по залу, приняв скучающий вид. Пару раз меня останавливают журналисты. Снова расплываюсь в улыбке, рассказываю о предстоящей презентации, а еще о благотворительном проекте в детском доме «Радуга». Упоминаю почти завершенное строительство ПНД. Закончив, позирую для фото и продолжаю «прогулку». Место джазового ансамбля занимают три девушки со скрипками. Вот теперь вечер не так уж плох.
Через пару минут появляется Птица и молча делает знак следовать за ним. Передышка пошла мне на пользу, поэтому мир кажется чуть менее отвратным местом. Взяв пернатого под руку, иду к лестнице на второй ярус. Снизу его видно плоховато, однако по наличию охраны на подступах можно смело сказать, что там места для важных шишек. Поднявшись, снова цепляю улыбку. Кабинки находятся за изящными ширмами из светлого дерева, увитыми декоративным растением, которое не отличить от настоящего. Внутри светлые мягкие диванчики, низкий столик с резными ножками. И три напыщенных мужлана. Один стоит позади, видимо, охранник. Второй развалился на диване, выпятив огромное пузо. Красное одутловатое лицо выглядит больным, а мелкие злобные глазки шарят по мне, задерживаясь на груди. Последний сидит рядом со своим товарищем, но впечатление производит не в пример лучше. Маленький, совершенно не запоминающийся. Чем-то напоминает крысу.
Птица усаживается на свободный диван, я пристраиваюсь рядом. Когда он кладет руку мне на плечо, приходится прижаться к нему. Роль мне уже надоела до зубного скрежета, но приходится терпеть. К разговору почти не прислушиваюсь, что-то о сотрудничестве. Представить меня все равно никто не удосуживается. Но имя толстяка знакомое. Ливанов, Ливанов. Где же я его слышала? Надо будет погуглить.
— Ваша очаровательная спутница ведь художница? — спрашивает мужчина, похожий на крысу. Величко, кажется. — Ася Доманская, верно?
— Верно. Рисует что-то, — небрежно отвечает Птица, водя пальцем по моему плечу. — Меня не заботит ее мазня. Простая трата времени.
— У моей жены есть ваша картина, — говорит Величко, приторно улыбаясь. — Она ей очень нравится.
— Могу прислать вам еще парочку, — произносит пернатый гад, усмехнувшись.
— О, это весьма щедро с вашей стороны, Сергей Викторович.
— Бросьте, Николай. Эта дрянь ничего не стоит. Я дам задание ассистенту.
Обидно. И унизительно. Стараюсь никак не показать неприязнь. Пусть он просто играет, но все равно в груди поселяется очень противное чувство. Я просто уже слышала нечто подобное. Он… Он ведь играет? Рассматриваю мозаику на стене. Услышанное ощущается не хуже пощечины. Надеюсь, моя улыбка не изменилась.
Я вздрагиваю и едва не вскрикиваю, когда Птица сильно щипает меня в плечо. Совсем сдурел?! Теперь как ни в чем не бывало продолжает трогать. Я замираю, кажется, даже не дышу. Водит пальцами по коже. Раз линия. Два линия. Перерыв. Линия. Линия.
«Нет».
«Неправда».
«Неправда», — мысленно повторяю я. На сей раз улыбку разыгрывать не приходится. Только сейчас осознаю, в каком напряжении просидела последние минуты. Расслабившись, кладу руку Птице на грудь. Провожу пальцем одну линию в знак того, что поняла. Смотрю на Ливанова, что вещает о важности своей новой фабрики. Противно лыбится, когда говорит о том, что не составит труда скрыть от общественности, сколько вреда принесет это место городу своими выбросами. У него все на мази, есть свой человек, где надо.
А вот и цель.
Птица смеется, откидывая голову назад, и соглашается. Договаривается о встрече, чтобы подписать договор о вложении средств в фабрику. «Ах, как приятно иметь с вами дело, Сергей Викторович». Фу ты. Тошнит от них. Поневоле начинаешь думать о том, что вот им встреча с огнем не повредит. Конечно, это минутный порыв, который исчезает, как только мы раскланиваемся и покидаем кабинку. Птица направляется в дальний угол яруса. Я иду следом и останавливаюсь рядом, через перила глядя на толпу. Скрипачек на сцене больше нет, только ведущий, который начал программу. Кабинка позади нас пуста.
— Ты действительно отправишь ему мои картины? — спрашиваю я.
— Они ему не понадобятся, — отвечает Птица. Выглядит довольным.
— Ты же не собираешься прописать им билет на тот свет?
— По-твоему, они не заслуживают?
— Смерти? Нет. А вот тюрьма по ним плачет.
Он ничего не говорит, только рассматривает людей, собравшихся внизу.
— Когда мы поедем домой? — интересуюсь, чтобы хоть что-то сказать. Молчание напрягает. Оно неуютное и совсем не теплое, не как с Сережей.
— Уже тяготит мое общество? — со смешком произносит Птица.
— Просто устала. Я не понимаю, зачем нужна тебе здесь. Ты бы и так справился, без участия безмозглой куклы.
— Тоже верно, — соглашается он. — Но ты не особенно сопротивлялась.
— Я просто благодарна тебе за поддержку по поводу расследования. Решила, что это цена.
Отвернувшись от толпы, смотрю на него. Желтые глаза, как у настоящего хищника, нагоняют меньше жути. Может, со временем, я привыкну.
— Я на самом деле благодарна, — повторяю, не дождавшись хоть какой-то реакции, кроме ухмылки и наклона головы. — Не ожидала, что ты меня поддержишь. Думала, будешь орать.
— Вот как?
В голову настойчиво лезет сравнение с торшером. Лучше промолчу, а то на заметку возьмет.
— Забавно, — говорит Птица и протягивает руку.
Я замираю. Хочу отодвинуться, но заставляю себя стоять на месте. Он касается кончиками пальцев моей щеки. Не отодвигаюсь только потому, что тело одеревенело от ожидания какой-нибудь пакости. Даже взгляда от его глаз отвести не могу.
— Незадолго до твоего появления, слушая, как он воет по ночам от одиночества, я собирался подкинуть ему кого-нибудь, — произносит Птица, медленно ведя пальцами по щеке вниз. Едва касаясь.
— Как любезно, — выговариваю пересохшими губами. — А тут я навязалась.
— Я был против. От тебя слишком много проблем. Твое появление могло поломать мне все планы. Но потом… — Его рука спускается к шее, медленно доходит до основания, снова поднимается вверх. — Потом решил тебя оставить.
— Я тебе не вещь, чтобы меня оставлять, — вяло огрызаюсь.
— Видишь? — Он придвигается ближе, продолжает смотреть мне в глаза. Пальцы едва касаются другой щеки. — Вот поэтому.
— Поэтому? Потому что ты воспринимаешь меня как неодушевленный предмет? — раздраженно спрашиваю, дергая плечом, по которому он теперь водит. Бесполезно. — Это не новость.
— Я бы мог найти кого-то другого, — говорит Птица. Похоже, на мои слова ему просто начхать. — Дурочку, которая влюбится в меня без памяти, одержимую и покорную, дрожащую от страха передо мной, боящуюся сказать лишнее слово. Терпеливо сносящую от меня любое действие. Он бы тоже ее принял.
— Ну так нашел бы, — мрачно шепчу, отводя взгляд.
Он все так же кончиками пальцев касается моего подбородка, давит, заставляет повернуться обратно к нему.
— А зачем? — спрашивает, усмехнувшись. — Какой толк от бессловесной куклы, трясущейся от одного моего взгляда? Неспособной дать отпор? Или посмотреть на меня вот так. Никакого интереса.
— Ты мазохист?
— Отнюдь. В таком партнере нет смысла, — он наклоняет голову вбок, точно зверь. Придвигается еще ближе, пальцем поддевает мой подбородок, чтобы я смотрела вверх, на него. — Спорь со мной. Бросай мне вызов. Не уступай. Доказывай. Мне все это даже нравится.
Кажется, я не могу вспомнить, как надо шевелиться. Его рука сжимает мое плечо, ведет по кружеву, а глаза будто гипнотизируют. Даже отойти не… хочу? У меня перехватывает дыхание, а сердце бьется как бешеное. Я завороженно наблюдаю, как он наклоняется ниже. Все происходящее выбивает из колеи. Вокруг будто ничего больше не существует, потому что я не могу отвести взгляда от желтых глаз.
— А если предашь меня — ты знаешь, что будет, — совсем тихо говорит Птица.
— Ты меня убьешь, — будто зачарованная отзываюсь я.
— Они убьют его.
— Вас обоих.
— Меня ты ненавидишь. А вот его будешь защищать до последнего вздоха. Я ответил на твой вопрос, душа моя?
— К-какой вопрос?
Боже, чего вдруг я заикаюсь? Птица выпрямляется, убирает руку. Кожа, где он касался меня, горит. Или это я горю.
— Смешайся с толпой, — бросает он, проходя мимо. — Найду тебя позже.
Я поворачиваюсь, провожая его взглядом. Какой вопрос? У меня только один вопрос: какого хрена? Сглотнув ком в горле, нетвердой походкой направляюсь к лестнице. Крепко держась за вычурные перила, спускаюсь. Почти сразу набредаю на стол и хватаю оттуда бокал с чем-то красным. Вино вроде бы. Не знаю. Не до того. Чтобы не думать, действительно иду ближе к толпе, и там меня немного отпускает. Снова журналисты и фотографы, знакомые и не очень люди подходят для ничего не значащих бесед, просто дань вежливости или попытка подлизаться к девушке Разумовского. Бокал очень быстро пустеет. Освободившись от общества двух девушек, иду за еще одним. Осматриваюсь в попытках заметить знакомую рыжину. Тщетно.
Куда он делся-то? Обхожу почти весь зал, но Птицу не нахожу. Когда он явится? Может, психануть и вызвать себе такси? Нет, Олег точно мозг вынесет за то, что без сопровождения потащилась. Окончательно разозлившись на пернатую заразу, нахожу в зале охранника и спрашиваю, не видел ли он Разумовского. Удача приходит только на третий раз. Мужчина выше меня на две головы, поэтому ему приходится наклониться, чтобы я его услышала через задорный голос ведущего и гомон толпы. Глянув, в сторону, куда он указывает, обнаруживаю выход в коридор.
Так. Здесь расположены банкетные залы поменьше, которые сейчас пустуют. Всего три. Дверь прикрыта только в последний, и то неплотно. Туда я и иду. Остановившись, аккуратно заглядываю в щель. Ага. Отлично. Развернувшись, быстро возвращаюсь в зал. Мне точно нужно напиться, потому что иначе я не смогу выбросить из головы картину, как чертов Птица чуть ли не прижимает незнакомую брюнетку к стене и тихо о чем-то говорит. Ничего особенного.
Сволочь.
Он, конечно, в верности мне не клялся, но тело-то у них одно. И после всего того, что он наплел мне наверху… Повелась, идиотка. Собственно, ничего такого особенного он и не говорил.
Все равно сволочь.
Я выхожу в холл и собираюсь все-таки вызвать такси. Здесь оставаться не хочу, а водитель вряд ли уедет без своего начальника. Приложение тупит, машину ищет безумно долго. Или мне так кажется? На плечо ложится чья-то ладонь. Пальцы сгибаются на манер когтей, спасибо хоть, что не впиваются в кожу. Сообщение об успешном поиске приходит на несколько секунд позже. Отвернувшись, отменяю вызов.
Мы молча покидаем ресторан и садимся в машину. Перегородка поднята, но это явно излишне. Говорить не о чем. Смотреть на Птицу тоже не хочется, поэтому просто пялюсь в окно.
Отменная сволочь.
«Спорь со мной, вызов бросай», — кривляюсь у себя в голове, все крепче сжимаю клатч.
Высокоуровневая сволочь.
Хоть бы о Сережиной репутации подумал. Если кто-то успел сфотографировать его и эту красивую, эффектную брюнетку, проблем у нас будет выше крыши. Бедная Ангелина.
Раздраженно швыряю клатч на сиденье, будто это он лапал другую девушку. Ладно, не лапал, но выглядело все так, будто вот-вот начнет.
Сволочь.
— Компромат, — говорит внезапно Птица.
Я поворачиваюсь к нему. Он демонстрирует мне карту памяти, держа ее двумя пальцами.
— На Ливанова, — поясняет на мой молчаливый вопрос. — Его бывшая подружка передала.
— Рада за тебя, — холодно произношу и возвращаюсь к созерцанию окна.
— Только компромат, — насмешливо уточняет он.
Да пошел ты, мысленно говорю я.
— У меня нет к тебе ненависти, — не мысленно говорю я.
— Неужели?
— Просто бесишь, — угрюмо заявляю, сложив руки на груди. — И ожерелье свое забери.
С соседнего сиденья слышится тихий смех.
— Оставь себе. Нам не пойдет.