Часть 39
Наверно, это глупо, но ни Разумовскому, ни Волкову я о нашей с Шурой (Шура, конечно, всеми правдами и неправдами открещивается от своего участия) авантюре не рассказала. Птице и подавно. Хотела, но… Но. Как-то не нашлось подходящего момента. Нет, моменты были, просто они показались мне не очень подходящими. Ладно, я струсила. Все. Признаю. С Сережей у нас была договоренность о том, что к слежке по камерам он прибегает только в том случае, если я не отвечаю на звонки и сообщения. Вчера мы благополучно переписывались во время встречи с Дубиным, поэтому вряд ли Разумовский занимался сталкерингом. По крайней мере, надеюсь на это. В любом случае, никаких вопросов он не задавал, и мы весь вечер просидели за вычиткой речи для презентации. Я честно собиралась рассказать обо всем с утра. Но с утра тоже как-то подходящего момента не случилось. Сережа, по-моему, вообще не ложился, мы даже завтракали в офисе, не отходя от рабочего стола. Я решила не отвлекать человека ненужными переживаниями, поэтому убедилась, что моя помощь пока не нужна и, сославшись на работу, пошла переодеваться. Чувствовала себя очень виновато. Отправив сообщение Дмитрию, нацепила первые попавшиеся джинсы и футболку, обулась и еще полчаса ждала, пока Шура проснется и очнется. Чтобы кое-как скоротать время и не стоять у человека над душой, смастерила прическу. Хотя, два хвостика прической можно назвать с натяжкой. И вот теперь, заворачивая на парковку возле своего дома, я снова слушаю наемничье ворчание о том, что мне на заднице не сидится. Документы Шура еще не достал, поэтому сегодня мы просто назначили небольшое совещание. Первичное, так сказать. Выйдя из машины, терпеливо жду, пока мой абсолютно несчастный телохранитель вытащит себя из салона. Шура зевает и плетется в сторону подъезда. Я включаю сигнализацию и следую за ним, думая о том, что с такой охраной мне точно сам черт не страшен. Квартира выглядит пустой и покинутой. Наемник некоторое время наблюдает, как я глажу стены коридора, причитая о том, что это не навсегда, и скоро мы снова будем вместе. Крутит пальцем у виска, присвистывая, и шлепает на кухню. Я оставляю рюкзак в студии и иду за Шурой, который по-хозяйски роется в ящиках. Последние два дня Волков здесь не живет, поэтому холодильник почти пустой. Но мы все равно умудряемся сделать несколько бутербродов и молча жуем в ожидании прихода Дубина. — Ты не говорил Олегу? — спрашиваю, нарушая тишину. — А смысл? — с первозданной тоской и набитым ртом произносит Шура. — Башку он мне и так оторвет уже. Чего терять-то? — Спасибо, — растроганно говорю я, подвигая ему поближе вазочку с конфетами. — Ты настоящий друг. — Ни за какие коврижки, — бормочет наемник, но от сладкого не отказывается. — Дмитрий должен скоро подойти. Мы договорились насчет условного кода. Три коротких звонка и два длинных. — Мать, ты сериалов пересмотрела? — Это конспирация, ты ничего не понимаешь. — И то верно, — вздыхает Шура и дальше сидит с таким видом, будто пытается понять, где он так нагрешил. Когда раздается первый дверной звонок, мы подскакиваем. Короткий. Оба шепотом отсчитываем еще два таких же и два длинных. Только после этого Шура с видом заправского телохранителя идет открывать. Я семеню следом. Террористов и киллеров в подъезде не обнаруживается, только смущенный и дергающийся от каждого шороха Дмитрий. Жаль парня. Он явно уже записал себя в уголовники. — Проходите, — говорю я, отпихивая в сторону Шуру, который пристально осматривает Дубина. Шепотом прошу: — Прекрати спектакль, человек и так нервничает. — Я тебя охраняю, — таким же шепотом огрызается наемник. — Вряд ли он пришел, чтобы меня застрелить. — Чего это вряд ли? Я бы, например, тебя с удовольствием застрелил. Шикнув на него, поворачиваюсь к замершему на пороге Дубину. Улыбаюсь. Рядом скалится Шура. Не подозрительно от слова совсем. Окинув нас безнадежным взглядом, Дмитрий заходит и закрывает за собой дверь. Щелканье замка звучит набатом. — Чайку? — любезно предлагаю, указав в сторону кухни. — Кофе? Бутерброды? Нет? Ну хоть конфетку? — Чай, если можно, — говорит Дубин, осознав, что от меня так просто не отвязаться. Я иду на кухню и завариваю сразу большой чайник, прихватываю кружки, доверяю Шуре вазу с конфетами и веду обоих парней в студию. На мольберте вместо холста закреплен большой лист ватмана. Пристроив ношу на ближайшей тумбочке, разливаю чай, раздаю кружки и берусь за фломастер. — Начнем? — бодро спрашиваю, улыбнувшись. Я, конечно, ничего не утверждаю, но мой энтузиазм их вроде бы пугает. — Для начала предлагаю выделить нескольких подозреваемых, — продолжаю, повернувшись к листу. — Я голосую за Гречкина старшего. Еще идеи? — Пиши горничную, — командует Шура. — Она грохнула хозяйку, а Гречкин в отместку замочил ее. Отличная версия. Пожав плечами, записываю еще один вариант. — Нужно проверить охранников и возможных конкурентов Гречкина по бизнесу, — подает голос Дмитрий, встав от нас как можно дальше. — А что, отдел, который этим занимается, версии вообще не прорабатывает? — спрашивает наемник, одним тоном давая понять, что он думает про родную полицию. — Нет, — помедлив, отвечает Дмитрий, спрятав взгляд. — Они… сосредоточились на Чумном Докторе. Скажи, Ася… А что сам Чумной Доктор об этом думает? — Откуда ж мне знать? — легкомысленно заявляю, добавляя на ватман охранников и возможных конкурентов по бизнесу. — Ася, не нужно, — просит Дубин. — Я знаю, что это Разумовский. — Не понимаю, о чем вы, — улыбаюсь, рисуя на листе небольшой орнамент. — На мне нет жучков. — Совершенно не понимаю, о чем вы, — улыбаюсь еще шире. — Ася, я был в башне во время задержания и все видел. И участвовал. Если растяну губы еще чуть-чуть, то точно лицо треснет, поэтому вздыхаю и голосом стараюсь передать, насколько мне жаль, что мы не можем говорить до конца откровенно. — Дмитрий… Вот вообще не понимаю, о чем вы. — Хорошо, — кивает он. — Ася, как вы думаете, что бы сказал Чумной Доктор? — Что кто-то очень неумело пытается сыграть на его возвращении, — с готовностью отвечаю я. Дальше мы продолжаем прорабатывать версии, больше не касаясь темы Чумного Доктора и Разумовского. Учитывая, что отдел, который занимается этим делом, информацией делиться не спешит, у нас есть только догадки, которые даже уликами нельзя подкрепить. Каждого подозреваемого мы скрупулёзно обсуждаем, ищем информацию в интернете и оцениваем вероятность причастности к убийству. Пока из всего списка Гречкин старший кажется самым подходящим кандидатом. Но над смертью горничной тоже надо подумать и разузнать, как все было. Решив, что нужно как можно быстрее осмотреть место преступления, мы договариваемся быть на связи и расходимся. Дубин покидает мое логово первым, я и Шура еще несколько минут топчемся в коридоре, чтобы не засветиться перед камерами с полицейским. На всякий случай. В конце концов, я запираю свою чудесную квартирку, и мы направляемся к машине. Возле башни нас ждет сюрприз. Точнее, майор. Он как раз собирается покинуть территорию, когда замечает мою машину. Останавливается и ждет.
— Ему заняться нечем? — бормочет Шура, нахмурившись. — Очевидно. Я паркуюсь прямо возле майора и выхожу из машины. Наемник быстро выбирается следом и становится рядом со мной. Все шутливое настроение и напускное раздолбайство он вмиг растерял, выглядит серьезным и собранным, готовым стрелять. Гром подходит, окидывает нас удивленным взглядом. — Мальвина и Артемон? — интересуется он, усмехнувшись. Хочу возмутиться, потом представляю, как это выглядит со стороны. С досадой дергаю себя за один из хвостиков и произношу: — Смешно. — Всю ночь репетировал, — говорит майор. На пару секунд даже предстает передо мной чуть меньшей занозой в заднице. — Что вам нужно? — спрашиваю, спиной опираясь на машину. Синяки, к счастью, почти сошли. Гром смотрит в сторону Шуры. — А это кто? — Мой телохранитель. — Он? — удивленно уточняет майор. Наемник фыркает. — Вот тело, — говорит Шура, обводя меня рукой. — Буйное, кстати. Я его охраняю. Все сходится, гражданин начальник. Спасибо, что хоть не «слышь, ты, мент» и далее по списку. Собираюсь повторить вопрос о целях пребывания майора на враждебной территории, но он меня опережает: — Зачем тебе телохранитель? — Журналистов пугаю, — с готовностью впрягается Шура. — Сергей нервничает из-за недавнего нападения, — отвечаю я, не обращая на него внимания. — Лучше бы ты нервничала из-за наличия Чумного Доктора в кровати, — мрачно говорит майор. — Поэтому пока я буду ходить с телохранителем, — с нажимом продолжаю, решив проигнорировать выпад. — Так что вам нужно? Если опять по поводу Разумовского, то можете списать мои показания из предыдущего протокола. Не знаю, не видела, все время вместе. — Не из-за него, — цедит Гром, не оценив шутку. — Вчера твоя соседка снизу звонила и жаловалась, что в твоей квартире кто-то шумит и громко топает. Ой, достала. С ней по два раза в месяц приключается приступ околостарческого маразма. Постойте-ка. — Звонила участковому, — продолжает майор. — Тот пришел, стучал, но в квартире никого уже не было, все тихо. — Странно, — бормочу я. — Меня никто не уведомлял. — Участковый у вас… — От балды работает, знаю. Но вы-то здесь при чем? — Я же говорил, что слежу за вашей парочкой, — напоминает Гром. — С участковым тоже договорился. — Я на вас жалобу напишу, — предупреждаю, впрочем, без особой злобы. — Пиши. Только проблема-то в другом. — В другом, — соглашаюсь и открываю дверцу машины. — Спасибо, что предупредили. Всего доброго, майор. Мы с Шурой забираемся в салон, и я вставляю ключ. Наемник ждет, пока мы отъедем от Грома и направимся в сторону парковки Vmeste. Только потом спрашивает: — Волков же вчера не ночевал там? — Не ночевал. — Интересненько. Еще как. Шура сохраняет серьезный и сосредоточенный вид до тех пор, пока мы не заходим в башню. Там вся безалаберность возвращается, и он виснет на перилах лифта, сетуя на свою горькую долю. Дождавшись, пока он выйдет на тринадцатом этаже, который стал временным пристанищем для наемников, обретающихся в башне, я машу ему рукой и еду дальше. По пути размышляю, как удобно иметь столько пустого места на работе. В офисе царит полумрак. Я собираюсь попросить Марго включить побольше света, но замечаю фигуру, сидящую на полу перед диваном, скрестив ноги. На журнальном столике несколько бутылок то ли вина, то ли еще чего. Спасибо, что хоть стакана два. — Что празднуем? — спрашиваю, подходя ближе. — И где Волков? — Леша. И он на кухне, — сообщает Сережа, разглядывая жидкость на дне своего стакана. — А чего не позвали? Суровая мужская тусовка? Так предупредить надо было. Я могу смыться еще на пару часов. Или вы уже отчаялись найти наркоторговца и меня поминаете? — Не шути так, — мрачно просит Разумовский, не поднимая взгляда. Что-то не в порядке. Теперь я это точно понимаю. Скинув кроссовки, присаживаюсь перед Сережей и пытаюсь заглянуть ему в глаза. Бесполезно. А Леха не хочет вернуться вот прямо сейчас и на правах наиболее стойкого и прагматичного человека объяснить мне, что происходит? Нет? Что, совсем нет? Печально. — Что случилось? — мягко спрашиваю я, пытаясь забрать у Разумовского полупустой стакан. Не отдает. — Сереж? Он поднимает голову и смотрит на меня. Очень внимательно смотрит, проходится взглядом чуть ли не по всему телу, возвращается к лицу. — Ты очень красивая, — говорит он, вцепляясь в стакан так, будто тот сейчас будет возражать. — И поэтому вы с моим братом решили надраться? — деловито интересуюсь, указав на пустые бутылки. — Я не осуждаю, но могли бы повод повесомее выбрать. Ты, кстати, тоже очень даже ничего. — Нет, не поэтому, — простодушно отвечает Сережа, грустно улыбаясь. — Мы решаем проблемы словами через рот, помнишь? Расскажи, что с тобой, пожалуйста. — Выпьешь со мной? — спрашивает Разумовский и тянется к закрытой бутылке. Отодвигаю ее подальше. — Зря. Хорошее вино. — Вижу. Перед тем, как продолжить пьянствовать, ответь мне. Разумовский вздыхает, словно именно мой отказ присоединиться привел его в то состояние, в котором он сейчас, и ставит бокал на стол. Тихо спрашивает: — Я тебе надоел? — Знаешь, пожалуй, все-таки выпью. Взяв штопор, открываю бутылку и наливаю вино в его стакан. Делаю глоток. Действительно, хорошее вино. Жаль, что ситуацию не проясняет. Возвращаю стакан на место и подсаживаюсь поближе, беру Сережу за руку. — С чего ты это взял? — спрашиваю я, поглаживая большим пальцем костяшки. Разумовский пожимает плечами. Смотрит на меня очень несчастными глазами. Терпеливо жду, не пытаясь его торопить. Судя по количеству выпитого, стадию веселья они с Лешей благополучно миновали бутылку назад и теперь перешли на стадию хандры. Надо было задержаться чуть подольше, чтобы попасть на стадию размышления о смысле жизни и политического несовершенства. — Ты куда-то уходишь второй день, — наконец подает голос Сережа. — И говоришь, что на работу, но на работу не идешь. Я смотрел. — Мы же договаривались, — напоминаю, кое-как скрыв укор в своих словах. — Знаю, но я не сдержал обещание. Видишь? — тихо говорит он, забирая руку. — Я даже такое простое обещание выполнить не могу. И защитить тебя не в состоянии, из-за меня на тебя и напали. Не спорь, — прерывает Сережа мои попытки заговорить. — Ты такая красивая и такая яркая, всегда в центре внимания, и я тебе совсем не подхожу, я это понимаю, знаю, что ты уже жалеешь, что связалась со мной, но… — Сереж, погоди… Он внезапно поворачивается и хватает меня за руку так быстро, что я едва не подскакиваю на месте. — Но я прошу тебя, пожалуйста, дай мне шанс, — отчаянно шепчет Разумовский, поднеся мою ладонь к губам. — Я изменюсь, я что-нибудь придумаю, только не уходи, пожалуйста. — Сережа… — Я все, что захочешь, сделаю. — Он наклоняется и прижимает мою ладонь к щеке. — Мы можем чаще ходить на мероприятия и гулять и видеться раз в неделю, если захочешь. Или вообще не видеться, но звонить друг другу… — Стоп, — прошу я, высвобождая руку. — Послушай меня… — Пожалуйста, — просит он, сгибается еще ниже, ткнувшись лбом мне в бедро. — Пожалуйста, не бросай меня. Просто скажи, что нужно сделать, чтобы ты осталась, и я сделаю. Прошу, я…
— Разумовский, блин! — не выдерживаю и хватаю его за дрожащие плечи, насильно привожу обратно в полувертикальное положение. — Угомонись уже и дай мне сказать! — Я тебе надоел, — утвердительно повторяет он и закрывает глаза. — Ася, умоляю, останься. Если ты устала от меня, то останься хотя бы ради Птицы, я буду меняться с ним, когда ты приходишь… — Нет, я, конечно, накосячила, но не до такой степени. Так. — Щелкаю пальцами у него перед носом. Смотрит на них, как завороженный. — Слушаем и запоминаем. Окей? Отлично. Для начала, завтра утром тебе будет адски стыдно. Готовься. Не перебивай! — Подаюсь вперед и прикладываю к его губам ладонь, которую он тут же целует. — Дальше. Ты мне не надоел. На меня напали не из-за тебя. Ты мне отлично подходишь. Я ни о чем не жалею. Никакие шансы тебе не нужны, очень тебя прошу не меняться и не надумывать себе всякой хрени. Или хотя бы обсуждать ее со мной до того, как пить что-то крепче кефира. Слышишь меня? Эй, прием. Сережа поднимает на меня потерянный взгляд и кивает. Ну, Леша, доберусь я до тебя. Нашел, кого спаивать. Вот Птица, наверно, знатно повеселился, наблюдая за этим цирком. Решив отложить месть на потом, беру Разумовского за руку и тяну к себе. Он с готовностью чуть ли не валится на меня, обнимая и прижимая к себе так, что хрустнул позвоночник. Кажется, в другую сторону хрустнул. Я глажу его по волосам и шепчу: — Я тебе завтра расскажу, куда уходила, ладно? Сережа бормочет что-то неразборчивое. Будем считать это согласием. — Только пообещай не очень громко ругаться, — совсем уж тихо добавляю. Он вроде и не слышит. Отстранившись, прошу: — Посмотри на меня. Разумовский поднимает глаза, полные надежды. — Сейчас ты сходишь в душ и ляжешь спать. Вместе со мной, — говорю я и, взяв его за руки, встаю. Он поднимается, пошатнувшись, кое-как выравнивается. — А завтра мы все обсудим. Хорошо? Вот и умница, пойдем. Вместе мы направляемся в спальню. Сережа честно старается идти прямо, но в итоге мне приходится шагать рядом с ним и следить за тем, чтобы он углы по дороге не сшибал. Пинком открыв дверь, подталкиваю Разумовского внутрь. От греха подальше стаскиваю с него футболку, собираюсь расстегнуть джинсы, но Сережа мои планы нарушает, когда снова лезет обниматься и горячо шепчет, как сильно он меня любит, все сделает ради того, чтобы быть со мной, и все у нас обязательно будет хорошо. — Завтра тебе будет безумно стыдно, — повторяю я, водя рукой по вздрагивающей от каждого касания спине. Разумовский жмется еще ближе. — Я тоже тебя люблю, чудо ты в перьях. Отодвинься на секунду. Улучив момент, стягиваю с него джинсы вместе с бельем. Напрочь игнорируя заманчивые искорки, вмиг появившиеся в его глазах, подталкиваю в сторону ванной. — Руки по швам, — командую, заметив, что он пытается повернуться, чтобы снова меня обнять. — И в душ. Через пять минут приду. Сережа провожает меня грустным взглядом, но слушается. Я же в этот раз направляюсь на кухню, где нахожу своего младшего брата, который беззастенчиво храпит за столом. Пинаю его по ноге и громко требую: — Вставай, пьянь! Леша дергается, поднимает голову и смотрит на меня несколько секунд. Коротко резюмирует: — Я в аду. — Ты себе даже не представляешь, в каком, — ласково сообщаю и за шиворот заставляю малолетнего алкоголика подняться. — Марш в гостевую спальню. — Неа, — заявляет он, отмахиваясь от моей руки. — Не-не-не. Мне к Арине надо. — Не надо, она звонила, сказала, что у подруги переночует. Той плохо. — У Машки, что ли? — У нее. — Бли-и-ин, — расстроенно тянет Леша и теперь уже послушно топает в указанном направлении. — Спасибо мне завтра скажешь, — бормочу я, следуя за ним. Едва мы заходим в гостевую спальню, как брат сразу валится на кровать. — Вы завтра оба у меня на пробежку с Волковым отправитесь, — обещаю я и принимаюсь стаскивать с придурка кроссовки. Снимаю толстовку и джинсы, на большее меня не хватает. Во-первых, лось тяжелый, во-вторых, решаю оставить ему хоть немного достоинства. Я его, конечно, мелкого купала когда-то, но все же. Убедившись, что это пьяное тело дышит, иду проверять другое. В спальне пусто, в ванной все еще слышно душ. Утопился он там, что ли? Вот черт. Вихрем врываюсь в ванную. Фух. Сидит в душевой, прижав колени к груди и уткнувшись в них лбом. Хоть бы дверцу закрыл. Ладно, топить снизу некого. Снимаю носки и осторожно подхожу, чтобы не поскользнуться на пене от геля, выключаю воду. Сережа поднимает на меня сонный взгляд. Протягивает руку. Взяв полотенце, захожу в кабинку и сжимаю его ладонь. Он встает, хватается за дверцу, чтобы не упасть. Внимательно смотрит на меня расширенными глазами, проводит ледяными пальцами по щеке и шепчет: — Настоящая. — Закодирую, — мрачно обещаю, заворачивая его в полотенце. — Мне показалось… — Тебе показалось, — уверенно говорю я и веду Разумовского обратно в спальню. Там он покорно ждет, пока я надеваю на него футболку, даже сам пытается натянуть пижамные штаны. Едва не падает. Ругаясь сквозь зубы, помогаю, чтобы не расшиб себе и без того не очень здоровую голову. Чертов Птица, не мог перехватить контроль и не допустить такого? Или они по очереди квасили? Тогда мне повезло, что последним оказался именно Сережа. — Ложись, — говорю я, сдвигая одеяло. Разумовский послушно забирается на кровать и с щенячьим взглядом спрашивает: — Ты со мной останешься? — В гостевой спит мой брат, а его храпа мне хватило еще в детстве. Ответ Сережу явно не устроил, он забавно хмурится и тянется к моей руке. — Останусь, — отвечаю я и, наклонившись, касаюсь губами его лба. — Ложись. Сейчас приду. Быстро переодевшись и приняв душ, возвращаюсь к кровати. Разумовский к этому моменту уже спит. Поправив одеяло, заползаю на свою сторону, с удивлением сознавая, что у меня действительно здесь есть своя сторона. Глянув на Сережину руку, аккуратно выпрямляю ее, чтобы посреди ночи его не догнала судорога. Утро будет отменное. И я оказалась права. Когда Марго сообщает о том, что Сергей проснулся, я, сидя на кухне, переглядываюсь с Волковым. Вчерашний вечер мы уже обсудили. Разумеется, часть с Сережиной паникой была пропущена. — Ты сильно-то его не стращай, — просит Олег, глядя на то, как я достаю из холодильника минералку. — Я чуть-чуть, — обещаю, прихватив пачку таблеток, стакан и бутылку томатного сока. — Не волнуйся, я на втором отыграюсь. Дойдя до спальни, собираюсь распахнуть дверь и радостно прокричать «Доброе утро», но совесть оказывается сильнее. Прижав минералку к боку локтем, поворачиваю ручку и вхожу. Разумовский, скрючившись, сидит на кровати и держится за голову. Интересно, Птица его уже успел потроллить или спит? При моем появлении Сережа вздрагивает и поднимает затравленный взгляд. Вид у него такой, будто он только что выполз из-под фуры, которая его переехала. — Марго, закрой жалюзи, — прошу я, посмотрев в сторону издевательски яркого утреннего солнца. Ставлю все, что принесла, на тумбочку и усаживаюсь на кровать. Не могу сдержаться и, ухмыльнувшись, протягиваю: — Ну что, граждане алкоголики, хулиганы, тунеядцы? Как самочувствие?
— Хочу провалиться сквозь землю, — хрипло шепчет Сережа, опуская глаза. — Это никогда не работает, — радостно сообщаю и беру бутылку с минералкой. — Держи. — Я… — Ты сидишь и молча пьешь, — строго говорю я, всовывая бутылку ему в руку. Беру три таблетки и жду, пока он сделает несколько жадных глотков. — Теперь это. Давай-давай, поможет. Сережа слушается, а я наливаю в стакан томатный сок. Разумовский смотрит на него так, будто ему предлагают выпить мышьяк. — Поверь мне на слово, легче будет, — говорю я. — Ася, мне… — Тебе очень жаль, ты не хотел, зря накрутил себя, надо было сразу со мной поговорить, — предполагаю и снова протягиваю ему стакан. Сжавшись, он берет его и немного отпивает, лишь бы на меня не смотреть. — Да, кстати. Повторим пройденный материал? — Что? — испуганно переспрашивает Сережа. — Давай по пунктам? Ты мне не надоел, — перечисляю, загибая пальцы. — Я не жалею о том, что мы вместе. Также не собираюсь от тебя уходить. А еще люблю тебя, дурака, и тараканов твоих тоже. Ничего не забыла? С каждым пунктом Сережа все больше сгибается, будто они бьют его по спине как камни. Видимо, вспоминает детали вчерашнего рандеву. Еще немного, и он утопится в томатном соке, хоть там и осталась всего половина. — Прости меня, пожалуйста, — слабым голосом просит он, зажмурившись. — Я так виноват перед тобой. — Успокойся, — уже мягче прошу, забираю у него стакан и ставлю на тумбочку. — Все нормально. Правда. Тошнит? Болит что-нибудь? Разумовский мотает головой. Не выдержав разнесчастного вида, забираюсь с ногами на кровать и осторожно обнимаю его. — Давай в следующий раз вместе пить? — предлагаю я, прижимая к себе сгорбившееся тело. — Зачем? — тихо спрашивает он. — Чтобы не пропустить тот момент, когда можно будет перенести вечеринку в горизонтальную плоскость, — с готовностью поясняю, целуя рыжую макушку. — Ты правда не злишься? — робко уточняет Сережа, пристроив голову у меня на плече. — На тебя? Нет. Вот Птица куда смотрел? — Его вчера не было. А я… — А ты вроде гений, но иногда таким глупым бываешь. Теперь иди в душ. Я разбужу Лешу и буду ждать тебя на кухне. Главное, не сверни по дороге в винный погреб. — Насколько долго ты будешь мне это припоминать? — обреченно спрашивает Сережа, отстраняясь. — Долго, любимый, очень долго. А когда стану старой, и у меня начнется склероз, я запишу события вчерашнего вечера, заламинирую и поставлю в рамочку на самое видное место. Страшно? — Очень, — подтверждает Разумовский. — А еще буду рассказывать об этом внукам. Всем. — У нас будут внуки? — Штук десять. Только сначала желательно пожениться и завести детей. Если первый пункт пропустить можно, то второй вряд ли. Не завидую я тебе, короче. В душ давай, птичка-перепил. Жениться потом пойдем. — Правда пойдем? — уточняет Сережа, покраснев. — Конечно, пойдем, нам же внуки нужны. — Я встаю и сую ноги в тапочки. — Кофе сделать? — Сделай, пожалуйста. А… Ты… — Он тоже поднимается и становится рядом, нервно заламывает пальцы. Почти даже не шатается. — Ты бы согласилась? — Спроси меня через пару-тройку месяцев, если в живых останемся, — говорю я и машу в сторону ванной. — Тогда, наверно, соглашусь. Где ж я еще найду такое счастье в двойном объеме? Кофе черный или как обычно?