Часть 33
Утром Олег наглядно доказывает, что он не волк, а самая натуральная сволочь, потому что будит меня на рассвете, чтобы отправиться на пробежку. Разумовский тоже просыпается. Сидя в кровати и нахохлившись, будто разбуженный воробей, он сонно наблюдает за моими ползаниями по комнате в попытках одеться, а заодно собрать себя в кучу. Волков с усмешкой предлагает ему присоединиться. Расслышать ответ мне не удается, Сережа падает обратно на подушку и натягивает одеяло на голову, попутно что-то бурча. Я подумываю послать пробежку куда подальше и последовать его примеру, но здравый смысл и серьезный взгляд Олега побеждают сообща.
На улице оказывается довольно холодно, поэтому мне приходится вернуться за толстовкой. Разумовский на звук даже не оборачивается. Последний раз позавидовав тому, что ему не надо тренироваться, дабы в случае чего дать деру от Птицы, я возвращаюсь на улицу. Ладно, согласна, поводов для зависти тут нет особо.
— Готова? — спрашивает Олег, окинув меня насмешливым взглядом.
— Нет, — зеваю и поправляю капюшон.
— Тогда вперед.
Мне хочется запустить в него старой пепельницей, но вместо этого шагаю следом за ним к воротам.
До озера мы добегаем почти без проблем, я успеваю только немного запыхаться и снимаю толстовку, завязав ее вокруг пояса. Прислонившись к ближайшему дереву, наблюдаю, как красиво отражается утреннее солнце в воде. Идиллию рушит Олег, который требует показать ему, чему меня научил Дима. Проклиная болтливость старшего брата, отлипаю от ствола и встаю в стойку. Неправильную, судя по поднявшимся бровям Волкова. Он в принципе остается не очень довольным демонстрацией. Я прямо вижу по его лицу, как он в уме подписывает смертный приговор моему свободному времени.
Добежать до озера было легко, а вот вернуться обратно уже гораздо сложнее. Недалеко от нашей улицы мне приходится сдаться и попросить пощады. В итоге до дома мы доходим шагом. Я с подозрением поглядываю в сторону Волкова, который даже почти не запыхался. Что не так с этим человеком?! Пулю не так давно получил он, а еле тащусь я. Вселенская несправедливость.
Отправив Олега в пристройку, сама забираю из комнаты вещи и иду к дому, чтобы принять душ там. На ступеньках меня встречает Леша и крутит пальцем у виска. Здесь я вынуждена с ним согласиться, поэтому молча прохожу мимо.
— Доброе утро, пап, — громко здороваюсь, проходя мимо кухни, где замечаю силуэт отца.
Он даже выглядывает в коридор, видимо, не поверив своим ушам. Удивленно спрашивает, чего так рано. На ответ о пробежке повторяет Лешин жест. Игнорируя его, иду прямиком в душ.
— Твой хахаль блинчики-то ест? — кричит папа, пока я еще не успеваю скрыться за дверью.
— Ест, — коротко отвечаю, вползая в ванную.
— А второй?
— И второй.
Есть еще третий, который питается концентрированной злостью и пакостями, но о нем сейчас думать не хочется. Я выглядываю из ванной и спрашиваю:
— То есть тебя не смущает, что у меня их может быть два?
— Да хоть четыре, — бормочет папа, перемешивая тесто в миске. И уже тише добавляет: — Главное, чтобы никого из них Андреем не звали.
На это мне сказать нечего, поэтому просто закрываю дверь и лезу в душ.
Вернувшись в пристройку, застаю Сережу и Олега сидящими на диване и о чем-то разговаривающими. Хочу тихо ретироваться, но меня уже заметили, и диалог прерывается. Разумовский встает, целует меня в щеку, приглаживает мокрые после душа волосы.
— Еще какая-нибудь дрянь снилась? — спрашиваю, рассматривая синяки под любимыми глазами. Сережа качает головой и собирается что-то сказать, но я предупреждаю: — Если сейчас будешь извиняться, то попрошу Олега в следующий раз на пробежку вытащить тебя.
Разумовский в притворном ужасе округляет глаза и делает вид, что закрывает рот на замок.
— Вот и правильно, — подвожу итог, поцеловав его. — Пойдемте завтракать. Сереж, ты все еще хочешь к озеру?
Увы, но хочет. Мне этого чудесного места на сегодня хватило по самое некуда, но отказать ему не могу. Достаточно взглянуть в эти невозможные синие глаза, в которых при упоминании озера загораются искорки нетерпения, и я готова повторить свой забег. Радует только то, что на сей раз можно взять машину. В поездке к нам присоединяются Дима с Сашей, и после завтрака Олег с моим старшим братом радостно грузят в багажник рыболовное снаряжение.
— Сказать им или не надо? — произносит Леша, наблюдая за сборами и попутно дожевывая блинчик.
— Не надо, — отзываюсь я.
В нашем озере и рано утром-то поймать что-то сложно, а уж в это время вообще на грани фантастики. Брат пожимает плечами и уходит с крыльца, залипая в телефон. Мама с Полиной к завтраку не спускались. У первой нет никакого желания вставать раньше двенадцати дня, а вторая, скорее всего, отсыпается после вчерашнего. К лучшему, наверно. Я сажусь за руль и жду, пока все займут свои места. Даже стараюсь не замечать, как Разумовский тайком фотографирует меня на мобильник. Уже возле озера честно стараюсь не скрипеть зубами от злости, пока Олег с Димой выбирают место, где лучше остановиться. Под конец я уже собираюсь выкинуть их там, где придется, но они все-таки находят «отличную точку». Заглушив двигатель, отстегиваю ремень безопасности и, вытащив ноги из машины, смотрю как Олег с Димой устраиваются на берегу, пробуют пальцем ветер и перебирают банки с наживкой. Саша стоит рядом, выражение лица у него еще более скептическое, чем мое.
— Прогуляемся? — предлагает Разумовский, обойдя машину, и подает мне руку.
— С удовольствием.
Я кидаю ключи Саше, выбрав его самым адекватным, и с помощью Сережи окончательно выбираюсь на улицу. Вдвоем мы неспешно прохаживаемся вдоль озера, огибая деревья и особенно большие заросли камышей. Я специально искала место с этой стороны, потому что здесь берег не особо приспособлен для семейного отдыха, и большинство людей не привлекает. Где-то далеко слышатся счастливые детские и не очень вопли и смех, но за все время прогулки мы наткнулись лишь на одну пожилую пару, и никакого внимания старики на нас не обратили.
— Тебе здесь нравится, — говорю я, разглядывая Сережу, который мнется возле воды.
— Да, — отвечает он, хоть мое утверждение и не было вопросом. — Здесь тихо. И почти никого нет. Спасибо, что выбрала именно эту сторону.
— Эта моя любимая.
Судя по лицу, Разумовский мне не верит и, собственно, правильно делает. Когда я сюда приезжала раньше, то останавливалась на другом берегу, где много людей, шумно, ярко и можно вдоволь поплавать и позагорать. Последние два пункта не в нынешнее время года, естественно. Но мне совсем не хочется, чтобы он сейчас опять чувствовал себя виноватым, думая, что ущемляет меня в чем-то. Я готова променять все те тусовки на той стороне озера на еще хотя бы часик, проведенный здесь с ним.
— Давай, — зову я, становясь на плоский и достаточно широкий камень, и протягиваю Сереже руку.
Он без вопросов цепляется за мою ладонь и делает шаг вперед. Такое доверие подкупает и даже немного обескураживает. Как и все в нем. Он придвигается еще ближе, неуверенно глянув себе под ноги, но камень достаточно большой, чтоб спокойно стоять могли оба. Сережа поднимает голову и улыбается, гладит меня по щеке. Я прикрываю глаза, наслаждаясь прикосновениями, от которых перехватывает дыхание, и кажется, что каждая клеточка в моем теле расслабляется и тянется к нему навстречу. Что не очень кстати сейчас, потому что при любом неверном движении мы рискуем свалиться в воду. Но я все равно обнимаю его, с готовностью подставляя лицо под легкие поцелуи. К счастью, мы не очень далеко ушли от машины, и если свалимся, то не успеем сильно продрогнуть. Когда его губы скользят по моей шее, задерживаются на месте оставленного им следа, я готова признать, что не против раннего открытия купального сезона.
Но хорошо, что в нашей паре есть тот, кто обладает здравым смыслом. Плохо, что это не я. И что у нас, по факту, не пара, а трио. Сережа отстраняется, смотрит под ноги, двигается, чтобы стоять на камне тверже. Только после этого снова обнимает меня, попутно отстраняя чуть в сторону, дабы я точно не навернулась в воду.
— Хочешь вернуться? — тихо спрашивает он.
— Совершенно точно нет, — выдыхаю ему куда-то в шею. — Мне и здесь хорошо. Ты рядом, вокруг почти тишина, никто над ухом не зудит.
У Сережи вырывается нервный смешок, и он виновато бормочет:
— Кстати об этом.
Ну да. Обязательно найдется ложка дегтя. С перьями.
— Что там у него? — интересуюсь, поглаживая Разумовского по спине.
— Думаю, он был бы не против взять контроль ненадолго.
— И что за злодейский план он собирается воплощать в пригороде?
— Ничего такого вроде, — неуверенно произносит Сережа, пожимая плечами. — Птица просто говорит, что это будет честно. Мне кажется, он не прочь провести с тобой немного времени. И-и-и конкретно сейчас он смотрит на меня очень враждебно.
— Окей. Давай только отойдем от воды, — предлагаю я, отстранившись.
— Он не станет тебя топить, — хмурится Разумовский, но все равно помогает мне сойти с камня.
— Я не этого опасаюсь, милый. Но мы с ним еще не дошли до той стадии отношений, когда мне будет комфортно стоять с ним рядом так, как с тобой.
— К-конечно, я понимаю, — спешно заверяет меня Сережа.
Мы отходим дальше и еще немного прогуливаемся вдвоем вдоль берега. В конце концов, Разумовский останавливается возле большого валуна и вопросительно смотрит. Я киваю, и пока они с Птицей о чем-то переговариваются у себя в голове, забираюсь на камень, чтобы лучше рассмотреть противоположный берег. Эх, сейчас бы поплавать! Но в такое время года это, конечно, плохая идея. Я подхожу чуть ближе к краю, наклоняюсь, разглядывая относительно спокойную водную гладь. Поворачиваю голову и встречаюсь с внимательными желтыми глазами. Птица, прищурившись, требует:
— Отойди от края.
— Здесь не скользко, — оправдываюсь, указывая себе под ноги. Секунду, зачем я вообще оправдываюсь?
— Отойди от края, — повторяет он, медленно и четко выговаривая слова, и каждое сочится просто ледяной злостью.
Ну вот, только появился, а уже страху нагнать пытается. Довольно успешно, кстати.
— Не занудствуй, — прошу я, но все-таки делаю шаг назад. — Лучше ко мне иди.
Птица подходит ближе и становится прямо перед камнем, смотрит вверх.
— Если я сейчас поднимусь, ты будешь добираться до берега вплавь. Спустилась. Сейчас же.
— Неужто волнуешься за меня? — уточняю, пытаясь ничем не выдать желание улыбнуться этому факту.
— Если ты свалишься с воспалением легких, твой чудо-мальчик своими истериками сорвет мне все планы. А если загнешься от этого… Знаешь, стой там. Я его успокою, в конце концов. Можно еще шаг вперед.
Закрыв лицо рукой, я тихо бормочу пару чуть слышных ругательств в его адрес.
— Что? — переспрашивает Птица.
Отхожу от края окончательно и сажусь на валун так, чтобы быть подальше от воды.
— Ничего, реальность в глаз попала.
— Сколько проблем бы сразу ушло, — мечтательно вздыхает Птица, прислоняясь к камню плечом.
Действительно.
— У тебя сегодня хорошее настроение? — спрашиваю спустя несколько минут молчания. Один раз мне даже приходится повернуться, чтобы проверить, не смылся ли он куда.
— Не думай, что знаешь меня, — холодно бросает Птица, не глядя на меня.
— Я и не знаю, — вздохнув, признаюсь и укладываюсь на камень животом вниз. — Поэтому задаю вопрос.
Он отлипает от валуна и становится прямо. Теперь я понимаю, что мы оказались непозволительно близко друг напротив друга, и пытаюсь чуть отползти назад так, чтобы заметно не было. Птица приподнимает бровь, наблюдая за моими ерзаниями. Признав поражение, кладу подбородок на сложенные руки и очень стараюсь не отводить взгляда от жутковатых глаз напротив.
— Все идет по моему плану, — наконец заявляет он, протягивая вперед руку. С замиранием сердца наблюдаю, как пальцы подцепляют прядь моих волос и сначала накручивают насколько хватает длины, а затем расслабляются, и так по новой. — Скоро очередная мразь перестанет отравлять наш город.
— Надеюсь, без жертв? — тихо спрашиваю, подавляя очередное желание отползти назад.
— С нашей стороны — без, — заявляет Птица, как-то отстраненно усмехнувшись.
— А со стороны упомянутой мрази?
— Это тебя волновать не должно, — отрезает он, легонько дернув за прядь.
— Но меня волнует. Просто ответь: будет так как с Зильченко и его семьей?
— С Зильченко была другая стратегия.
— Какая же?
Птица оставляет в покое мои волосы и складывает руки на камне, кладет на них подбородок, полностью отзеркалив меня. Смотрит. Очень внимательно и очень… крипово, как бы сказал Леша. Впрочем, мой младший брат Птицу обожает, так что он бы про него такое не выдал.
— Разве мы уже на той стадии отношений, когда я объясняю тебе свои замыслы? — спрашивает он, разглядывая мое лицо.
— Я думаю, мы перешли на эту стадию, когда я вступилась за тебя в участке, — тихо говорю, поздравляя себя с отсутствием нервной дрожи в голосе.
— О, душа моя, ты вступалась вовсе не за меня.
— Слушай, я просто пытаюсь понять. Не отталкивай.
— Смешно, — протягивает Птица, но по глазам видно, что ни черта ему не смешно.
Моим первым порывом сейчас является позвать Сережу и сказать, что все, нагулялись. Но если я хочу быть с Разумовским, мне придется научиться жить и с этим. Нет. С Птицей. Научиться жить с Птицей, никаких этих больше. А заодно заставить его научиться жить со мной. Боже, почему все так через задницу вечно? Идеальный парень, красивый, умный, добрый, заботливый, отзывчивый. И что в итоге? В итоге два в одном, только второго я не просила.
Мне эта ситуация напоминает фрагмент из мультика про Лило и Стича, где девочка молит небеса послать ей друга, а получает агрессивное чудище.
Я приподнимаюсь и протягиваю в сторону Птицы сжатый кулак с оттопыренным мизинцем.
— Мир? — предлагаю, выдавив улыбку.
Он разглядывает мою руку так, будто сейчас откусит мне ее. Не дождавшись ответной реакции, сама беру его ладонь, сгибаю в кулак все пальцы, кроме мизинца. Цепляю его своим.
— Мир? — повторяю, глядя в ничего не выражающие желтые омуты.
— Твой чудо-мальчик у себя в голове сравнивает тебя с утренним солнцем, — говорит Птица, пропуская предложение мимо ушей. — Я с ним согласен. Ты раздражаешь абсолютно так же, если не сильнее.
Какая прелесть. Это самое милое, что мне когда-либо говорили. А, нет, показалось.
— Может, все-таки мир? — уже без особой надежды выдавливаю я, чуть сжав его палец.
Он наклоняет голову, откидывая волосы со лба. Смотрит на меня, прищурившись. Явно ищет подвох. В конце концов, освобождает свой мизинец, а я не пытаюсь его удерживать. Попытка была неплоха. Для какой-нибудь романтической мелодрамы сгодилась бы. Я возвращаюсь в прежнюю позу, но на сей раз кладу на руки не подбородок, а щеку, чтобы иметь возможность смотреть в сторону озера.
— Зильченко со своей семьей был точкой невозврата, — внезапно говорит Птица, снова прислоняясь к камню плечом. — После их сожжения большинство обычных людей отвернулись от Чумного Доктора. А вот шпана, недостойные, кровожадные мрази, которые только и ждали повода, чтобы устроить в городе разгром… Когда я бросил клич, они ответили и вышли бесчинствовать на улицы. Беспорядки, взрыв в полицейском участке. Еще немного, и в город ввели бы армию, чтобы она очистила его от этой кучи бесполезного мусора. Но все пошло несколько не по плану.
— Так себе план, — честно сообщаю, снова повернувшись к нему.
— Я не спрашивал твоего мнения, — холодно отрезает Птица.
— Знаю. Извини, вырвалось. Но давай в этот раз будем действовать не так радикально? Я не хочу, чтобы вас с Сережей снова упекли в психушку и мучили там. Знаешь, если когда-нибудь поджаришь доктора Рубинштейна, я поворчу чисто для проформы.
— Учту, — фыркает Птица и отходит от валуна. Оборачивается. — Пойдем. Мне надоело здесь торчать.
— Спуститься поможешь? — интересуюсь, поднимаясь на ноги.
Он осматривает камень, оценивая расстояние от верха до земли. Отворачивается.
— Сама слезешь.
Не очень-то и хотелось.
— Ты слишком много времени проводишь с Волковым, — говорит Птица, когда я нагоняю его.
— Чего?
От неожиданности даже спотыкаюсь. Он замедляет шаг.
— Это не мои мысли, — довольно сообщает, ухмыляясь. Смотрит в сторону. Оскал становится еще довольнее. — Твой драгоценный Сережа так переживает.
— О чем? — тупо спрашиваю, пытаясь не отставать.
— Ну как же? Сильный, уверенный в себе Волков. Не чета слабому дрожащему мальчишке, а?
Птица игриво и одновременно жутко стреляет глазами в мою сторону и смеется, ситуация его совершенно точно забавляет. Мне она забавной не кажется, потому что судя по ужимкам пернатого, Сережа рядом.
— Я люблю этого мальчишку, — угрюмо сообщаю, поравнявшись с ним. — И он совсем не слабый.
Пернатый снова тихо смеется, но никак не комментирует мое заявление. А я вот теперь не могу отделаться от мыслей.
— Птиц, — неуверенно зову, глянув на него. — Ты не врешь? Сережа действительно беспокоится из-за Олега?
— Я тебе никогда не вру, душа моя, — со смешком напоминает он. Поворачивает голову в сторону, некоторое время слушает. Закатывает глаза в раздражении. — Он не сомневается в вас с этим наемником. Только в себе. — Птица отмахивается от кого-то. — Умолкни. Он не думает, что ты пойдешь изменять ему. Но не может перестать ныть о том, что ты поймешь, какой же он никчемный на фоне идеального Олега, и бросишь его.
— Идеальный Олег? — уточняю, решив, что ослышалась.
— Сережа боготворит его чуть ли не с первого дня. Не удивляйся.
— Я не брошу его. Сережа не никчемный, он самый лучший. Не говори так о нем.
— Эти слова не мне принадлежат, душа моя, — с какой-то не очень веселой усмешкой говорит Птица. — Волков тренирует тебя, чтобы противостоять мне, хм?
— Чтобы я могла постоять за себя, если тебе придет в голову от меня избавиться радикальными методами. Я не думаю, что ты станешь это делать, — быстро добавляю, видя, как он дергается и с какой злостью поворачивается. — Я верю твоим обещаниям. Просто на всякий случай. Он не настраивает меня против тебя. Об этом можешь даже не волноваться.
Ведь ты и сам неплохо справляешься.
Мы возвращаемся к машине в молчании, но на сей раз оно мне кажется не таким тягостным, как раньше. Может, конечно, я хочу верить в то, чего нет. А может, просто не могу перестать думать о том, что сказал Птица о Волкове и Сережином беспокойстве. Нет, я знала, что уверенности в себе у Разумовского с гулькин нос, но чтобы настолько?
Дима с Олегом ожидаемо ничего не поймали. Вина за провал была благополучно возложена на некачественное рыболовное снаряжение и «не сезон». Пока они грузят свои удочки и прочий скарб в багажник, я исподтишка поглядываю на Птицу, который, видимо, уходить в тень пока не собирается. Если бы здесь был только Волков, я бы не дергалась, но Дима с Сашей могут легко догадаться, что с Сережей не все нормально. Подумываю намекнуть об этом, но все уже рассаживаются по местам. Олег задерживается, но я машу рукой. Не станем же мы здесь устраивать разбор полетов. Птица направляется к переднему пассажирскому креслу, застывает и несколько секунд смотрит на меня поверх машины. Молча сажусь в салон, он присоединяется.
— Пристегнись, — прошу я, заметив, что пернатый делать этого даже не собирается.
Почему пернатый? Олег упоминал перья из кошмаров Сережи, конечно, но… Надо будет написать его портрет с уточнениями от него самого. Каким он видит себя в голове.
— Заело, — с притворным сожалением сообщает Птица, едва притронувшись к ремню.
— Давай помогу, — очень мрачным тоном предлагает Волков, сидящий позади.
— Не надо, — быстро говорю, поймав хищный блеск, промелькнувший в желтых глазах. — Этот ремень периодически выеживается, но у меня получается с ним справляться.
Птица поднимает брови, глядя на то, как я лезу через него, чтобы схватить ремень. Главное удержаться и не свалиться к нему на колени. Вот смеху-то будет. Обхохочешься.
— Получается с ним справляться? — повторяет он, наклонив голову набок.
— Пытаюсь, — честно отвечаю. И далеко не про ремень.
— Осторожнее, — предупреждает Птица, схватив меня за локоть, когда я чуть не соскальзываю на сидении. — Мы же не хотим, чтобы ты покалечилась, душа моя.
— Взаимно, — бормочу я, вставляя ремень в паз.
Пернатый наблюдает за моими действиями, тихо смеется. Мне даже кажется, что почти без злобы. Конечно, просто кажется, но я все равно улыбаюсь, на этот раз не в пространство, а ему.
— Ребят, с вами все нормально? — спрашивает Саша, когда наша игра затягивается.
— Ну, не нас рыба вокруг пальца обвела, — хмыкаю я, тоже пристегиваясь, и завожу машину.
— Да иди ты, — беззлобно бурчит Дима.
— Ася, — зовет Волков. — Все точно нормально?
Нет. Или да. Черт его знает.
— Все хорошо, — заверяю его.
Птица складывает руки на груди и отворачивается к окну. Никаких провокаций или странностей от него больше нет до самого дома. Я также передаю управление Олегу, чтобы открыть ворота, и пернатый покидает машину вместе со мной. Помогать мне не кидается, стоит рядом, пока я держу одну створку. Все даже почти хорошо, но ровно до того момента, как во двор выходит Полина. Заметив нас, она решительным шагом направляется в нашу сторону.
— Ты, — бросает она, обращаясь к Птице. — Пойдем со мной. Поговорить надо.
Боже. Я холодею от осознания. К Сереже. Она думает, что общается с Сережей! Пернатый без вопросов идет за ней к беседке. Бросив створку, собираюсь догонять, но сестра оборачивается и предупреждает:
— Наедине.
Проклятье! Она же легко поймет, что это не Сережа! Может, просто спишет на стресс? А желтые глаза? Врожденный дефект, Разумовский так объяснял сначала смену цвета.
— Все нормально? — спрашивает Волков, выходя из машины.
— Нет, — качаю головой, наблюдая, как к Полине и Птице по дороге присоединяется Леша. — Нет, Олеж, мы обречены.