Часть 30
Вернувшись в башню, Птицу я не обнаруживаю. Сережу, впрочем, тоже. Время специально было рассчитано с запасом, поэтому пока не пытаюсь найти кого-то из них и иду снова в душ. В офис возвращаюсь, уже высушив волосы и полностью одевшись. Разумовский, держа банку газировки в руках, ходит туда-сюда мимо рабочего стола, и это правильный Разумовский, которого легко узнать по дерганным движениям. И да, правильный Разумовский, находясь глубоко в своих мыслях, частенько не сразу замечает, что в помещении он не один.
Хотя, он почти никогда не бывает один.
— Доброе утро, — говорю я, замедляя шаг.
Сережа вздрагивает, и остается только порадоваться, что банка закрыта, иначе вся газировка была бы на нем. Остановившись, он улыбается.
— Доброе утро, Ася, — произносит Разумовский, наблюдая за моим приближением.
— Готов? — спрашиваю, чмокнув его в щеку. — Лучше выехать пораньше на случай пробок.
— Да, я… А мне нужно переодеться? — уточняет Сережа.
— Ты мне скажи, — бормочу я, осматривая его с ног до головы. Вроде все как обычно, толстовка, джинсы, кеды. Или все-таки умудрился вылить на себя напиток? Да нет, банка закрыта.
— Я просто не знаю, как будет лучше. Это встреча с твоим братом. Может, больше подойдет что-то официальное?
— Милый, ты не первый раз встречаешься с кем-то из моей родни. Это раз. Поезжай так, если тебе будет комфортно. И если Дима попробует возмутиться, что вообще вряд ли, или пошутить по этому поводу, я выкину его из машины на каком-нибудь мосту. Договорились?
— Ты ведь не станешь на самом деле высаживать его на мосту? — с подозрением спрашивает Сережа, следуя за мной к двери.
— Нет, конечно. Просто где-нибудь на обочине.
— Ася, — вздыхает Разумовский. — Иногда я не совсем понимаю, шутишь ты или же нет.
— Будем считать это изюминкой.
Уже когда мы садимся в машину, я вспоминаю про Птицу и уточняю, не сильно ли он бушевал. Сережа выглядит довольным и рассказывает, что сначала его двойник пытался взломать протокол, но пока не додумался, как это сделать. А потом да, Разумовского посылал долго и обстоятельно, не забывая через каждые тридцать секунд напоминать, что Сережа ему все испортит. Но ни в какие галлюцинации его втянуть не пытался, из чего Разумовский сделал вывод, что бесится Птица не особо серьезно, и его ситуация с новым протоколом больше позабавила, чем разозлила.
Что ж, увидим.
В пробку мы, само собой, попадаем, но хотя бы стоим на месте недолго. Двигается поток, конечно, медленно, так что запас времени очень радует. Не хотелось бы заставлять ребят сидеть в аэропорту.
— Марго передала сообщение, — говорит Разумовский, очень внимательно рассматривая старенькую фигурку мопса на приборной панели.
Я киваю, с подозрением поглядывая на автомобиль, который отражается в боковом зеркале. Куда этот осел собрался втискиваться?
— Оно было записано, чтобы позлить Птицу? — продолжает Сережа, не дождавшись от меня какой-то внятной реакции.
Я отвлекаюсь от козла за рулем черной Хонды и удивленно смотрю на Разумовского.
— Позлить Птицу? — уточняю, барабаня пальцами по рулю. — Сообщением?
Сережа поправляет голову мопса, но та из-за дрогнувших пальцев соскальзывает с крючка и падает вниз.
— Содержанием, — говорит он и пытается достать ее, не отстегивая ремень безопасности.
— Нет, Птица тут вообще не при чем, — отвечаю, наблюдая за его манипуляциями.
Машина впереди, наконец, сдвигается с места. Хонда сигналит. Я показываю водителю средний палец и коротко, но очень емко сообщаю, где видела его самого и попытки влезть не на свою полосу. Сережа застывает в полусогнутом положении и с головой мопса в руке.
— Козел, — напоследок бросаю, игнорируя кривляния водителя.
— Птица аплодирует, — говорит Разумовский, вернув мопсу голову. — Без шуток.
— Ну хоть что-то во мне ему нравится.
Сережа оглядывается, некоторое время слушает, затем закатывает глаза и выпрямляется.
— Птице в тебе многое нравится, — говорит Разумовский, вздохнув. — Не верь ему, когда он пытается доказать обратное.
— Давай не будем портить ауру злого зла, — предлагаю я, боковым зрением заметив, что он морщится и трет плечо. Вот дрянь пернатая. — Лучше расскажи, как там твое обновление. Дедлайн рядом?
— Ближе, чем Птица.
Сережа начинает говорить, изредка поглядывая на меня. Поняв, что я действительно его слушаю, расслабляется. После жалоб на нерасторопность некоторых сотрудников и общие сложности с запуском, добавляет, что новая охота Птицы совсем не помогает в работе, а только добавляет проблем. Этот, похоже, решил освоить пятилетку в три года, поэтому усиленно рыскает по просторам криминальных хроник, находя подходящую жертву. Интернет гудит о возвращении Чумного Доктора. Майор Гром пытается найти повод задержать Разумовского, но у того вечное алиби. Если не я, то Леша с готовностью подключается. Майора по-человечески жалко, но я все равно напоминаю о том, чтобы периметр башни как следует охранялся. Птица на все это довольно потирает руки, читая хвалебные оды в свою честь от пользователей социальных сетей. Параллельно собирается хлопнуть какого-то продажного чиновника. На последнем я едва не врезаюсь во впереди стоящую машину. Сережа спешит заверить, что никаких убийственных поджогов не будет, разве что маленький, для устрашения. И вообще, Птица обещает не попасться.
Ну здорово. Обещает он.
Кое-как припарковавшись, я смотрю на изрядно нервничающего Разумовского и предлагаю ему остаться в машине. Тот трясет головой и горячо заверяет меня, что просто мечтает пойти. Судя по затравленному взгляду, пойти он мечтает максимум обратно в башню и желательно через телепорт. Спорить не пытаюсь, просто жду, пока он наденет очки, накинет капюшон толстовки, и помогаю заправить волосы так, чтобы даже цвета не было особо видно. Уже на улице беру его за руку, крепко сжимаю и напоминаю, что он в любой момент может передумать.
Не передумывает, но явно жалеет о своем порыве, потому что в зале прилета полно народу. Пока я стою перед информационными экранами и ищу номер нужного выхода, Сережа переминается с ноги на ногу позади, положив руки мне на плечи. Я рассеянно глажу его пальцы, вцепившиеся в джинсовку.
— Все в порядке? — спрашиваю, когда мы останавливаемся напротив правильного выхода. Разумовский мелко кивает, низко опустив голову. Повернувшись к нему полностью, касаюсь щеки, глажу мягкую бледную кожу с россыпью мелких шрамов. — Птица здесь? Можешь отдать контроль, если тебе нужен перерыв.
— Пока нормально, — отрывисто сообщает Сережа и уже мягче добавляет: — Спасибо, что предложила.
А куда деваться? Лучше терпеть присутствие этого, чем смотреть, как Разумовского дергает от каждого слишком громкого звука. Но контроль он так и не уступает, и Диму с Сашей мы встречаем без происшествий. Брат под моим строгим взглядом искренне пытается выглядеть не таким страшным, что при его росте и ширине плеч задача сложная. Я представляю их с Сережей друг другу и раздумываю над тем, чтобы перехватить Димину руку, протянутую для приветствия, но Разумовский справляется сам. Брат никак не комментирует дрожащую ладонь, Саша просто обнимается со мной и машет Сереже. Рядом с Димой его парень выглядит совсем хрупким темноволосым юношей, которому редко продают в России алкоголь без паспорта, несмотря на тридцать полных лет.
favicon
Перейти
Уже в машине я напоминаю гостям о том, что жить они будут не одни, а с моим, прости господи, коллегой по цеху. Сережа смотрит на меня, приподняв бровь. Ну что? Что еще можно было придумать? Я же не могла просто выкинуть Волкова на улицу! Тот заброшенный особняк и являлся местом, где он обосновался, и возвращаться туда, само собой, нельзя. Пусть лучше сидит в квартире под относительным присмотром.
— Родители ждут нас к часу, — сообщаю, выезжая с парковки. — Я заеду за вами завтра в десять. По идее, успеем.
— Можешь не торопиться, — бурчит брат, уставившись в окно.
— Дим, — укоризненно одергивает его Саша. Тот не отвечает, и парень не настаивает. — Сергей, вы ведь поедете с нами, я правильно понял?
Мне с трудом удается не перепутать педали. Вот блин.
— У Сережи много работы, — говорю я, сосредоточенно глядя на дорогу. — Кстати, вы же помните, что будете жить не одни? Поэтому, Дима, веди себя прилично.
— Чего я-то сразу?
Да потому что он старше меня на восемь лет, а такое чувство иногда, будто на столько же младше. Но я молодец, от объяснения воздерживаюсь. Вместо этого включаю радио. Бонус к карме за способность не орать на старшего брата. Притихший Сережа смотрит в окно на проносящиеся мимо здания. То, что он совсем не спокоен, можно определить только по пальцам, судорожно сжимающим ремень безопасности. Улучив момент, когда Дима и Саша отвлеклись на разговор, я касаюсь его колена, будто спрашивая, все ли в порядке. Разумовский поворачивается, быстро сжимает мои пальцы и отпускает, чтобы я могла сосредоточиться на дороге.
Оставшийся путь до дома обходится без пробок. Я паркую машину на своем обычном месте, вместе с Сережей выхожу на улицу и терпеливо жду, пока ребята разберутся с багажом, а Дима закончит разводить панику по поводу какой-то сумки, которую якобы забыл в аэропорту. Саша с видом великомученика швыряет в него той самой сумкой, и мы все вместе весело шагаем к подъезду.
Олег встречает нас в коридоре. Представляется, не называя фамилии, пару секунд с тоской смотрит на Сережу, который делает вид, что Волкова не существует, помогает затащить сумки в спальню и зовет всех обедать. Уже по запаху могу сказать, что я очень даже за, но бросив быстрый взгляд на Сережу, отказываюсь, сославшись на встречу с агентом у себя и аврал на работе у Разумовского. Обещаю заехать вечером и иду вслед за своим гением, который уже спешно попрощался и выскочил на лестницу, будто квартира горит.
С этим надо что-то делать.
Но позже, ибо я пока не придумала, что именно.
Сережа остается тихим даже тогда, когда мы оказываемся в машине вдвоем. Поначалу я списываю это на перенапряжение, но в конце концов приходится признать, что что-то не так. Посему торможу возле знакомого кафе под предлогом того, что мне хочется выпить чего-нибудь горячего. Разумовский остается ждать моего возвращения в машине. Вручив Сереже стаканчик с кокосовым рафом, в котором от кофе по факту только одно название в составе осталось (но я отлично помню, что в прошлый раз он ему понравился), усаживаюсь поудобнее, не торопясь застегивать ремень безопасности.
— В чем дело? — спрашиваю я, так ничего и не дождавшись от него.
— Ты про что? — уточняет Разумовский, подняв на меня взгляд.
— Что не так? Я вижу, что что-то явно не так, но догадываться буду долго. Поэтому просто скажи мне.
— Все в порядке, Ася.
Ну как маленький, честное слово. Как можно мягче возражаю:
— Нет, милый, не в порядке, я не слепая. Если тебя что-то беспокоит или не устраивает, об этом надо говорить. Пожалуйста, расскажи мне, что тебя расстроило, чтобы я не делала у себя в голове баррикаду из догадок.
Разумовский некоторое время молчит, ковыряя ногтем крышку на стаканчике и закусывая губу. Больше не пытаюсь давить и терпеливо жду. Если сейчас скажет, что все нормально, придется согласиться и ехать дальше, а к выяснениям вернуться как-нибудь потом. Сережа, не отрывая взгляда от стакана, на одном дыхании выдает:
— Не так уж много у меня работы в эти выходные.
— Что? — недоуменно переспрашиваю, пытаясь понять, к чему он вообще работу вспомнил. И почему краснеет так, будто мы разговариваем впервые.
А. А-а-а. Ой.
— Ты хочешь поехать со мной в эти выходные? — осторожно уточняю.
— Не знаю, — бормочет он, окончательно стушевавшись. — Прости. Мне не надо было…
— Надо было. Солнышко, давай кое-что проясним, ладно? — Я пристраиваю свой напиток в подстаканник и подвигаюсь ближе, чтобы иметь возможность прикоснуться к его ледяным пальцам, которые понемногу согреваются горячим стаканом. — Я не звала тебя с собой, потому что думала, что тебе будет неуютно среди такого количества людей. Только поэтому. Не из-за того, что не хочу. Понимаешь?
— Понимаю, — тихо говорит он, кивнув.
— Если ты не против того, чтобы провести выходные в компании моей семьи и познакомиться с родителями, то я официально приглашаю тебя поехать со мной. Даже очень прошу об этом, потому что мне с тобой спокойнее. Что скажешь? Только предупреждаю: это будет типичная встреча, где одна часть родственников мечтает убить другую, а третьи вообще не понимают, в чем подвох.
— Я только в кино подобное видел, — пожимает плечами Сережа, и от этого простого жеста у меня сердце заходится в предсмертном крике, и хочется пообещать ему все и сразу. Разумовский наконец поднимает взгляд. — Прости, если кажусь навязчивым. Я знаю, насколько для тебя это важно, и хочу поддержать.
— Не кажешься, — заверяю его, сжав руки. — Я очень хочу, чтобы ты поехал со мной. Согласен?
— Согласен, — шепотом отзывается Сережа.
Вот и славно. Мне действительно будет гораздо спокойнее, если он будет рядом. Во-первых, я очень нервничаю по поводу предстоящего знакомства родителей с Сашей, и с Разумовским будет гораздо проще переварить возможную катастрофу. По-крайней мере, у меня будет плечо, на которое я смогу опереться. Во-вторых, не придется гадать, какую пакость творит Птица, пока меня нет. В-третьих, не хочу оставлять Сережу один на один с его слетевшей кукухой, он и так его достаточно донимал.
Плюс ко всему вышеперечисленному, у меня теперь есть отличная идейка.
***
Когда мы возвращаемся в башню, Птице срочно становится необходим контроль, чтобы разобраться со своими делами. Сережа заранее извиняется передо мной и уступает. Я не хочу находиться рядом с его двойником дольше, чем нужно, поэтому сбегаю в спальню до того, как тот явится. Он вряд ли уже забыл про протокол, поэтому очередная порция подозрений, издевок и прочего недовольства мне обеспечена. Нервы и без птичьего ворчания натянуты до предела, поэтому я очень стараюсь не считать свой побег позорным.
В спальне долго сижу на кровати, пытаясь придумать, чем себя занять, пока Сережи нет. Мне срочно необходимо чем-нибудь занять руки, желательно с пользой, поэтому я лезу в интернет, чтобы найти какой-нибудь интересный и не слишком сложный рецепт. Шоколадное печенье? Шоколадное печенье. Его я вряд ли испорчу. Перечислив Марго все, что нужно заказать в доставке, отправляюсь в студию.
Конечно же, приходится пройти через офис. К счастью, пустой. Видимо, Птица заперся в серверной или еще где.
Мне это только на руку, можно спокойно дождаться Сережу. Также меня ждет недописанная картина, поэтому до прихода курьера я полностью погружаюсь в живопись. Встретив его, оставляю пакеты в студии рядом со входом и возвращаюсь к творчеству. Одна картина уже с прошлой недели ждет своего часа, точнее, выставки, вторая почти закончена. Славик заранее пляшет от восторга и молится на Разумовского, ведь после встречи с ним у нас все стало налаживаться.
Увлекшись, я не слышу, как открывается дверь. Понимаю, что Сережа рядом только тогда, когда он кладет руки мне на плечи, несильно сжимая. Отложив палитру, целую его ладонь и говорю:
— Привет.
Поднимаю голову, чтобы взглянуть на него. В следующую секунду уже спрыгиваю со стула, отскакивая от него подальше, выставляю перед собой кисточку, будто она сможет защитить меня. Птица молча наблюдает за этой сценой, усмехнувшись.
— Не подкрадывайся ко мне, — на выдохе произношу, опустив руку.
— А то что? — интересуется он, взяв в руки пульверизатор. Рассматривает так, будто это самый интересный предмет в его жизни. — Снова используешь против меня свой протокол?
— Я буду использовать его только тогда, когда ты пытаешься ограничить мои передвижения. Что ты здесь делаешь?
— Это мой дом, — напоминает он, продолжая вертеть в руке пульверизатор. — Хожу туда, куда пожелаю.
Ходи подальше от меня. Вот только Птица, конечно, прав.
— Просто, пожалуйста, не подкрадывайся ко мне так, — прошу, чувствуя себя до предела неуютно под его взглядом. — Я была слишком поглощена картиной и в итоге спутала тебя с Сережей.
— О, я даже в этом не сомневался, — говорит он, подбросив пульверизатор в руке. За его движением слежу так, будто от этого моя жизнь зависит. — Со мной бы ты не была так мила, правда, душа моя?
— Так, все. Я ухожу, — устало сообщаю, вернув кисточку на стол.
Но мне не удается сделать и шагу назад, как Птица с громким стуком опускает пульверизатор на гладкую деревянную поверхность и зло рявкает:
— Уйдешь тогда, когда я скажу!
Сердце замирает и, судя по ощущениям, проваливается куда-то в пятки от страха. Мне хочется отступить подальше, свернуться в комочек и закрыть голову руками. Или бежать куда подальше. Я выбираю второе. Дернувшись от стола так, что палитра, не удержавшись на краю, летит на пол, стремительно покидаю комнату, игнорируя попытки Птицы меня остановить. Единственное, что приходит на ум, — это запереться в ванной. Я подхожу к раковине, включаю воду, но ничего не делаю, просто смотрю, как она течет. Черт.
Черт, черт, черт.
Так, спокойно. Ничего не произошло ужасного. Вернее, не так. Все ужасное произошло не сейчас. Не здесь.
Я подставляю руку под холодную воду.
Все прошло. Теперь все нормально. Нужно успокоиться. Это было больше года назад. Нельзя же так трястись из-за того, что было больше года назад?
Дверная ручка дергается, из-за чего я вздрагиваю. Отсюда уже не сбежишь. Так, стоп. Тише. С чего я вообще решила, что мне нужно бежать? С того, что требовательное и пугающее до дрожи «открой» за дверью высекает у меня сноп искр в голове. Может, если достаточно долго его игнорировать, он сам уйдет? Проверим.
— Я сломаю дверь, если ты не откроешь ее через пять секунд.
Не проверим. Я с усилием делаю эти несколько шагов и щелкаю замком. Не хватало еще потом Сереже объяснять, почему здесь такой разнос. Отхожу обратно к раковине. Стараюсь не смотреть в зеркало. Проще всего было бы, если б этот просто оставил меня в покое. Но, разумеется, нет. Совершенно не дрожащие пальцы надавливают на ручку смесителя, чтобы выключить воду. Ладно. Вдох-выдох. Я выпрямляюсь и смотрю на него. Птица прислоняется бедром к тумбочке и на удивление спокойно спрашивает:
— В чем дело?
— Тебе не говорили, что иногда человеку хочется побыть в одиночестве?
— Нет. Я задал вопрос.
— А я не хочу отвечать, как видишь. Сережа здесь?
— Нет его, — сквозь зубы цедит Птица. — Я бы уже пихнул его к тебе, если б был. У меня нет никакого желания разбираться с твоим дерьмом.
— Класс. И не нужно. Вот и поговорили. Я на кухню, печь шоколадное печенье. Вернется Сережа, скажи, что я его жду.
— Терпеть не могу шоколадное печенье.
— Оно и не для тебя.
Я пытаюсь пройти мимо него, но Птица ловит меня за локоть и тащит назад. Чуть ли не насильно усаживает на закрытую крышку унитаза и нависает сверху. Бескомпромиссно требует:
— Говори.
— Рассказать рецепт?
— За дурака меня не держи.
Ты и сам с этим отлично справляешься, хочется выкрикнуть мне, но глядя в прищуренные желтые глаза, горящие злостью, я понимаю, что не стоит. Поэтому упорно молчу. Птица выпрямляется и смотрит на меня сверху вниз.
— Я хоть один повод дал тебе, чтобы ты шарахалась от меня вот так? — мрачно спрашивает он.
Чего? При чем тут это?
— Тебе перечислить? — задумчиво спрашиваю, глядя на него исподлобья.
— Лично тебе, — сердито поправляет он.
— Ты серьезно? Ты людей убиваешь, и явно не должен удивляться подобному!
— Лично тебе я повод давал? — цедит он, снова наклонившись. — Тебя хоть раз тронул?
— Сережа бы…
— Труп в реку, пока твой драгоценный мальчик спит, записи стерты, следы убраны.
— Да, теперь мне прямо захотелось тебе доверять, — шепчу, нахмурившись. Не могу больше смотреть в его жуткие глаза, поэтому опускаю взгляд в пол.
— На вопрос отвечай.
— Нет! — выкрикиваю я, пытаясь встать. Твердая ладонь толкает меня в плечо обратно. — Нет, не давал ты лично мне повода.
— Но ты все равно бежишь, потому что?.. А напомни-ка мне, душа моя, почему? — зло спрашивает Птица. — Ведь меня уже изрядно выводят из себя твои фокусы.
— Мои фокусы? — повторяю я, но все желание оправдываться или как-то затевать ссору испарилось. Выдохнув, съеживаюсь на долбанном унитазе и закрываю лицо руками. — Оставь меня в покое, а? Дело вообще не в тебе.
Мне хочется, чтобы он ушел. Мне так хочется, чтобы он ушел и дал мне время успокоиться! Рядом слышу шевеление. Неужели все-таки надоело выносить мой мозг? Ловкие пальцы оплетают запястья и тянут вниз. Я не сопротивляюсь, втайне надеясь увидеть напротив синие глаза, в которых отражается любовь и сочувствие, но вместо них все еще безучастный желтый.
— Если дело не во мне, то в чем? — настаивает Птица, сидящий на корточках.
Ясно, человеку скучно и не до кого додолбаться. Везет же мне. Он отпускает руки, но все еще внимательно смотрит. Я хочу отвернуться, но не делаю этого, продолжаю разглядывать его лицо. Одновременно знакомое и нет. Сережа не смотрел бы так пристально, без единой доброй эмоции. Не стал бы допытываться. Покачав головой, говорю:
— Мне нужно идти.
— Что он сделал? — спрашивает Птица, прищурившись.
— Ничего, — быстро отвечаю, опустив взгляд.
— Врешь. Я тебе никогда не врал, и ты не пытайся. Расскажи.
Не просьба и не предложение. Но и не приказ уже. Что-то сухое и очень черствое. Вымученное, будто на хрен оно ему не сдалось, если по логике, но все равно надо зачем-то.
— Не говори Сереже.
— Не скажу.
Я делаю глубокий вдох, как перед прыжком с пирса. Вообще, не стоит с пирса прыгать, но рискнем.
— Это было в тот вечер, когда я сказала своему мужу, что развожусь с ним. Узнала про любовницу, она мне скрины переписки прислала. Там стандартно все, как он любит, хочет, скучает, ее одну всегда любил, единственная женщина на земле, а жена так, давно уже нет ничего.
Я замолкаю, разглядывая краску у себя под ногтями. Наверно, мне хочется, чтобы меня обняли. Но только не Птица. Нет. Лучше пусть просто сидит и смотрит вот так, не мигая, пока я сухо пытаюсь изложить свою трагикомедию.
— Обнаженные фотки, пошлые шутки, обещания, что вот-вот и разведется. В итоге в тот вечер о разводе сообщила я. Он разозлился. Я понять не могла, почему? Если нашел другую, любит ее, вон какие сообщения шлет горячие, я такие никогда не получала… То и идет к ней пусть, я ж не удерживаю. Естественно, скандал. Я не хотела ссориться, в студию ушла. Он следом. Обвинял в том, что я холодная и посредственная, что мне ничего не нужно, кроме гребанных картин, и ему вечно скучно, стыдно перед коллегами, что я вечно по всяким тусовкам шарюсь, одеваюсь не пойми как. Репутацию порчу, с мужиками обжимаюсь. Мужики-то те, правда, тоже мужиков в большинстве случаев предпочитали. Не было у меня никогда романа на стороне, не до того. Я рисовала, училась всему новому, пыталась освоить кучу техник, мне некогда было шашни с любовниками заводить. Но не суть. Довела его до того, что он женщину завел на стороне. Ну и слово за слово, знаешь… Ну да, не знаешь. В общем, распсиховался окончательно.
Я выковыриваю синюю краску из-под ногтя, но та не поддается. Придется опять за раствор браться.
— Кричал, поломал картины, краски, кисти, вообще все, что под руку попалось. Разбил банку с водой для красок. Я порезалась тогда еще об осколки, до сих пор шрам на ступне. Пришлось у врача осколок доставать потом. А Андрей… Он после всего начал умолять не разводиться. Зачем только? Я так и спросила. Опять психовал. Душить пытался. В итоге гордо свалил. Вот и вся история.
Оставив в покое ноготь, смотрю на него. Ноль. Просто ничего на лице не отражается.
— Я поэтому сбежала. Щелкнуло что-то. Студия, агрессивный мужчина. Плохие ассоциации.
Птица опускает голову, тоже рассматривает мой синий от краски ноготь. Некоторое время молчит, затем встает и бросает короткое:
— Я понял.
И идет к двери. Пару секунд я радуюсь, что он все-таки решил оставить меня одну. Но потом, осознав, с кем имею дело, вскакиваю на ноги, догоняю его и спрашиваю:
— Что ты понял?
— Я это решу, — отмахивается он, направляясь к лифту.
Что? Нет. О-о-о, нет, нет, нет.
— Как ты собрался это решать?
— Как обычно.
— Да подожди ты! — Я хватаю его за рукав. Он останавливается, многозначительно смотрит на мою руку. Упрямо держу. — Ты что, собрался идти убивать моего бывшего мужа?
— Ну да, — говорит он так, будто мне все и без того должно быть ясно.
— Ты не можешь этого сделать!
— Могу включить тебе камеры, будешь смотреть, — говорит Птица и отворачивается, чтобы уйти, но я все еще цепляюсь за него.
— Ты не понимаешь совсем? — в отчаянии спрашиваю, глядя в недовольные желтые глаза. — Да, он мудак, но нельзя за это убивать! К тому же так ты выведешь полицию на Сережу! — Птица дергается, но я не отпускаю. — Да ну серьезно! Кто станет первым подозреваемым? Конечно, новый парень бывшей жены, с которой они разошлись очень тяжело и плохо. Ты Сережу просто подставишь!
— Не стоит меня недооценивать, — заявляет Птица, шагнув ко мне.
— И в мыслях не было. Ты и так своими вылазками над ним дамоклов меч заносишь. Да стой же ты! — Снова дернув его за рукав, удостаиваюсь воистину опаляющего взгляда. Разозлился окончательно, кажется. Крошечная частичка моей души верит, что он действительно не станет меня трогать, но все остальное буквально вопит об опасности. — Ты носишься по городу в своем костюме, зная, что майор Гром спит и видит, как запихнуть Чумного Доктора обратно за решетку! Я просто беспокоюсь за Сережу, потому что…
— Вот именно! — взрывается Птица, ткнув пальцем в мое плечо. — Ты беспокоишься о нем, но никогда о нас обоих!
— Ч-что? — растерянно шепчу, отпустив его.
— В любой ситуации есть только Сережа, твой чудо-мальчик, и его болячка, шиза, от которой ты мечтаешь избавиться, — зло шипит он. — При том, что я единственный, кто всегда защищал его, и единственный, кто сейчас защищает тебя! Поверь мне, душа моя, если бы я мог уйти от вас двоих, то уже сделал бы это и с наслаждением бы смотрел, как вы, два наивных дурака, подыхаете со своей высокой моралью!
Я смотрю на него, вжав голову в плечи. Его лицо настолько близко к моему, что если кто-то сократит расстояние на пару миллиметров, то наши губы сомкнутся. Впрочем, о поцелуях сейчас явно не думает никто из нас. Если бы взглядом можно было убивать, от меня б уже ничего не осталось. Птица еще несколько секунд смотрит мне в глаза, но явно не находит там того, что нужно. Резко выпрямляется, отчего я вздрагиваю и отшатываюсь, ожидая, что вот-вот у него рванет крышу. Обдав меня напоследок изрядной дозой презрения, он разворачивается и уходит. На этот раз удержать его не пытаюсь, опасаясь ответной реакции. Кажется, стоит сказать еще хоть одно неверное слово, и он точно сожжет меня ко всем чертям.
Оставшись одна, тяжело приваливаюсь к стене и сползаю на пол. Как вообще от покушения на убийство моего бывшего мужа мы дошли до выяснения отношений? И почему в итоге именно я чувствую себя последней овцой?
***
Печенье не клеится. В переносном смысле, конечно.
На самом деле, я уже минут двадцать смотрю на случайно рассыпанную по столешнице муку и думаю совсем о другом.
Предположим, я была не очень права в своем отношении к Сережиному расстройству. Вздохнув, вожу пальцем по муке, рисуя облако. Какую еще реакцию может выдать среднестатистический человек на Чумного Доктора? Правильно, вопль ужаса и обморок, так что я еще неплохо так держусь, должна заметить. А если серьезно, то в голове ни единой мысли о том, как мне дальше быть. Я не психолог и уж точно не психиатр, чтобы знать, как себя вести в данной ситуации. Во всех статьях пишут про поддержку и одинаковое отношение ко всем личностям, но нигде не упоминается про действия в случае, если одна из личностей абсолютно поехавшая. Вернее, действия-то описаны, но они не подходят. Заставлять Разумовского ложиться в клинику и глушить себя лекарствами я не стану. Он, скорее всего, сделает это, если попрошу. Сережа так отчаянно хочет, чтобы его любили, что согласится вернуться к терапии, от которой ему было паршиво, лишь бы опять не бросили. Но стоит ли оно того? Конечно, нет.
Я стираю облачко и пытаюсь нарисовать жирафа.
Птица… Прав, наверно? Не знаю. Я не отношусь к нему так же, как к Сереже, не поспоришь. У меня четкая граница между ними. Есть добрый и немного неловкий парень, в которого я влюблена, и есть этот, второй, что ведет себя как мудак и рвется косить людей направо и налево. Хоть и сдерживается сейчас. Может, дошло все-таки, что опять Сережу в психушку своими правосудиями упечет? Надеюсь.
Суть не в этом. Нет тут вообще сути.
Могу ли я верить, что он не причинит мне вред? Не уверена. Вон, один раз его переклинило так, что он подорвал полицейский участок. Чего ради ему тормозить себя по отношению ко мне? Насколько их с Сережей эмоции переплетаются? Разумовский говорил, что Птица был фактически соткан из его злости на весь мир, который был так несправедлив к маленькому мальчику. Он и сам потом боялся своего воображаемого друга, наделяя его все более и более ужасными качествам. В итоге? В итоге мы имеем сильную, но очень жестокую, деспотичную и безжалостную личность с весьма своеобразной логикой.
Я не настолько наивна, чтобы думать, будто силой любви смогу исцелить очередного мудака. Обычно потом эта сила любви очень больно возвращается обратно.
Жираф получается кривой.
Прямо как моя личная жизнь.
Окей, расклад такой. Таблетки — не вариант. Избавиться от Птицы не выйдет. Мое отношение его почему-то задевает. Как научиться воспринимать его иначе? Может, для начала он перестанет вести себя как сволочь?!
Что-то мне подсказывает, что самостоятельно он до этого не додумается.
И встреча с родителями еще завтра… Наша семья больше года не собиралась полностью, и я опасаюсь, что все пойдет по звезде. Особенно если Полина опять с Димой сцепится.
Жираф кривой окончательно и бесповоротно.
— Блин! — не выдерживаю и хлопаю по неудавшемуся рисунку ладонью.
— Я не вовремя?
Внутри все замирает и съеживается, даже несмотря на то, что голос принадлежит явно не Птице. Точнее, голос-то у них один, а вот интонацию не спутать. Обернувшись, натыкаюсь на взволнованный взгляд синих глаз. От облегчения подкашиваются ноги, но все равно встаю.
— Не обращай внимания, — говорю я, махнув рукой в сторону рассыпанной муки. — Тут печенье… Не по плану немного.
— С тобой все в порядке? — спрашивает Сережа, подходя ко мне. В ответ лишь киваю. Он протягивает руку и стирает у меня со щеки муку. — Ты выглядишь расстроенной.
Мне предъявляет претензии твоя шиза, милый, конечно, я в растерянности. От проскользнувшего к голове слова «шиза» морщусь. И правда, звучит обидно.
— Ась? — зовет Разумовский, обеспокоенно разглядывая мое кислое выражение лица.
— Нервничаю, — признаюсь, опустив голову. — Насчет завтрашнего дня.
— Из-за меня? — вмиг упавшим голосом уточняет он. — Прости, я…
— Сережа, ну что ты? — Удивленно смотрю на него. Поднимаю руки, чтобы положить их на щеки, но пальцы все в муке. Разумовский не дает их опустить, перехватывает и, чуть улыбнувшись, прижимает к своему лицу. — Ты тут совсем не при чем, солнышко. Я просто опасаюсь, что мои брат с сестрой опять переругаются. И что родители не примут Сашу, а Дима в итоге окончательно разорвет с ними отношения. И за самого Сашу обидно, он ведь очень хороший. И…
Я замолкаю, потому что чем дальше говорю, тем больше мне завтра хочется остаться в кровати и никуда не ехать, трусливо спрятавшись в высокой и надежной башне. Можно даже представить, что Птица — это дракон, который будет меня охранять. И доведет до ручки заодно.
— Это глупо, — в конце концов резюмирую и собираюсь отойти от него.
— Совсем нет, — мягко говорит он, взяв меня за плечи. Отводит в сторону обеденного стола и ногой отодвигает стул, усаживает на него, после чего устраивается напротив. — Помнишь, что ты мне говорила? Это не глупо, если беспокоит тебя. Данное правило ведь касается не только меня?
— Используешь мои же приемы, — с притворным сожалением вздыхаю я.
— Как тебе помочь? — спрашивает Сережа, игнорируя мой шутливый тон.
— Ты будешь рядом, это уже очень поможет. Солнышко, у меня есть одна идея, но я хочу сначала обсудить ее с тобой.
— Конечно, Ася, я слушаю. Для тебя все, что угодно, ты же знаешь.
Ой, зря ты так.
По мере того, как я озвучиваю ему свою гениальную идею, Разумовский и сам понимает, что зря он так.