Часть 29
Стиснув зубы, я выкручиваю громкость проигрывателя чуть ли не до максимума. Песня о похождениях бравых викингов неплохо так отвлекает от Лешиной трескотни о Чумном Докторе. Забирать его сегодня с учебы было очень плохой идеей. Но это отличный повод и единственное спасение от поправляющегося Олега. Он решил, что в связи с Сережиным желанием сосуществовать с Птицей, мне не помешает пройти курс молодого бойца. Нет, сначала я против не была. Действительно, идея хорошая. В теории. На практике? На практике синяки на животе и локтях от тренировок, призванных научить меня избавляться от пластиковых стяжек. Печально, потому что я вчера предпочла бы синяки на коленках, но у Разумовского куча работы.
— Чего ты так напрягаешься? — спрашивает брат, убавив громкость обратно. — Все же круто!
С сомнением хмыкаю, не отвлекаясь от дороги. Да просто обалденно.
— И Птица прикольный, — добавляет он.
— Он серийный убийца, Леш. И все эти песенки про добро и справедливость не оправдывают его.
— Да брось, все совершают ошибки, — отмахивается брат. — Ты вообще за новостями следишь?
— У меня и без новостей забот хватает. А что там?
— Чумной Доктор поймал еще одного придурка, который людей по подворотням грабил, — восторженно сообщает Леша. — Поджарил слегка и полиции оставил. Круто, а?
Отлично. Жди беды теперь. Точнее, майора.
— Я одного не понимаю, — заявляет брат, когда мы останавливаемся возле дома, в котором живет его девушка. — Ты точно влюблена в Серегу, не отнекивайся, я вижу.
— И? — устало спрашиваю, прикладываясь к электронной сигарете.
— И при этом ты шарахаешься от Птицы. Но это фактически один человек. Как так?
— Меня не тянет на кровожадных тварей. Иди уже, Арина заждалась.
Леша смотрит на часы и чуть ли не выпрыгивает из машины, мчится к подъезду. Бестолочь. Я откладываю сигарету и пытаюсь выехать со двора с наименьшими потерями для всех. Возвращаться домой мне пока не хочется, день и без пластиковых стяжек сегодня обещает быть насыщенным. Поддавшись на страдающие щенячьи глаза Ангелины, я уговорила Разумовского посетить светскую вечеринку, дабы поддержать имидж преуспевающего основателя социальной сети и его неуемной подружки-художницы, кости которой уже кто только не мыл. Зная, как Сережа любит такие мероприятия, я уже предчувствую успех. Завтра днем же поеду в аэропорт встречать своего брата и его парня. До этого момента мне нужно придумать, куда деть Олега или как объяснить ребятам, что в моей квартире делает посторонний мрачный мужик. Этот самый мрачный мужик предложил представить его моим коллегой, потому что так ему будет проще выполнить данное мне обещание про защиту семьи. Свободных людей в Питере у него не осталось.
Да, он очень похож на моего коллегу. Иллюстратор детских книжек, не иначе.
Послезавтра вишенкой на торте в форме моего гроба будет семейный ужин, на котором родители познакомятся со спутником жизни своего сына. Тащите попкорн, папа с мамой Диме еще не простили мое бегство.
Я заезжаю к Славику, чтобы забрать у него папку с документами, после чего направляюсь прямо в башню Vmeste. Птицы сегодня быть не должно, так что опасаться, по идее, нечего. Впрочем, у нас с Разумовским есть один маленький сюрприз для пернатого гада, и мне очень хочется глянуть на реакцию. Прямо до злорадного смеха хочется, но сегодняшний вечер и так обещает быть веселым.
После шумных улиц тишина башни — настоящее благословение. Под традиционный диалог с Марго о ее делах я поднимаюсь в лифте к офису Разумовского. Сережу ожидаемо нахожу за рабочим столом, на котором стоят по бокам два ноутбука, и это при встроенной системе. Прямо перед гением располагается стопка документов, которые он сейчас сосредоточенно просматривает и хмурится. Моего появления он, кажется, даже не заметил, а я понимаю, что забыла попросить Марго предупредить его.
— Привет, Сереж, — подаю голос прежде, чем подойти.
Разумовский вздрагивает, выронив ручку, которой собирался расписаться в документе. Повернувшись ко мне, улыбается и собирается подняться, но я уже успела сократить оставшееся расстояние и просто наклоняюсь к нему, чтобы поцеловать.
— Ты спал? — с сомнением спрашиваю, отстранившись. Выглядит так, будто последний раз со сном встречался в прошлом месяце.
— Немного, — пожимает плечами Сережа и указывает на кипу документов с ноутбуками. — Много работы. А Птица со своими догонялками не особо обращает внимание на дела.
— Можем все отменить, — предлагаю я, касаясь пальцами его щеки. Он поворачивает голову и прижимается к моей ладони. — Это не последняя светская вечеринка, сходим на другую, когда будешь чуть посвободнее.
— Я в порядке, — заверяет он, поцеловав руку. — А тебе нужно бывать на подобных встречах. — Сережа вздыхает и осматривает гору бумаг на столе. — В крайнем случае, я позову Птицу, чтобы он сжег все это.
— Так, давай пока без радикальных методов. Позволь поднять тебе настроение. Вот.
Протягиваю ему папку, которую принесла с собой. Разумовский разворачивается к столу и открывает ее, вчитывается в написанное на первом листе. Я присаживаюсь на подлокотник кресла, провожу пальцами по каменной, чуть сгорбленной спине. Сколько он так уже сидит, интересно.
— Это благотворительный проект? — спрашивает Сережа, оторвавшись от бумаг. — В моем приюте?
— Да, идея родилась недавно, как раз перед тем, как я пришла к тебе мириться. Мы со Славиком все подготовили, нашли добровольцев, которые будут вести занятия, и парочку спонсоров. Думаю, на следующей неделе можно начинать. Что скажешь? Ты так заботишься об этих детях, я тоже решила поучаствовать.
Сережа разворачивается в кресле так резко, что я едва не теряю равновесие, но успеваю вовремя уцепиться за спинку. Выпрямившись, встречаюсь взглядом с расширенными синими глазами.
— Не надо было? — на всякий случай уточняю, поднимаясь от греха подальше с подлокотника.
— Надо было, — горячо заверяет меня Разумовский, тоже встав. Он кладет ладони мне на щеки и улыбается так, что я прямо сейчас готова пойти и открыть там полноценную художественную школу. Мысль, кстати, хорошая. — Я хотел предложить тебе что-то подобное, но не знал, как ты к этому отнесешься. Спасибо. И я хотел бы тоже стать спонсором. А ты будешь проводить занятия? Мне можно на них быть с тобой?
— Можно, тебе все можно.
А мне казалось, что улыбнуться еще ярче он не способен. Разумовский склоняется ко мне и целует так, что хочется попросить Марго заблокировать двери и разом забыть про все сегодняшние дела. Опускает одну руку на талию, чтобы притянуть ближе, другой зарывается в волосы. Я чувствую, что еще чуть-чуть, и точно сдамся своим подкашивающимся коленям и проверю, насколько крепкий здесь стол. Легко прикусив его нижнюю губу, отстраняюсь.
— Мне нужно спуститься к твоей PR-директрисе, — сообщаю я, внутренне уже сомневаясь в необходимости этого визита. — Она очень просила зайти. Ты, в принципе, уже можешь начать собираться. Или… Мы все еще можем забить и никуда не пойти.
— Тебе нужно там появиться, — говорит Сережа, поцеловав меня в щеку, и возвращается в кресло.
market.yandex.ru
— Хорошо, что в нашей паре есть голос разума, — притворно скорбным голосом произношу я и, заметив, что взгляд Разумовского направлен в сторону дивана, добавляю: — Точнее, в треугольнике. Привет, Птица. Пока, Птица. — Наклонившись, касаюсь напоследок чуть приоткрытых губ. Сережа с готовностью позволяет вовлечь себя в прощальный поцелуй, но я быстро выпрямляюсь. У меня хреновый самоконтроль, прямо скажем. — Пойду навещу местный оплот коварства. Сделайте мне одолжение: обойдитесь без злодейских планов хотя бы до завтра.
— Мы попробуем, — обещает Разумовский.
Ангелина Валерьевна встречает меня возле двери в свой кабинет подозрительно тепло. Не то, чтобы это было прям странно, но настороженность в отношении этой женщины меня еще не подводила. На сей раз тоже.
— Здравствуй, Асенька, проходи скорее, — воркует женщина, как-то очень уж приветливо улыбаясь. — Как ты, дорогая? Все хорошо? Вот и славно. Я хотела поговорить по поводу сегодняшнего вечера и выразить тебе свою самую искреннюю благодарность за то, что уговорила Сергея Викторовича присутствовать.
— Что вам нужно? — обреченно спрашиваю, рассматривая ее довольное лицо с идеально выполненным макияжем.
— Пустяки. Чаю? Или лучше кофе?
— Лучше к делу.
— Мне нравится твой подход, — еще более лучезарно улыбается Ангелина, все-таки затаскивая меня за руку к себе в кабинет. — Я взяла на себя подготовку твоего наряда для сегодняшнего вечера.
В голове проносятся все варианты от строго брючного костюма, близнеца того, что носит сейчас сама PR-директриса, до платья, состоящего из мини-бикини и куска рыболовной сетки. Ангелина указывает в сторону передвижной металлической вешалки. Первое, что бросается в глаза, — массивные такие черные ботинки с тракторной подошвой и на шнурках. Окей. Предчувствуя беду, поднимаю взгляд выше.
— А где низ? — спрашиваю я, рассматривая симпатичную тунику с длинными рукавами и открытыми плечами.
— Прости? — Ангелина хлопает длинными ресницами и снимает вещь со стойки, демонстрируя мне со всех сторон. — Как тебе платье? Нравится?
— Платье, — повторяю я, разглядывая предложенную черную шмотку под новым углом. — Ну да. Это точно платье?
— Ну конечно, дорогая. И только посмотри, какой чудесный пояс мы к нему подобрали!
В принципе, меня сложно удивить, поэтому широкая полоска кожи с металлическими кольцами по всей длине особым потрясением не становится. Как и весь образ в целом, но вот вопросы у меня есть.
— Почему вы решили, что на этой вечеринке я должна выглядеть так, будто грабанула тематический магазин для неформалов?
— Все дело в привлечении внимания, Асенька, — сообщает Ангелина, возвращая одежду на место. — Протест! Шарм! Опасность! О, это будут восхитительные фотографии!
— Ага, — вдумчиво протягиваю я, кивая. — А Сережу вы в таком же стиле собираетесь нарядить? Просто для справки: он вас уволит.
Хотя Птице бы точно зашло.
— Нет-нет, что ты, — улыбается Ангелина. — Сергей Викторович наденет классику. В этом весь смысл. Поверь мне, Асенька, на вечере, где будет полно дам в разномастных вечерних нарядах, все будут смотреть только на тебя, эпатажную художницу, которая в гробу видела их правила!
— Мне нужно обсудить это с моим агентом.
— Мы уже все обсудили, — машет рукой женщина. — Он согласен.
— Чего? — я тупо смотрю на нее. — Вы разговаривали со Славиком?
— Ну разумеется. Мы ведь теперь все в одной команде, дорогая.
Эта женщина — дьявол. Я еще раз осматриваю предлагаемый образ. В принципе, сочетание будет забавным. Глянув на сияющую Ангелину, сдаюсь. Сережа с Птицей слишком долго ездили ей по нервам своими закидонами, пусть хоть сейчас немного отдохнет. Кивнув, говорю:
— Я согласна, но при одном условии: достаньте мне к образу еще кое-что.
***
Я не могу сдержать довольную ухмылку, разглядывая свое отражение в зеркале. Ладно, Ангелина и Славик спелись, но именно в данном вопросе они правы. Мы совершенно точно привлечем внимание, и о нас будут говорить и писать. И лучше, чтобы обсуждали мой протестующий образ, а не снова появившегося Чумного Доктора. Можно еще отколоть какой-нибудь номер на камеру, чтобы наверняка. Да даже та выходка с водой на презентации пошла на пользу, потому что пресса потом мусолила неуравновешенную подружку Разумовского, которая кидается на защиту своего парня, а не его злоключения. Повторять это, конечно, моветон, но я всегда могу придумать что-нибудь еще.
Поправив переплетение бархатных ремешков на груди, что отлично виднеется в вырезе платья, чувствую себя полностью удовлетворенной зрелищем. Из-за подола платья не видно, но черные чулки к образу прилагаются. Ангелина может быть настоящей феей-крестной, если не обращать внимания на рога и хвост. Даже кольца-серьги в виде колючей проволоки отлично сочетаются с такими же на широком черном ремне. Все это будет смотреться настолько неправильно и чужеродно на светском мероприятии, что даже мне интересно глянуть на завтрашние статьи. А самое веселое то, что меня не могут не пустить из-за внешнего вида, потому что я являюсь спутницей самого Сергея Разумовского.
Ладно, это в последний раз, честно. Перед масштабной выставкой мне нужно все внимание, что я могу достать. К сожалению, наш мир такой вот перевернутый, и если ты просто талантлив и у тебя получаются отличные картины или скульптуры или что угодно еще, но при этом живешь тихо и мирно, то никому становишься не нужен. Большинство людей хочет зрелищ и скандалов, а уж в высших кругах общества, как они сами изволят себя называть, и подавно.
Я выхожу из гостевой спальни, где оставила свои вещи, и направляюсь в офис. Ближайшие несколько дней мне придется провести в башне, потому что в моей квартире и так будут обитать трое. Сережа предложил пожить это время у него и очень старался не светиться от восторга. Не нравится мне в его идее только неизбежное явление Птицы, но придется перетерпеть. Пернатый засранец после ситуации с Волковым себя особо не проявлял, так что смею надеяться, что ему просто надоело меня донимать.
— Я готова, — торжественно сообщаю, заходя в офис.
Сережа сидит за столом в костюме и снова копается в бумагах. Несчастный галстук болтается у него на шее, затягивать его он даже еще не пытался. Я подхожу ближе, поправляя кольца на ремне.
— Хорошо, можем ехать, — отстраненно говорит Разумовский, вставая. Поднимает взгляд и, покачнувшись, садится обратно. Тут же вскакивает, дернув рукой, сталкивает половину бумаг на пол. Наклоняется, чтобы поднять, попутно стукнувшись плечом о стол. Тихо бормочет: — П-прости. Сейчас. Извини.
— Давай помогу. — Я присаживаюсь рядом, собирая разлетевшиеся листы. Заметив покрасневшее лицо, спрашиваю: — Все хорошо?
— Отлично, — поспешно заявляет Сережа, сгребая бумаги в одну кучу.
Я забираю у него их, дабы остановить это варварство. Он молча наблюдает за моими руками, медленно скользя взглядом вверх. Задерживается на бархатных ремешках. Снова опускает глаза, о чем-то сосредоточенно думает. Закончив с документами, встаю и возвращаю их на стол. Разумовский собирается вскочить на ноги, и мне приходится снова придержать его за плечи, как тогда в ванной, чтобы он не набил себе очередной синяк.
market.yandex.ru
— Извини, — выдыхает Сережа, все-таки решившись поднять взгляд. Тянет руку, но тут же опускает, будто не решается коснуться. Терпеливо жду, когда он вспомнит, что вообще-то ему можно. Проводит пальцами по самому верхнему ремешку, робко улыбается. — Ты прекрасно выглядишь, Ася. Теперь мне очень хочется никуда не ходить.
— Поздно, милый, — ласково сообщаю, взявшись за галстук. — Ангелина Валерьевна настроена решительно и уже все продумала.
— Как и всегда, — шепчет Разумовский. Обернувшись, смотрит в пустоту неподалеку от дивана. Резко отведя взгляд, краснеет еще больше. — Не обращай на него внимания.
— На Птицу? Легко, я же его не вижу.
— А? Д-да, прости, конечно, не видишь. Это хорошо, что не видишь.
— Давай лучше без него? — спрашиваю, чуть дернув за галстук.
— Давай, — соглашается Сережа, позволив снять с себя эту удавку.
— Идем?
Разумовский кивает, но с места не двигается, продолжает скользить взглядом по бархатным ремням. Задерживается на плече. Вернее, чуть выше. Дернувшись, зажмуривается и качает головой. Обернувшись, прошу:
— Оставь его в покое, пожалуйста. Пойдем.
Я беру Сережу за руку и веду прочь из офиса. Вряд ли стоит надеяться на то, что чертова хтонь свалит, поэтому лучше просто отвлечь Разумовского.
— Тебе точно понравилась идея с художественными занятиями? — спрашиваю, когда мы заходим в лифт.
— Очень. Я… То, что ты придумала это и сделала именно в моем приюте, где я вырос, очень много значит для меня, Ася. Мне… — Он опускает голову, спрятавшись за волосами. — Мне можно расценивать твои действия как знак того, что ты не стесняешься моего прошлого?
— Если ты сейчас скажешь, что думал, будто меня волнует, что ты вырос в детском доме, я тебя укушу. Сильно. — Глянув на Сережу, беру его за руки, потому что он снова терзает свои несчастные пальцы. — Но тебе, возможно, понравится.
— Если ты это сделаешь, мы вряд ли выйдем из лифта, — говорит Разумовский, подняв голову. Я замечаю в его глазах озорные огоньки и тянусь, чтобы поправить челку, готовая согласиться.
Но лифт как раз открывается, и мы отскакиваем друг от друга как нашкодившие дети. Все-таки взявшись за руки, выходим и направляемся к парковке, где нас уже ждет водитель в знакомой машине. Я привыкла к тому, что сама всегда сижу за рулем, но и в положении пассажира на заднем сидении тоже есть плюсы. Особенно теперь, когда Сережа больше не пытается слиться с дверцей, отодвинувшись как можно дальше. Сейчас он сидит совсем рядом, держит за руку. Большим пальцем оглаживая костяшки, негромко рассказывает о предстоящем обновлении и о том, что выступить на презентации придется ему самому, и он совсем не в восторге от этого факта. Сережа нервничает и по поводу сегодняшнего мероприятия, я отлично чувствую его дрожь, которая периодически отдает в плечо, заставляя его дергаться.
— Прессу и другие коммуникации оставь мне, — говорю я, когда он какое-то время молчит, рассматривая наши сцепленные руки. — И помнишь правило? Если тебе станет плохо, ты мне скажешь, и мы сразу уйдем.
— Я помню, — он улыбается одними уголками губ. — Не волнуйся, я знаю, что для тебя важно бывать на таких вечеринках. Обещаю, что постараюсь ходить с тобой на них почаще.
— Мне важен ты, вечеринки могут идти к черту.
Сережа поднимает взгляд и смотрит мне в глаза.
— Прости, Ася, это глупо, но… Я просто не могу не спрашивать после всего. Правда важен?
— Очень, — заверяю его, оставляя легкий поцелуй на щеке. — Можешь спрашивать столько, сколько тебе нужно.
— Спасибо, — шепчет Сережа, осторожно обнимая меня. — Я, наверно, тороплюсь, но все равно скажу: ты очень дорога мне. — Разумовский отстраняется и смотрит мне за спину. Мы с ним сидим так близко друг к другу, что там остается полноценное место для еще одного пассажира. — Дорога нам обоим. Хоть он и отрицает.
Я удерживаюсь от того, чтобы сообщить Сереже о том, что он принимает желаемое за действительное. Возможно, он, конечно, знает чуть больше, ведь они с Птицей фактически одно целое. Но мне кажется, что пернатый с удовольствием бы наблюдал, как я сваливаю в закат, дабы не мешаться у него под ногами. Даже на камеру бы записал, чтобы потом пересматривать и злодейски хохотать. Я думала над теорией о том, что он просто не может мне доверять, ожидает предательства и беспокоится за Сережу, хочет его защитить, но… Да нет, он просто козел.
Мероприятие проходит в закрытом клубе, вокруг входа в который расставили ограждения. Приурочено все это дело к годовщине брака местного бизнесмена, и это весьма забавно, потому что вся светская тусовка отлично знает: они с женой друг друга терпеть не могут. Однако делить совместно нажитое, переплетенное между супругами за двадцать лет, — долго, затратно и муторно, поэтому сжимаем зубы, улыбаемся и машем. Может, у Геннадия Петровича Ростова все и получилось бы, да вот только Алевтина тоже не лыком шита, вполне может оставить благоверного с голой задницей и кучей долгов сверху.
Мы беспрепятственно минуем толпу журналистов, только уже у самого входа я торможу Сережу, чтобы обернуться к фотографу. Разумовский безропотно следует за моими действиями, полностью отдав бразды коммуникационного правления в мои руки. В банкетный зал мы заходим вместе с еще одной парой, моими давними знакомыми. Имен не помню, но раньше частенько общались на подобных мероприятиях. Пару раз видели меня с бывшим мужем, и сейчас высокая темноволосая девушка поправляет изящное каре и, наклонившись ко мне, сообщает, что мои вкусы в мужчинах заметно улучшились. Еще бы. Сама в шоке.
Народу в большом, вычурно украшенном зале уже набралось довольно прилично, поэтому затеряться в толпе не составляет труда. То тут, то там я слышу щелчок затвора фотоаппарата, иногда вижу вспышку. Некоторые гости откровенно пялятся, но уже не столько на Сережу, сколько на меня. Ну, что сказать, многих известных людей тянет на экзотику, вот и Разумовский пал жертвой моих сумасшедших чар.
Машины, точнее.
Перехватив с подноса официанта два бокала с какой-то непонятной голубой жидкостью, отдаю один Сереже. На вкус обычное шампанское. Вот и хорошо. Разумовский с сомнением рассматривает содержимое, но все-таки делает осторожный глоток.
— Больше нет сухого закона? — игриво спрашиваю, коснувшись своим бокалом его.
— Ты и так все видела, — вздыхает Сережа, но все-таки улыбается в ответ. — Вряд ли будет хуже того раза, когда Птица полез к тебе целоваться.
— Он всегда может устроить какую-нибудь диверсию, — предполагаю, отводя его чуть в сторону.
— При тебе не станет, — со странной уверенностью заявляет Разумовский. — Он на самом деле не хочет пугать тебя, Ася, просто по-другому не умеет. У него пунктик по поводу страха, наверно. Я в детстве часто боялся его, мне даже кошмары снились о том, что он хочет убить меня и занять мое место.
— Ужас какой, — тихо говорю я, передернувшись. Сбежать от чудища в собственной голове под одеяло явно не получилось бы.
— Он хотел защитить меня. Но ты уже и сама знаешь, что зачастую его защита больше похожа на причинение вреда.
Да уж. Мы становимся рядом, когда какой-то фотограф просит разрешения сделать снимок. Сережа обнимает меня за талию дрожащей рукой, я кладу ладонь ему на спину, успокаивающе водя вверх и вниз. Фотограф отходит, но мы все еще стоим так же.
market.yandex.ru
— Как ты? — тихо спрашиваю, чувствуя невесомый поцелуй на макушке.
— Нормально, — быстро говорит он. Я отстраняюсь, чтобы хмуро посмотреть на него. Разумовский добавляет: — С тобой нормально. Мне спокойнее.
— Готов немного погулять?
Он кивает. Взяв его под руку, неспешно веду ближе к середине зала. Почувствовав под пальцами дрожь, сжимаю предплечье, напоминая, что я здесь. Далеко отойти не удается, нас быстро ловит троица мужчин средних лет. К их чести, они очень стараются не глазеть на ремешки. Сережа кладет ладонь мне на поясницу и представляет их как своих бизнес-партнеров. Имена запомнить не удается, а к их беседе о делах я особого внимания не проявляю. Стою, киваю, приветливо улыбаюсь. Слежу, чтобы пальцы на моей спине не начали дрожать сильнее. Тогда надо будет уводить Разумовского. Двое мужчин, извинившись, отходят, а третий, Валерий, кажется, продолжает разговор. Теперь уже восхищается моими картинами. Я заинтересованно смотрю на него. Действительно знает их или просто прочитал про то, что новая пассия Разумовского — художница?
— Благодарю за высокую оценку, — отвечаю на россыпь комплиментов о своих работах, улыбнувшись. Почувствовав напряжение в руке, обнимающей меня, поворачиваюсь к Сереже: — Милый, я же обещала познакомить тебя с Анфисой! Валерий, простите нас, пожалуйста. Нужно поймать ее, пока опять не улизнула.
— Анфиса? — с сомнением уточняет Разумовский, когда мы отходим.
— Ага.
Не успеваю объяснить, потому что к нам стремительно приближается высокая сногсшибательно красивая блондинка с пухлыми малиновыми губами и такими острыми скулами, что их вполне можно приравнять к оружию.
— Асенька! — радостно взвизгивает девушка и, наклонившись, целует воздух у моей щеки. — Здравствуй, дорогая! Ты чудесно выглядишь! Тебя так давно не было!
— Мне нужен был перерыв. Позволь тебе представить моего спутника: Сергей Разумовский. Милый, это Анфиса Лялина, моя давняя подруга. Тоже художница.
По вторникам. От слова худо. Потому что увлечений у нее столько, что дней недели не хватит. Но несмотря на такую ветреность, общаться с ней приятно, человек она добрый и искренний. Без царя в голове иногда, но я вон вообще с Чумным Доктором встречаюсь.
— Приятно познакомиться, — улыбается Анфиса и протягивает изящную руку с хищным красным маникюром.
— Ох, дорогая! — восклицаю я, подхватив ее ладонь. Сережа касается моей спины, выражая благодарность, видимо. Поворачиваю к себе тыльной стороной и заговорщицки выдыхаю: — Что я вижу!
— Ну да, — скромно говорит Анфиса, опустив очи долу. Достав из сумки небольшой квадратик из прозрачного пластика с золотыми надписями, она протягивает его мне. — Приглашение. Собиралась по почте отправить, но узнала, что ты будешь здесь. — Девушка стреляет глазами в сторону смущенного Разумовского и добавляет: — Приглашение с пометкой плюс один.
— Я очень за тебя рада, — искренне говорю, принимая кусочек пластика. — Обязательно приду. У Сережи много работы, но я обещаю напоминать ему каждый день.
Мы еще немного задерживаемся с Анфисой, пока она пересказывает мне парочку местных сплетен, после чего я пытаюсь сослаться на опустевший бокал. Лялина подхватывает эту тему и кокетливо просит Разумовского сходить за напитками. Н-да, не совсем то, что я имела в виду, но Сережа не отказывается. Поцеловав меня в щеку, направляется к бару. Я не успеваю ничего сказать, как Анфиса вцепляется в мой локоть и восторженно шепчет:
— Аська, обалдеть! С узколобого придурка на Разумовского — вот это точно скачок в отношениях! Что там такого во Вьетнаме, что ты так прозрела?
— Вода целебная, — говорю я, шаря взглядом по бару.
— Правда?
— Ага.
Со сцены доносится голос ведущего, и Анфиса морщит изящный носик:
— Ну вот, самая скучная часть начинается. Пора сбегать. — Она наклоняется и снова целует воздух у моей щеки. — Жду тебя на свадьбе. И позвони на неделе. У меня столько всего интересного накопилось! И у тебя тоже, да?
Она подмигивает мне и скрывается в толпе. Помахав ей на прощание, иду искать Разумовского. В который раз убеждаюсь, что его нельзя упускать из виду, а то потом по всему залу бегать приходится. Неужели Птица снова решил его подоставать? Остановившись возле бара, осматриваюсь. О, нашла. Разговаривает с каким-то мужчиной неподалеку. Решаю задержаться возле стойки, чтобы ему потом было легче меня найти. Обернувшись, наблюдаю за поздравлениями, которыми ведущий одаривает хозяев вечера. Усмехаюсь, как и многие вокруг. Особенно, когда свет приглушают, и начинает играть медленная музыка. Почему-то виновники торжества танцевать отказываются, а вот гости идею явно одобряют. Не буду спорить, приглашенная группа музыкантов играет очень хорошо.
— Если я приглашу тебя танцевать, какова вероятность того, что ты мне откажешь?
Усмехнувшись, оборачиваюсь к Разумовскому. Он ставит на стойку рядом два бокала с синим напитком.
— Нулевая, — честно отвечаю, окидывая взглядом толпу. — Но ты уверен, что тебе будет комфортно?
— Я рискну, — говорит Сережа, но голос его звучит не очень уверенно. — В крайнем случае могу позвать Птицу.
— Я охотнее с тарзанки прыгну. Без каната.
— Справедливо, — заключает Разумовский, протягивая руку.
Мы не идем в середину, отступаем ближе к углу зала, где света совсем мало. Сережа нервно оглядывается. Я касаюсь подрагивающих плеч.
— Лучше смотри только на меня. И не волнуйся, никто не требует от тебя идеального вальса. Я вообще танцевать не умею.
— Сомневаюсь, что тебя это пугает, — говорит Разумовский, положив ладони мне на талию.
Да уж, сейчас в моей жизни есть гораздо более опасная хренотень.
Последнюю мысль не озвучиваю. Прильнув к Сереже ближе, позволяю неторопливо вести себя в сторону в такт музыке. Медленных танцев у меня не было довольно давно, а уж с человеком, к которому так сильно тянет, — еще дольше. Поэтому сейчас я не обращаю совершенно никакого внимания на то, что происходит вокруг, сконцентрировавшись на тепле подрагивающих рук на моей талии, а позже на спине. Сережа наклонятся, касается носом моей щеки, будто спрашивая разрешения. Плохая идея, наверно. Журналистам материала и так хватит на месяц вперед. Но сопротивляться ему я не могу, поэтому позволяю поцеловать себя. Мне слишком хорошо рядом с ним, слишком сильно хочется чувствовать прикосновения, запах, всего его. Путаться пальцам в волосах, гладить спину, плечи, положить руку на шею, ощущая ускоряющийся пульс под кожей.
— Ты очень красивая сегодня, — говорит Разумовский, наклонившись прямо к уху.
— Обычно не очень? — с улыбкой уточняю.
— Нет, что ты, нет! — горячо заверяет он, обняв меня еще крепче. — Ты всегда красивая, но сегодня особенно.
— Все хорошо? — спрашиваю я, буквально кожей ощущая его напряжение и дискомфорт. Сережа мелко кивает. Не верю ему ни на секунду. — Точно?
— Прости, — произносит он, спрятав лицо у меня на плече. — Мне очень нравится танцевать с тобой, просто…
— Не здесь?
— Не здесь, — соглашается Сережа, когда музыка заканчивается. — Давай уйдем?
— Читаешь мои мысли, — согласно киваю. — Это платье, вообще-то, жутко неудобное.
market.yandex.ru
— Тогда я с большим удовольствием сниму его с тебя.
Что? Что-о-о? На всякий случай заглядываю ему в глаза, опасаясь увидеть желтый цвет. Но нет, синие. Смущается от собственных же слов, рассматривая что-то у себя под ногами. Закусив губу, еще раз соглашаюсь. Шампанское, судя по всему, хорошо пошло.
Сбежать быстро не удается, потому что на пути то и дело попадаются люди, страстно желающие пообщаться с Разумовским о делах, а также фотографы и даже один журналист. Мысленно посылая Славе воздушный пинок вместо поцелуя, мягко останавливаю Сережу и соглашаюсь ответить на пару вопросов. Говорю в основном сама, потому что шампанское явно не повлияло на нежелание Разумовского как-либо социально взаимодействовать с окружающими. Оно осталось на прежнем месте, поэтому он благополучно позволяет мне общаться с журналистом, изредка кивает и односложно отвечает. В конце концов, от акулы пера я отделываюсь, и нам все-таки удается выскользнуть из клуба.
В машине играет приятная тихая музыка, а перегородка между водителем и пассажирами предусмотрительно поднята. Ничем предосудительным мы все равно не занимаемся, но Сереже так проще. Он всю дорогу не перестает меня обнимать, ведет пальцами по руке, целует плечо, свободное от одежды, касается лица, волос, шеи, кладет ладонь на колено, и с готовностью и каким-то внутренним голодом принимает ответную ласку.
— Прости, — шепчет Разумовский, прикрыв глаза. — Оттолкни меня, если я перехожу грань.
— Расслабься, мне все нравится, — уговариваю, прильнув к нему ближе.
Но расслабиться у него получается только тогда, когда мы поднимаемся в офис, будто захлопнувшаяся с тихим щелчком дверь отрезает вечно враждебный к нему мир. Я стягиваю с него пиджак, провожу ладонями по плечам и чувствую, как напряжение постепенно оставляет его.
— Птица здесь? — спрашиваю, зачесывая назад рыжие пряди.
— Нет, спит, — отвечает Сережа, поймав мою руку. — Позвать?
— Не буди лихо.
Глянув на меня, он улыбается и тянет в сторону жилой части этажа. Я раздумываю над тем, чтобы снять тяжелые ботинки на ходу, но опасаюсь в них же запутаться и совсем не эстетично растянуться на полу. Поэтому просто с готовностью следую за Сережей в его спальню, такую же необжитую, как и в предыдущие дни. Даже во время моих ночевок в башне Разумовский ждет, когда я усну, и уходит работать в офис. Мои догадки о том, что спальней он раньше вообще не пользовался, оказались верны.
— Я сам, — говорит Сережа, когда я сажусь на кровать и наклоняюсь, чтобы снять осточертевшую за вечер обувь.
Выпрямившись, наблюдаю, как он опускается передо мной на колени и, несмотря на сильную дрожь, ловко расшнуровывает сначала один ботинок, потом и второй. Сняв его, ведет пальцами вверх по ноге, целует колено, на середине бедра задерживается и поднимает взгляд. Тихо спрашивает:
— Можно?
Не доверяю собственному голосу, поэтому просто киваю. Длинные пальцы поднимаются выше, гладят кожу над резинкой чулка.
— Я хочу их оставить, — говорит он, поправляя ее.
— Оставь, — соглашаюсь.
Не выдержав, тяну его за ворот рубашки вверх, пытаюсь поцеловать, но он уворачивается. В полумраке замечаю хитрую улыбку, но возмутиться не успеваю. Теплое дыхание щекочет ухо, чувствую следом осторожное прикосновение губ к мочке и вниз по шее, так аккуратно и нежно, что когда на коже смыкаются зубы, я вздрагиваю, не сдержав короткого стона. Наклоняю голову набок, чтобы дать ему больший доступ. Обнимаю за плечи, прижимаю к себе ближе, ощущая уже привычную дрожь и то, как под пальцами двигаются мышцы, постепенно расслабляются, поддаваясь ласке. Провожу ладонью по груди, там, где бешено колотится сердце. Сережа отстраняется от шеи, сползает ниже, выцеловывая кожу между ремешками, чуть прикусывает, втягивая, как я показывала. Точно останутся следы. Шикарно.
— Мне так нравится слышать твой голос, — шепотом говорит Разумовский, прижавшись лбом к ключице.
— Ты только скажи, — предлагаю, ногтями расчесывая непослушные огненные пряди. — Буду болтать без умолку.
Наказанием мне за такую сомнительную идею служит легкий укус. Кара так себе, потому что от возмездия обычно не испытывают такого удовольствия, в котором хочется раствориться. Сережа заводит руку мне за спину, дергает за молнию, вопросительно смотрит.
— Да, пожалуйста, — выдыхаю прямо ему в губы, расстегивая пуговицы на рубашке. Какого черта их так много?
Проклятое платье соскальзывает с плеч и груди, держится только на поясе, но и его Разумовский быстро расстегивает. Я двигаюсь дальше на кровать, встаю на колени, избавляясь от одежды окончательно. Даже в полумраке комнаты вижу покрасневшее лицо и взгляд, лихорадочно скользящий по ремням бархатной портупеи, по обнаженной груди, спускающийся вниз, к кружевным трусикам и чулкам. Я дергаю его за ремень, заставляя подняться на ноги. Расстегиваю, перехожу к пуговице, глянув вверх. Все-таки спрашиваю:
— Позволишь?
Несколько секунд у него уходит, чтобы понять, о чем именно я говорю. Он отступает на шаг и мотает головой из стороны в сторону.
— Нет, Ася, я… Нет.
Ладно, как-нибудь потом. Оставляю брюки в покое, берусь за расстегнутую рубашку, чтобы притянуть на кровать.
— Прости, — бормочет он, поцеловав меня. — Я…
— Тише. — Мягко касаюсь напряженного живота, глажу, спускаясь вниз. — Мы не будем делать того, что кто-то из нас не хочет.
Он вздрагивает, когда я все-таки расстегиваю брюки и забираюсь под белье.
— Сейчас я хочу тебя, — уверенно говорит, подаваясь вперед в ответ на мои прикосновения.
Чуть сжав пальцы, киваю.
— Заметно.
Сережа впивается поцелуем мне в шею, подталкивая назад. Придерживая, опускает на кровать, нависает сверху. Внутри него будто что-то разжимается. Его руки, кажется, успевают все, касаются ребер, ласкают соски, подхватывают под спину, когда я выгибаюсь под ним от удовольствия, жаркой волной расходящегося по телу. Разумовский целует ложбинку между грудей, спускается поцелуями к животу, поддевает пальцами верх трусиков. Отстранившись, смотрит в глаза. Кивнув, приподнимаюсь, чтобы было удобнее их снять. Вот только подняться ко мне обратно он не торопится, целует все ниже.
— Не честно, — выдыхаю я, вздрогнув от прикосновения губ к внутренней стороне бедра.
— Никто не говорил о честности, — шепчет он, прикусив кожу.
Собираюсь даже возмутиться, но его пальцы быстро заставляют передумать. Боже. Закусив губу, цепляюсь за простынь.
— Скажи, если я сделаю что-то не так, — просит Сережа, прокладывая дорожку из влажных поцелуев вверх по бедру.
Коснувшись его плеча, хочу схватить за рубашку и потянуть вверх, потому что это действительно нечестно, я первая так хотела сделать, но слова куда-то теряются под удовольствием, простреливающим через низ живота при первых прикосновениях губ и языка. Поспорить можно и потом. Сережа добавляет к ласкам пальцы, осторожно проникая внутрь. А можно и не спорить. Можно тихо простонать его имя, выгнуться от жидкого пламени, что расползается по венам, сжигая все возможные мысли, заставляя наслаждаться каждым движением, судорожно гладить рыжие волосы. Заметив, что я смотрю на него, Разумовский нарочито медленно проводит языком, и это зрелище в сочетании с ощущениями становится для меня всем. Вскрикнув, снова цепляюсь за простынь, запрокинув голову. Удовольствие настолько острое и сильное, что сносит крышу, вонзается в тело и расползается до онемения в ногах.
market.yandex.ru
Все-таки дергаю Сережу за рубашку вверх. Он поднимается не сразу, продолжая двигать пальцами, поцелуями следует своему недавнему пути. Задерживается в районе ключицы, кусает и лижет кожу между ремнями, тяжело дышит. Поднимает раскрасневшееся лицо, и я, наконец, получаю возможность впиться в желанные губы нетерпеливым поцелуем. Теперь руки дрожат уже у меня, когда пытаюсь освободить его из плена чертовых штанов.
— Хочу тебя, — выдыхаю в краткий перерыв между поцелуями. — В себе. Сейчас.
— Ась, — шепчет он и медленно вынимает пальцы. Из кармана достает презерватив. — Ты такая… так…
Разумовский сбивается, когда я помогаю надеть его. Чуть отодвигается, чтобы заглянуть в глаза, словно опять спрашивает разрешения. Вместо слов целую его, и этого достаточно. Одним мощным толчком он входит почти до конца, смешав наши голоса воедино. Замирает, уткнувшись носом мне в шею.
— Люблю тебя, — едва слышно шепчет он, сжав пальцы на моем бедре. — Люблю тебя. Так сильно… Не знал, что так сильно можно… — Сережа поднимает голову, но в глаза не смотрит, только тихо-тихо спрашивает: — Ты ведь моя?
— Твоя, — отвечаю ему, губами прижавшись к мокрому виску.
***
Просыпаюсь я из-за будильника. «Freaks» от Timmy Trumpet нагло вырывает меня из объятий сна, заставляя несколько секунд вспоминать, какого черта я его не отключила. А, Диму с Сашей надо будет встретить. Блин. Зевнув, прерываю какофонию. Сажусь на кровати, потягиваюсь и замечаю, что в спальне нахожусь одна. Конечно. Надеюсь, Разумовский хоть немного поспал прежде, чем сбежать в офис, потому что сегодня он вызвался ехать со мной. На прикроватном столике чашка еще горячего капучино и записка, которая сообщает о том, что кофе на растительном молоке, а сегодня с утра пару часов телом будет управлять Птица. И куча извинений по этому поводу. Блин.
Глотнув кофе, беззвучно проклинаю злобного двойника. Сейчас некстати вспомнилось то, как Сережа шептал признание в любви, а я так потерялась в ощущениях, что не ответила. И потом уже как-то не до того стало. Ох, черт возьми. Забыть о таком могу, наверно, только я. Очень надеюсь, что он не успел накрутить себя по этому поводу.
Выбравшись из постели, поправляю Сережину рубашку, которую надела после душа, да так потом и уснула в ней, вырисовывая на его груди изломанные линии, соединяющие несколько родинок. Такое ощущение, что Разумовский получает какой-то нереальный кайф от того, что я таскаю периодически его вещи.
Махнув рукой зеркалу в ванной комнате, включаю прохладную воду и захожу в кабинку, стараясь не намочить волосы. После всех утренних процедур шлепаю босыми ногами в гостевую спальню, достаю из сумки спортивную форму для пробежки и одеваюсь. Миновать офис не получится, поэтому гордо иду туда, на ходу завязывая волосы в хвост.
— Доброе утро, — говорю, проходя мимо стоящего у окна Птицы, который даже не посмотрел в мою сторону.
— Куда ты идешь? — холодно спрашивает он вместо приветствия.
— На пробежку. Хочешь со мной?
Он разворачивается и осматривает меня с ног до головы, сложив руки на груди. Только сейчас ко мне приходит мысль о том, что синие легинсы могли бы быть не такими обтягивающими, а топик подлиннее. Запахнув спортивную куртку, чтобы зачем-то скрыть следы засосов на плечах и груди, достаю из кармана электронную сигарету и иду к выходу.
— Что это за дрянь? — спрашивает Птица, указывая на устройство у меня в руке. — И с каких это пор ты ходишь на пробежки?
— С пятнадцати лет. Тебе кофе взять? А это электронная сигарета. Виноградная.
— Чтобы я больше не видел у тебя подобного дерьма, — зло приказывает, шагая ко мне.
— Окей, я тебе сообщу, если меня вдруг начнет волновать твое мнение по данному вопросу. Ты мне не папочка, у меня таких кинков нет. Так что насчет кофе?
Останавливается в метре, ухмыляется и командует:
— Марго, заблокируй двери.
Опять двадцать пять. Почему когда с ним пытаешься контактировать нейтрально, он начинает вести себя как падла? Ладно, в эту игру можно вдвоем играть. Обернувшись, произношу:
— Марго, активируй протокол номер сто семнадцать.
— Сделано, Ася, — сообщает виртуальная помощница.
Ухмылка сползает с лица Птицы.
— Что еще за протокол? — спрашивает он с подозрением.
— Тот, который Сережа недавно написал. Его могу задействовать только я. — Глядя на недоумение на любимом лице, которое пытается скрыть этот, поясняю: — Он лишает Сережу права голоса в системе на пятнадцать минут в мою пользу. А значит, и тебя.
— Марго, отмени Протокол номер сто семнадцать, — мрачно требует Птица.
Я подхожу к выходу и берусь за ручку. Подношу к губам электронку и с наслаждением затягиваюсь.
— Простите, Сергей, это невозможно.
— Марго, разблокируй двери, — прошу я, выдохнув струю ароматного пара. Птица следит за этим движением горящими от злости глазами, в которых намешано что-то еще. На всякий случай предупреждаю: — Дернешься в мою сторону, и она тут же вызовет полицию. — Открыв дверь, снова зову: — Марго, запиши для Сережи сообщение о том, что я люблю его.
— Сделано, Ася.
— Спасибо.
Выхожу из офиса, но не выдерживаю и оборачиваюсь, готовая к тому, что меня сейчас сметет волной ненависти. Но Птица лишь ухмыляется мне вслед. Сережа, похоже прав был. Отыграется потом, зараза, но ему явно понравилось, что в этот раз я не дала себя испугать.
Это он еще не знает, что я предлагала дать протоколу название "Побег из курятника".