Часть 25
Сережа протягивает мне банку с холодной вишневой газировкой и садится рядом, ждет, пока я закончу объяснять по телефону Славику, почему не заехала к нему сегодня. Нервно ерзает, поглядывая на меня из-под упавшей челки, заламывает пальцы. Попрощавшись с агентом, откладываю мобильник и беру его за руку, поглаживаю костяшки.
— Перестань, пожалуйста, — прошу я, передвинувшись поближе. — Ты себе так суставы угробишь.
— Прости, — тихо говорит он. — Меня просто очень беспокоит то, как легко Птица стал перехватывать контроль. Я боюсь, что он может тебе навредить.
— Ну, он обещал меня не трогать и пока свое слово держит. Будем надеяться, что его не перемкнет в ближайшее время. Он говорил, что вы разговаривали сегодня всю ночь. Расскажешь?
Разумовский кивает, двигается ближе и после тихого «Можно?» и моего согласия, обнимает. А потом рассказывает, что ему удалось убедить Птицу последовать моему плану по «восстановлению репутации», и вроде бы они даже договорились, что в ближайшее время обойдутся без убийств, даже если дело коснется преступников. Еще они обсуждали контроль над телом. Поглаживая меня по спине, Сережа говорит, что идея с графиком не лишена смысла, и они будут пытаться его выстроить, раз уж все равно «застряли» друг с другом. Разговор по душам коснулся и ситуации со мной. Птица повторил, что до тех пор, пока я не мешаю и не пытаюсь предать его, ему плевать, чем мы там занимаемся.
— Как думаешь, надолго у него хватит энтузиазма гоняться за обычными преступниками? — спрашиваю я, подняв голову.
— Надеюсь, что надолго, — отвечает Сережа, оставляя невесомый поцелуй у меня на лбу. — Если бы действительно удалось перенаправить его энергию так, чтобы он не вредил людям, а меня снова не посадили… Было бы неплохо. Я… Я, конечно, готов снова начать принимать таблетки.
Он замолкает и несколько секунд смотрит в пустоту, будто не решаясь сказать то, что думает по этому поводу.
— Но? — подбадриваю я.
— Но мне на самом деле плохо от них, — на выдохе признает он. — Да, они помогают держать его в узде, вот только… Я не знаю, как объяснить, Ася. Меня с ними как будто тоже нет.
— Можно же поменять препараты или попробовать другие дозировки, — предлагаю и, заметив, что Сережа прячет взгляд, добавляю: — Ты не подумай, я не имею в виду, что ты должен начать их принимать вот прямо завтра. Я понимаю твое желание ужиться с Птицей и минимизировать вред от него, чтобы не садиться обратно на лекарства. Просто на крайний случай. Я тебя в любом выборе поддержу.
— Спасибо, Ася, — шепчет Разумовский, прижавшись лбом к моему. — Мне жаль, что тебе приходится мириться со всем этим.
— У меня есть неплохой стимул, — доверительно сообщаю я.
— Какой же? — уточняет он, но несмотря на все попытки разыграть непонимание, уголки губ, дернувшиеся вверх, безбожно сдают его.
Я подаюсь вперед, прильнув к его губам своими, после чуть отстраняюсь, чтобы спросить что-то, но отпускать меня он не желает и тянется следом, сжимая пальцами мою футболку. Этот простой, казалось бы, жест напрочь выбивает все мысли из головы, поэтому просто сдаюсь и охотно продолжаю поцелуй, чувствуя несмелые прикосновения языка к нижней губе. Волна сладкой дрожи прокатывается по телу, когда он решает воспользоваться приглашением в виде приоткрытого рта и углубить поцелуй. Застонав, прижимаюсь к нему теснее, оглаживаю ладонями плечи, руки, чувствуя, как мышцы под моими пальцами напрягаются с каждым движением.
— Я думал о тебе весь день, — шепотом признается Разумовский, отстранившись.
— Звучит романтично, — говорю я, касаясь ладонью красной от смущения щеки.
— Не очень, на самом деле.
Он наклоняет голову и прячет лицо у основания моей шеи, невесомо целует, проходится губами вдоль ключицы, насколько позволяет ворот футболки. Теплое дыхание согревает кожу, покрывшуюся мурашками.
— О чем ты думал? — спрашиваю, зарывшись пальцами в его волосы.
— О том, как быстро ты поймешь, что тебе все это не нужно, — на грани слышимости отвечает он, целуя уже другую ключицу. И снова чертова одежда служит для него ограничителем.
— Мне очень нужно, — заверяю его и дергаю за ворот футболки. — Можешь это снять, если хочешь. Я не буду против.
Ответом мне служит дрожь в Сережином теле, которую я отлично чувствую. Успокаивающе глажу его по голове.
— Если хочешь, — напоминаю, пытаясь отстраниться и заглянуть в синие глаза. — Тебя никто не торопит.
— Я очень боюсь тебя разочаровать, — будто на вдохе выдает Разумовский, опустив голову еще ниже, так, чтобы точно было невозможно посмотреть ему в глаза.
— Марго, притуши свет, — прошу я и отстраняюсь. Сережа сначала пытается удержать меня, но осознав свои действия, тут же отпускает. Взяв его лицо в ладони, приподнимаю. Он покорно встречается со мной на секунду взглядами, но тут же фокус перемещается куда-то в район моей щеки. Пусть. — Мне показалось, что с таким светом тебе будет комфортнее. Я угадала или возвращаем обратно?
— Угадала, — едва слышно соглашается он.
— Еще раз: тебя никто не торопит, и ты меня не разочаруешь. И…
Сережа не оставляет мне никакой возможности договорить, потому что тянет к себе за плечи и закрывает рот поцелуем. Я бы, наверно, подумала, что вмешался второй, но Птица бы точно не стал лезть ко мне в этом ключе, да и подрагивающие ладони, сжавшие мои бока, говорят в пользу настоящего Разумовского. Именно Сережа проходится поцелуями по щеке к скуле и обратно к подбородку, после чего возвращается к губам. Он тянет меня еще ближе к себе, но ближе уже просто невозможно, потому что я рискую рухнуть к нему на колени в не самой изящной манере. Поэтому, не отодвигаясь, перекидываю ногу через его бедра, оседлав их. Разумовский застывает, плечи дергаются под моими руками.
— Чересчур? — тихо спрашиваю, отстранившись.
— Совсем наоборот, — в тон мне отвечает он.
В приглушенном свете его видно не очень хорошо, и различить, насколько мои действия его смущают, сложно. Поэтому опять подаю голос:
— Точно все хорошо?
Получив положительный ответ, склоняюсь к нему, прижимаюсь носом к шее, вдыхая легкий цитрусовый аромат.
— Мне нравится твой запах, — шепотом сообщаю, поцеловав бледную разгоряченную кожу.
— Это его гель для душа, — говорит Сережа, проходясь пальцами по позвонкам через ткань футболки.
— Будь здесь он, запах — последнее, что меня бы волновало.
Меня бы волновало, где достать Феназепам, чтобы кинуть в него на манер бутылки со святой водой, которыми швырялись в вампиров в старых сериалах.
Губами прокладываю тропинку из легких поцелуев от шеи к ключицам, с наслаждением слушая сбивчивое из-за моих действий дыхание. Сережа давит одной ладонью мне между лопаток, заставляя прильнуть к нему теснее, пальцами другой касается подбородка. Подняв голову вверх, чувствую, как он прижимается губами к моей шее, полностью повторяя проделанный мною ранее путь. Вздрогнув, осторожно прикусывает кожу между шеей и плечом и…
— Когда же ты наконец заткнешься? — со стоном выдыхает, прижавшись лбом к месту укуса.
— Комментирует или просто мракобесит? — спрашиваю я, мягко поглаживая его по волосам.
— Все сразу, — сквозь зубы цедит Разумовский.
— Есть шанс отвлечь тебя от его болтовни?
— Прости, пожалуйста, — тихо-тихо и очень виновато говорит он.
— Все хорошо. — Я наклоняюсь и целую его висок, пальцами аккуратно массирую напряженные плечи, хоть из такого положения это и не самое удобное действие. — Можем посмотреть фильм. Какую-нибудь слезливую комедию, чтобы ему в следующий раз точно неповадно было. Что скажешь?
Сережа что-то бормочет и только крепче прижимает меня к себе. Я двигаюсь вперед, пытаясь сесть чуть удобнее, и… И понимаю, что смотреть кино он сейчас явно не хочет, несмотря на все птичьи козни. Закусив губу, продолжаю гладить его по плечам, спускаюсь на спину, провожу через ткань ногтями. Разумовский мелко подрагивает от каждого движения, но постепенно расслабляется. Я отстраняюсь, и он меня отпускает. Тяну за края футболки. Сережа выпрямляется и поднимает руки, чтобы ее можно было беспрепятственно с него стащить.
Чувствую себя оголодавшим вампиром, но ничего не могу с собой поделать, целую его шею, всасывая мягкую кожу там, где быстро бьется пульс. Разумовский выдыхает сквозь зубы, откидывает голову на спинку дивана. Ладони опускаются мне на бедра, сжимая, но он тут же отпускает, будто боится своих собственных действий. Мазнув языком по коже, возвращаюсь к губам.
— Еще здесь? — спрашиваю, остановившись от них в каком-то миллиметре.
— Ушел, — отвечает Сережа, поддевая носом мой подбородок.
Запрокинув голову, чувствую осторожные поцелуи на шее. Его руки блуждают по спине, бокам, спускаются к бедрам, но двинуться дальше он не решается. Собираюсь подбодрить, но вдруг он прикусывает кожу почти под самой челюстью, и вот оказывается, что говорить я уже не могу, с губ срывается только стон. Заметив мою реакцию, повторяет это действие, спускаясь все ниже. Надавливает на поясницу, прижимая к себе ближе, сам же вздрагивает. О, я отлично чувствую, насколько он рад меня видеть. Горячие ладони пробираются под футболку и ложатся на спину, отчего я непроизвольно вздрагиваю. Разумовский мгновенно замирает и поднимает голову, тяжело дышит. Неуверенно спрашивает:
— Все хорошо?
— Просто отлично, — сообщаю я, отстранившись, чтобы стянуть футболку.
В сумраке сложно сказать, но мне кажется, что Сережа завороженно следит за этим действием. Когда я опускаю руки, он прикасается к ребрам самыми кончиками пальцев, шумно сглатывает. Под футболкой сегодня у меня нет ничего, кроме голой кожи. Из-за проклятого Птицы я просто не успела переодеться, но сейчас это очень даже кстати. Разумовский кладет ладонь мне на шею, но опустить ее не решается. Беру его руку, целую пальцы и веду ею по коже вниз к груди. Он следует за моим движением, целует места, по которым скользит его собственная ладонь. Вздрагивает и морщится.
— Опять? Забей на него, пусть бесится, — говорю я, едва удерживаясь от того, чтобы потереться об него, потому что напряжение внизу живота кажется уже невыносимым.
— Пусть, — соглашается Сережа, смыкая губы вокруг соска.
Моя рука ему уже явно не нужна, поэтому я просто вцепляюсь в его плечи, стараясь не оцарапать его. На конкретную поехавшую кукуху, что сейчас мракобесит поблизости, мне уже совершенно наплевать, потому что осторожное прикосновение языка к чувствительной коже выбивает из головы вообще все, что там было. Я чувствую только дрожь, предвкушение и мучительно-медленное удовольствие, прокатывающееся по телу, что стало слишком отзывчивым на Сережины прикосновения. Пальцами провожу по его животу, он вздрагивает и каменеет.
— Ась, я…
Он запинается, качает головой, но не продолжает.
— Хочешь остановиться? — спрашиваю, убрав руки.
— Нет, боже, конечно, нет, только не это, — говорит он, крепко обнимая меня. — Просто я никогда… Знаешь…
— Знаю. Все хорошо, Сереж, это совсем не важно. Позволь?
Я высвобождаюсь из его объятий, чтобы поцеловать сначала в приоткрытые губы, потом по линии челюсти, вниз по шее, прикусить кожу у основания, вырвав чуть слышный хриплый стон. Спускаюсь к ключицам, очерчиваю каждую языком. Мысленно отмечаю для себя, что именно здесь ему нравится больше всего. Сползаю с него, потому что мой позвоночник физически так не выгнется, чтобы я могла покрыть поцелуями его грудь, живот, погладить кожу над поясом джинсов. Подняв взгляд, расстегиваю пуговицу. Сережа тяжело дышит, вцепившись руками в обивку дивана, глаза устремлены в потолок. Расстегнув молнию, стягиваю джинсы и откидываю их в сторону. В офисе царит почти темнота, но даже при таком свете я вижу, насколько он возбужден. Одно это зрелище достойно того, чтобы потом зарисовать его. Вряд ли согласится, конечно.
Я снова целую низ живота, проходясь по коже языком, и спускаюсь к резинке боксеров, но Разумовский дергается и хватает меня за плечи.
— Нет, не надо, — сбивчиво говорит он, потянув к себе вверх. Слушаюсь и возвращаюсь на его колени. — Пожалуйста, ты не должна, не так…
— Не сегодня, я поняла, — заверяю его.
Он несколько секунд о чем-то сосредоточенно думает, и если бы меня так не вело от желания, зрелище наверняка бы показалось умилительным. Пальцы, сотрясаемые нервным тремором, тянутся к пуговице на моих джинсах. Закусив губу, прислушиваюсь к звуку, который издает расстегиваемая молния. На этом Сережа останавливается и поднимает голову.
— Покажи мне, — хрипло просит он, приникнув губами к моей шее. — Как тебя касаться.
Слов в моем поплывшем мозгу не находится, поэтому просто киваю. Привстав, избавляюсь от джинсов, после чего сажусь обратно к нему на колени. Его рука ложится мне на бедро, задевая край простых черных трусиков, но дальше не идет. Ждет. Повторяю то же действие, что и с грудью, опускаю длинные пальцы вниз, вместе с ними проскальзываю под белье, направляю.
— Вот здесь, — шепотом сообщаю, когда он касается чувствительной точки. По телу будто разряд проходится. — Вот так.
Он прижимает меня к себе, впивается жадным поцелуем в ключицу, всасывает кожу, как раньше это делала я. Пальцами двигает, как было показано, чуть нажимая, водя по кругу. Я хватаюсь за его плечи, потому что в таком положении не могу дотянуться до его возбуждения. Стоны уже даже сдерживать не пытаюсь, мне слишком хорошо, особенно когда его вторая рука ложится мне на грудь, сжимает до одури чувствительный сосок.
Чувствую, как его пальцы скользят ниже, один осторожно проникает внутрь. Ученик он явно хороший, потому что большой палец тут же заново принимается массировать чувствительный бугорок нервов, посылая по моему телу волны такого сладкого удовольствия, что от него почти больно.
— Стой, подожди — говорю я, и Разумовский тут же все прекращает. Сейчас я хочу не так.
Ноги еле держат, но все равно встаю, тяну его боксеры вниз. Он с готовностью помогает мне их снять, а заодно избавляет меня от белья, попутно умудряясь покрыть поцелуями напряженный живот. Я, не глядя, пытаюсь нашарить сзади сумку, которую бросила на журнальный стол. Наконец, получается. Еще пара секунд и достаю из нее именно то, что нужно.
— Ты все спланировала, да? — произносит Сережа, заметив блестящий квадрат у меня в руках. Даже в сумраке видно, как он улыбается. — У меня не было и шанса?
— Что я могу сказать? Встречаясь с нереально горячим миллиардером, от одного вида которого у тебя ноги подкашиваются, лучше носить все с собой.
— Буду знать, — отзывается Разумовский, притягивая меня обратно к себе на колени.
— Уверен? — спрашиваю я.
— Если ты уверена, — говорит он.
О, еще как. Не могу удержаться и провожу ладонью по горячей возбужденной плоти под судорожный Сережин вздох. Его руки смыкаются на моих плечах, но не отталкивают, поэтому продолжаю медленно и размеренно ласкать его, надавливая пальцем на головку и вниз по широкой крупной вене.
— Ты такой красивый, — шепчу ему прямо в губы. Он не удерживается и стонет сквозь поцелуй, подаваясь бедрами вперед.
Мне кажется, я сейчас умру. И не только я. Разумовский вздрагивает и зажмуривается, старается не сжимать кожу слишком сильно. Ладно, не хочу мучить человека в его первый раз, это жестоко. Отстраняюсь и цепляю блестящую упаковку, вопреки закону подлости она поддается очень быстро. Сережа сжимает мои бедра и смотрит, как я мягким движением раскатываю по нему презерватив, снова не удержавшись от того, чтобы чуть-чуть подразнить.
— Все хорошо? — в последний раз спрашиваю и, получив судорожное «Да», приподнимаюсь, чтобы медленно опуститься на него.
Сладкий тягучий стон одновременно срывается у нас обоих. Я больше года ни с кем не была, поэтому он чувствуется сейчас особенно остро и ярко, так, что дыхание перехватывает. Сережа, уткнувшись лбом мне в плечо, сжимает пальцами кожу, гладит тазовые косточки. Выдохнув, сажусь на него сразу до конца, он же в этот момент толкается бедрами вперед и замирает от моего вскрика.
— Тебе больно? — спрашивает Разумовский, подняв голову.
— Нет, наоборот, — говорю я, прикрыв глаза. — Сейчас, подожди секунду. Ты довольно большой.
— Прости, — тут же отзывается он, перемещая ладони мне на спину, гладит вдоль позвоночника. — Мы можем… Можем остановиться, если ты хочешь.
— Совсем не хочу.
Сережа целует меня один раз, потом еще и еще, зубами прикусывает нижнюю губу. Я обнимаю его за шею и плавно двигаюсь на нем. Разумовский откидывает голову на спинку дивана, подаваясь вперед. Он такой горячий и такой красивый, что кажется совершенно нереальным. Когда темп ускоряется, мне так хочется произнести его имя, но я едва дышу. Дрожащие пальцы ложатся мне на бедра, но давить или как-то торопить он даже не пытается, только хрипло шепчет мое имя куда-то в шею. С каждым движением я чувствую, что уже совсем близка к краю, а когда мы находим идеальный ритм, то сдерживаться уже почти нет сил.
Сейчас я вижу только его, чувствую только его, задыхаюсь и одновременно дышу только им, и это ни с чем не сравнимые ощущения.
Когда Сережа особенно резко подается бедрами вперед, а его большой палец так правильно и немыслимо хорошо ложится на чувствительную точку между ног, внутри все сжимается, удовольствие достигает пика и взрывается фейерверком из ощущений, стонов и хриплого шепота. Я вцепляюсь в него и чувствую, как он дрожит подо мной.
— Обалдеть, — выдыхаю я в изгиб его шеи, когда тело перестает сводить и способность мыслить связно возвращается.
— Да, — только и говорит Разумовский, кивнув, и крепче прижимает меня к себе.
— Скажи мне, что его здесь нет, — прошу, тяжело дыша. — Я, если честно, забыла о нем.
— Его здесь нет, — подтверждает Сережа. Его пальцы, мелко подрагивая, гладят мою спину. — Я…
— Если ты сейчас извинишься за что-то, я тебя укушу, — честно предупреждаю и отстраняюсь, напоследок оставив поцелуй на плече.
— Ладно. Тогда… Извини?..