Часть 27
Я сосредоточенно роюсь в большой коробке, заполненной другими, поменьше. Сегодня «у руля» находится Птица, и пересекаться с ним нет никакого желания еще с прошлой недели, поэтому ко мне пришло гениальное решение спрятаться в студии и разложить по полкам краски. Чем сейчас и занимаюсь. Подозрения о том, что Сережа скупил половину художественного магазина, крепнет с каждой секундой. Особенно сильным становится тогда, когда я нахожу две коробки с детскими пальчиковыми красками. Вещь забавная, но не особо нужная. Отложив их на нижнюю полку, лезу за следующими.
На днях мы снова удостоились лицезреть майора Грома, злого до зеленых чертей. Появление Чумного Доктора наделало шуму. Показания задержанного убийцы нигде не афишировали, а вот спасенная жертва решила не молчать и быстренько скооперировалась с несколькими СМИ, охочими до любых слухов. Даже самых невероятных, потому что появление Чумного Доктора в Питере после многих месяцев затишья — это точно гром среди ясного неба. Кстати, о Громе. Майор вломился в башню, тряс папкой с новым делом и показаниями душителя, угрожал. Зная теперь обо всем, что произошло между ним и Птицей, я не могу его обвинять. Очень хотелось извиниться, но пришлось держать лицо. Как и Сереже, собственно говоря. Марго тоже досталось, когда Разумовский дал ей команду показать запись того вечера, когда появился Чумной Доктор. Лицезреть наши объятия на диване под просмотр шестой части Гарри Поттера майор почему-то не захотел, послал нас в не особо отдаленные места и ушел, громко хлопнув дверью напоследок.
За все это мне до сих пор безумно стыдно, потому что я отлично понимаю, что он хороший человек, и у него есть все основания ненавидеть Разумовского. Но бежать за ним и объяснять, что вообще-то виноват не сам Разумовский, а его злобная личность, которая в один прекрасный момент решила, что можно играть со спичками? Нет уж. Лучше потом тоже цветы отправлю.
Все мои планы о том, чтобы дождаться Сережу, рушит звонок допотопного телефона. Поскольку этот номер есть только у одного человека, гадать не приходится. Волков немногословен, просто называет место, куда надо приехать одной и на такси, чтобы не светить свою машину. Перед кем не светить-то? Перед белками? Потому что карта показывает, что место, названное Олегом, — тот самый особняк, куда мы с Шурой приехали после клиники.
Впрочем, ему лучше знать, а посему вызываю такси через приложение и спускаюсь вниз, прихватив Сережину толстовку, которую он оставил здесь вчера. Птица на этот этаж не заходит, но я все равно то и дело оглядываюсь, потому что наткнуться на этого психа мне совсем не хочется. Вселенная сегодня явно на моей стороне, ибо башню я покидаю без происшествий. Даже до заброшенного особняка доезжаю довольно быстро. Таксист косится на меня с подозрением, но ничего не говорит. Я, собственно, и сама не особо понимаю.
Дождавшись, когда машина уедет, иду в сторону особняка и переступаю через обломки двери. В коридоре меня до смерти пугает Олег, возникший в своей сплошь черной одежде из ниоткуда. Он сразу прикладывает палец к губам и подает мне одну из пластиковых масок, что я уже видела у себя на кухне. До этого я уже спрашивала, почему мы используем именно их, ведь так можно бросить тень подозрения на Разумовского. Информация-то нам о нем нужна. На что Волков заявил тогда, что уверен в одном: Рубинштейн и так знает, кто настоящий Чумной Доктор. Поэтому припугнем лишний раз.
Олег помогает мне надеть маску, потом натягивает свою, пока я заправляю волосы под капюшон толстовки. Опознавательных знаков на ней нет, так что все хорошо. Наемник дает знак следовать за ним и идет в большой зал.
Где к стулу привязан человек.
Ну просто отлично.
Сдается мне, что из этой задницы меня, если что, даже Полина не вытащит.
Дернув Волкова за рукав, машу в сторону коридора. Он выходит следом за мной.
— Ты с ума сошел? — приподняв маску, шепчу я. — Зачем ты его связал?
— Просто ради моего личного интереса: как ты себе это представляла? — устало спрашивает Олег. — Что я приглашу его на кофе?
— Нет, но…
Ладно, я просто не думала, что это будет прямо настолько откровенное похищение.
— Сдаюсь, — тихо бормочу, натягивая маску обратно.
Мы возвращаемся в комнату. Привязанный к стулу мужчина вскидывает голову и начинает сбивчиво бормотать что-то про полицию и о том, что его точно будут искать, и вообще он простой психиатр, ничего не знает и взять с него нечего. Сквозь небольшие глазные отверстия в маске я рассматриваю его внимательнее. Вроде бы обычный мужчина средних лет, в очках, с аккуратной бородкой. Волосы зачесаны назад, сейчас частично растрепались. Выглядит испуганным. Может, мы ошиблись?
— Вы собираетесь пытать меня? — дрожащим голосом спрашивает он, нервно поглядывая на разложенные на столе инструменты непонятного назначения. — Но мне нечего рассказывать! Я же ничего не знаю!
— Не знаете о чем, доктор? — уточняет Волков приглушенным голосом. — Я ничего пока не спросил.
— На вас эти маски, — говорит мужчина, дернувшись. Веревки держат крепко. — Значит, вы хотите знать о Чумном Докторе. Но я совсем не имею к нему отношения! Я не…
— О Разумовском, — поправляет Волков, подходя к нему. Рубинштейн расширенными от страха глазами следит за его приближением. — Мы хотим поговорить о Разумовском.
— Точнее, о терапии, что вы использовали, — встреваю я, поправляя маску. — Расскажите нам все, и мы вас отпустим.
Олег поворачивается ко мне. Что? Такой же план был? Мы ведь не будем закапывать доктора на заднем дворе? Нужно же иметь хоть какое-то уважение к такой чудесной профессии.
Оставленное лезвие, непонятные препараты, ухудшение состояния.
Из уважения к конкретно этому представителю чудесной профессии, я согласна прикопать его под елкой.
— З-зачем вам это? — спрашивает Рубинштейн. Волков снова обращает внимание на него, что доктору совсем не нравится. Он спешно добавляет: — Я согласен, я все расскажу!
— Слушаем, — отзывается наемник, усаживаясь на перевернутый ящик.
Я же стою на месте, пока психиатр с жаром рассказывает о том, какой у моего парня уникальный случай и как сильно он хотел его получше изучить, чтобы якобы людям помочь. Признается, что использовал множество разных препаратов, но те не дали желаемого результата.
— Какие лекарства, — требует Волков, стукнув ладонью по столу, от чего доктор бы точно подпрыгнул, если б мог. — Конкретно.
Я включаю запись на телефоне, чтобы потом как следует погуглить названия препаратов.
— Почему вы спрашиваете? — тяжело дыша, произносит Рубинштейн. — Вы что-то знаете? Вы от него? Ему стало хуже? Или… — Он выпрямляется, испуг на мгновение слетает. Буквально пару секунд, но этого достаточно, чтобы понять: врет с три короба и еще столько же соврать собирается. — Или вас послал двойник?
— Что вы знаете о двойнике? — тут же спрашиваю я.
— О, воистину уникальный случай диссоциативного расстройства идентичности, — восхищенно говорит Рубинштейн. — Обычно личности не общаются между собой, но у них все иначе. Это как одержимость! Если бы у меня было больше времени! Послушайте, передайте ему, что я могу помочь. Мой проект крайне перспективен, если двойник примет в нем добровольное участие, то мы добьемся невероятных результатов!
— Что ты несешь? — спрашивает Волков таким тоном, что беспокоиться за жизнь начинаю даже я. — Четко и по делу: какое из твоих лекарств могло ухудшить его состояние? Что за проект? И еще. Скажи-ка мне, доктор, каких подопытных и какое экспериментальное лекарство ты вчера обсуждал со своим медбратом у себя в кабинете? Даю тридцать секунд, дальше будем разговаривать иначе.
— Откуда вы… — Рубинштейн переводит взгляд с Волкова на меня и обратно. — Послушайте, вы все неправильно поняли. Я лишь хотел помочь Сергею! И мой проект направлен на помощь таким же несчастным, в нем нет ничего плохого!
— За дурака меня не держи, — советует Волков. — О «темных двойниках» я тоже слышал. Что за херню ты устроил, доктор?
Темные двойники?
Рубинштейн снова заводит шарманку про исключительную важность своего проекта и помощь другим людям. Олег, не говоря больше ни слова, встает. Погодите-ка, он что, собрался пытать психиатра? Нет, тот явно творит какую-то противозаконную дичь, но пытки? Мы же не в Средневековье, блин. Я делаю шаг по направлению к Волкову, чтобы остановить того от необдуманных или обдуманных, но очень плохих, решений.
А уже, кажется, в следующую секунду лежу на полу, придавленная телом Олега и оглушенная взрывом. Волков проворно вскакивает на ноги, раздаются выстрелы. Выстрелы? Стоит мне встать на четвереньки, как Олег хватает за руку и дергает за собой. Вместе с ним выкатываюсь в коридор под очень громкие хлопки, которые действительно похожи на выстрелы. Но это же глупо, кто будет в нас стрелять?
Наверно, вон те сурового вида парни, которых я краем глаза заметила врывающимися в зал с Рубинштейном. По крайней мере, оружие в их руках наводит на сию мысль.
— В норме? — коротко и очень тихо спрашивает Волков, когда мы бегом сворачиваем в очередной узкий коридор, заваленный обломками чего-то. — Не ранили?
— Нет, но в ушах звенит, — отвечаю я, запнувшись о непонятную деревяшку. Чертова маска съехала и теперь почти полностью закрывает обзор.
— Пройдет. Сюда давай.
Он пихает меня в сторону открытого дверного проема и сразу забегает следом. Останавливается возле стены, к чему-то прислушивается. Сдергивает маску, и я следую его примеру. Очень хочется поинтересоваться, какого черта происходит, потому что в моем сегодняшнем расписании не было погони с перестрелкой. Но стоит раскрыть рот, как Волков тут же прикладывает палец к губам. В другой руке он держит пистолет.
Пистолет.
В нас стреляли какие-то люди. И что-то взрывали. И судя по шуму и топоту, они еще здесь. Какого черта?! Что происходит? Полиция?
Видимо, вся гамма паники отражается у меня на лице, потому что Олег, бросив быстрый взгляд в мою сторону, качает головой. И как раз в этот момент мы слышим шаги. Я прижимаюсь к холодной стенке с обвисшими обоями и стараюсь даже не дышать. И уж точно не кричать, когда Волков бросается в коридор. Никаких выстрелов не раздается, только непонятное копошение, после которого Олег возвращается с двумя респираторами и каким-то странным небольшим предметом в руке.
— Это что, граната? — на грани слышимости уточняю, глядя на него расширенными от ужаса глазами.
У похода во Вьетнамские джунгли появился очень серьезный конкурент.
— Держи. — Волков протягивает мне один из респираторов, второй надевает на себя. — Нужно уходить.
— Кто они? — спрашиваю я, натянув на себя неудобную штуковину.
— Понятия не имею, — признается Олег, нахмурившись.
Здорово. Отлично. Просто супер. Куда я вообще влезла?!
— Иди строго за мной, тихо и без паники, — инструктирует мужчина, направляясь обратно в коридор.
Мы минуем его без происшествий, как и следующий. Собираемся свернуть еще раз, но Волков останавливается так резко, что я едва в него не врезаюсь. Из коридора слышны голоса и шаги. Отступаю на шаг, готовая к тому, что сейчас придется возвращаться. Но у Олега другие планы. Это становится понятно, когда он прячет оружие в кобуру и внезапно активирует странноватого вида гранату. Я даже пискнуть не успеваю, как Волков швыряет ее в коридор, а потом дергает меня на себя и тянет вперед. Мы проскакиваем мимо четырех человек, одетых сплошь в спецназовскую черную форму. В коридоре столько дыма, от которого слезятся глаза, что разглядеть что-то еще не представляется возможным. Я бегу за Олегом, но запинаюсь обо что-то под ногами, едва не падаю. Умудряюсь приложиться щекой то ли об стену, то ли об шкаф. Волков дергает меня за плечо, ставя на ноги, и продолжает путь.
Мы выскакиваем из особняка через заднюю дверь и несемся прямо к лесу. Респираторы летят на землю, в их отсутствии даже становится легче дышать. Я оборачиваюсь, пытаясь не сбавлять скорость. Вроде, никто не гонится. А потом слышатся выстрелы. Испуганный крик застывает в горле, потому что Олег ускоряется, и теперь у меня едва хватает сил, чтобы просто бежать.
Лес, который со стороны дома казался страшным и бесконечным, на практике оказывается небольшой полосой густо посаженных деревьев. Елок, конечно же. Оцарапав все открытые части тела, мы выскакиваем на дорогу, прямо к припаркованной на обочине черной машине.
— Внутрь, — приказывает Олег, садясь за руль.
Я забираюсь на пассажирское сиденье и даже пристегнуться не успеваю, как Волков сразу дает по газам.
— Кто эти люди? — спрашиваю, на всякий случай оглянувшись. Погони за нами все еще нет. — У тебя хоть предположения есть?
— Наемники, — коротко отвечает Волков, сворачивая так резко, что я едва не падаю на бардачок. — Моя ошибка. Не продумал все варианты.
— Да откуда тебе было знать, что за обычным психиатром придут наемники? Зачем им вообще Рубинштейн?
— Выясню позже.
С ума сойти можно. Я усаживаюсь нормально и пытаюсь успокоиться, но никакие дыхательные техники не помогают унять бешеное сердцебиение и ревущий в крови адреналин. Мало того, что мы похитили человека, так нас еще чуть какие-то левые наемники не грохнули. Обалдеть. Вьетнамские Джунгли точно ни в какое сравнение не идут.
Коснувшись ушибленной скулы, обнаруживаю на пальцах немного крови. Из рюкзака, чудом удержавшегося на спине, достаю карманное зеркальце. Просто ссадина. В целом лицо после забега по елочной дороге выглядит так, будто я с хомячками подралась.
И они победили.
Ну, хоть слух вернулся.
Проверив мобильник, обнаруживаю, что Разумовский звонил несколько раз и прислал десяток сообщений. Градус беспокойства в каждом идет по нарастающей.
— Дальше ты поведешь, — внезапно говорит Волков, сворачивая на обочину.
— Почему?
— Есть вероятность, что я вырублюсь.
Он показывает пальцы, испачканные в чем-то темном, и открывает дверь, чтобы вылезти.
— Подожди, это что, кровь? — шепотом спрашиваю, уставившись на него, как самый настоящий баран на самые настоящие новые ворота.
— Да. Задело в самом начале.
В начале?! Несмотря на мои протесты он покидает салон и обходит машину. Я тоже выскакиваю на улицу, чтобы придержать дверь пассажирского места. Волков, схватившись за бок, садится.
— Сейчас отвезу тебя в больницу, только не отключайся, пожалуйста, — прошу я, юркнув за руль.
— Нет, — останавливает он меня, положив чистую ладонь на плечо. — Никаких больниц.
— У тебя огнестрельное ранение! — громко напоминаю, выезжая обратно на дорогу. — Тут пластырем не отделаешься! Сейчас явно неподходящий момент для ятрофобии. Едем к врачам.
— Как ты собралась в больнице объяснять, откуда у твоего спутника огнестрел? Заодно придумай отмазку на то, что я по всем документам мертв, — советует Олег, прикрыв глаза. — Успокойся и соберись. Ранение легкое, ничего страшного.
— Настолько легкое, что ты собираешься грохнуться в обморок? — мрачно уточняю, меняя на ходу маршрут в навигаторе.
— Бывает. Пластырь точно поможет.
Приходится напомнить себе, что пинать раненого человека — плохой поступок. Вышвырнуть его из машины черт знает где по принципу «будь что будет» тоже так себе.
— Есть место, куда я могу тебя отвезти? — спрашиваю, немного успокоившись. — Где тебе смогут помочь?
— Нет, — подумав, говорит Волков. Я только собираюсь предложить, но он обрывает: — К Серому тоже нет.
— Отлично. Лучший день в моей жизни. Ладно, тогда едем ко мне. Помогу обработать все и перевязать. Устраивает? Или есть другие варианты?
— Ты не обязана, — хмуро замечает Олег.
— Бросать тебя с огнестрелом на обочине я тоже не обязана. А теперь говори со мной, чтобы я знала, что ты еще в сознании. Расскажи что-нибудь. Про Сережу, про Птицу, про Сирию, хоть про улиток с соседнего двора. Если вырубишься, отвезу в клинику.
— Ладно, — с легкой улыбкой отзывается Волков.
А может и не улыбался он вовсе, а в темноте показалось. Следующие минут сорок я слушаю про их с Разумовским детство, а заодно узнаю, как именно Олег познакомился с Птицей, когда тот кинулся на него, взяв контроль. Говорит, что жутко испугался тогда, но постепенно пернатая хтонь появлялась все реже. В конце концов, Птица исчез совсем, а детский разум вытеснил все воспоминания о нем. До той поры, пока Олег в армию не ушел. Судя по всему, от стресса расстройство заиграло с новой силой.
— Ты жив еще? — нервно интересуюсь, когда Волков надолго замолкает.
— Да. Он говорил тебе, что я пришел к нему после того, как его выпустили на свободу?
— Нет. Сережа… Нет, мы не дошли еще до этого.
— Серый не хочет обо мне говорить, я понял, не дурак. Хотя, дурак, наверно. Думал, поругаемся, все выясним и помиримся. Но вместо друга меня встретил Птица. Слабый от лекарств, сказал мне проваливать куда подальше. Потому что Серый настолько сильно не хочет меня видеть, что вытащил на свет его, несмотря на препараты.
— Почему ты раньше не сообщил ему, что жив?
— Сначала не мог. Спецоперация была, я рисковать им не хотел. Потом госпиталь, не до того было. И как-то все завертелось. Как твое лицо?
— А? — Я чуть было не проезжаю светофор от внезапной смены темы. — Терпимо. Так, не отвлекайся, говори со мной дальше. Каким был Сережа в детстве?
Волков тяжело вздыхает, морщится и меняет положение.
— Себе на уме. От других детей всегда шарахался, они с ним дружить тоже не особо хотели. Мелкий, слабый, вечно со своими рисунками, а потом еще говорить сам с собой начал.
— Прямо бинго детского буллинга.
— Вроде с дворником местным только общался, но тот уволился. Меня подселили в комнату к нему и еще другим мальчишкам. Я и решил, что буду защищать мелкого, сгнобят его без меня. Даже драться его учил. Только потом понял, что не его вовсе. Серому это без надобности было, он людям вредить вообще никак не хотел. Про Птицу я не знал тогда.
— Да уж, второй явно не пацифист. Все, приехали.
Я глушу мотор и спешу покинуть машину, чтобы помочь Волкову, но тот от моих попыток отмахивается. До подъезда доходит ровно, будто и не стреляли в него. По лестнице только поднимается чуть медленнее меня. Зайдя в квартиру, включаю свет и быстро разуваюсь. Олег проходит мимо, на ходу скидывает куртку и садится на диван.
— Так, сейчас аптечку принесу, — говорю я, направляясь в ванную.
— Возьми другую. Твоя не подойдет.
— Что, прости? — удивленно спрашиваю, вернувшись в гостиную.
— В шкафу в коридоре. На самой верхней полке. Я там оставил сумку с набором первой медицинской помощи и еще кое-какие инструменты.
Очень интересно. Притащив в коридор стул, лезу наверх. И правда. Вытаскиваю черный спортивный рюкзак, в котором лежит большой ящик с характерными обозначениями и один поменьше, но тоже с крестами. Еще интереснее. Со всем этим добром иду в гостиную, где Олег уже снимает водолазку, предусмотрительно положив под себя куртку. У него на боку я вижу рану, из которой тонкой струйкой сочится кровь. Погодите-ка.
— Это не выглядит так, будто пуля тебя просто задела, — замечаю, снедаемая подозрениями. — И уж точно не похоже на сквозное.
— Пулю ты сейчас достанешь. Я расскажу, как.
— Что? Нет, не так. Что-о-о?! Стоп. Стой. Подожди, какая пуля, Олег? Единственное, что меня связывает с медициной, — это сколиоз из-за вечно согнутой спины перед холстом. — Я качаю головой, ставя на журнальный стол два ящика с крестами. — Не сходи с ума. Секундочку… То есть ты спокойно вел машину с пулей в боку?! И ты хочешь, чтобы я ее достала… как?! Силой мысли?!
— Не паникуй, — говорит Волков, жестом прося подать один из ящиков. — Это звучит сложнее, чем есть на самом деле.
— Я не буду доставать из тебя пулю! — взвиваюсь я, всплескивая руками. — Ты в своем уме?! Все, я звоню Разумовскому.
— Думаешь, Серый сможет достать пулю? — с сомнением спрашивает Олег.
— Нет, пусть вызовет какого-нибудь частного врача.
— Который потом может доложить обо всем. И Серого же подставить.
— Да ты!.. — Я отшвыриваю в кресло мобильник, уже вытащенный из кармана. — А Шура? Давай ему позвоним.
Волков роется в меньшей аптечке, доставая оттуда какие-то жуткого вида металлические инструменты.
— Он в Москве. И пока ты споришь, я истекаю кровью. И могу умереть.
— В смысле «умереть»? Все, я звоню в «Скорую»!
— Успокойся. Сядь.
Метаться в панике по комнате кажется мне очень плохим вариантом, поэтому слушаюсь и устраиваюсь на самом краешке дивана.
— Я все расскажу и покажу, — говорит Волков без тени издевки. — Это, кстати, очень полезный навык.
— Какой?! — снова взрываюсь я, вскакивая. — Пулю из человека доставать?!
— Да. Видишь, сейчас бы он тебе пригодился.
— Ты… — не найдя цензурного определения, выдаю нецензурное. Упав обратно на диван, жалобно пищу: — Я в обморок упаду.
— Не упадешь. Ты молодец, у тебя все получится.
Теперь мне ясно, почему Птица на него кидался. Конкурента чуял. Оба слишком двинутые, чтобы существовать в одной реальности!
***
Когда-то я думала, что самым страшным событием в жизни был вечер, когда мой бывший муж устроил погром в студии, разломал все картины и вообще все, что можно было сломать, когда потом кричал на меня и пытался душить. А под конец швырнул стеклянную банку в стену, возле которой я рыдала.
Фигня.
Вот этот день, точнее вечер, по праву скидывает тот с пьедестала. Кажется, я прошла все стадии, от отрицания до принятия. После приступа паники, долгого спора с самой собой и Олегом, после выслушивания инструкций, стерилизации инструментов и прочего, прочего, прочего, после побега в туалет, а потом еще одного, хотя желудок уже был пуст, после долгого ковыряния в живом человеке, я, наконец-то, достаю пинцетом сплюснутый кусок металла. Отмывать от крови диван придется долго, куртка не спасла его полностью. Как Волков еще держится в сознании, понятия не имею. Ведь боль должна быть просто адской!
Отшвырнув от себя пинцет и пулю подальше, собираюсь промыть рану, но Волков меня останавливает и хриплым голосом напоминает про то, что вместе с пулей туда могли попасть волокна одежды.
— Нет, — в ужасе шепчу я, мотая головой.
— Давай, — бросает он сквозь стиснутые зубы.
Да, это действительно самый страшный день в моей жизни. Мне хочется все бросить и сбежать к черту, но тогда человек на моем диване истечет кровью и умрет. Или подхватит заразу и умрет. Или…
Боже. Надеюсь, обезболивающее, которое он себе вколол в начале, хоть немного работает. Как и баллончик с анестетиком. По его бледному лицу и испарине, кажется, что нет. Есть вероятность, что я копалась слишком долго.
Закончив ковырять в ране новым пинцетом, иду за еще одним тазиком с водой, чтобы промыть этот ужас. Меня до сих пор немного подташнивает, а руки, которые я пыталась отскрести от крови, дрожат так, что содержимое емкости частично расплескивается в коридоре.
Точно какой-то сюр.
Если меня не доведет до ручки Птица, то это сделает дружок Разумовского.
— В следующий раз я тебе не поверю и сразу отвезу в больницу, — мрачно предупреждаю, заклеивая рану большим квадратным пластырем.
— Смею надеяться, что мы обойдемся без пуль в дальнейшем, — вяло отмахивается Олег.
— Знаешь, вот совсем не смешно. Сегодня ты ночуешь здесь, и это не обсуждается. Хочу лично убедиться, что ты не свалишь от нас в Елисейские поля.
— Хорошо, — как-то подозрительно легко соглашается Волков. Видимо, ему совсем хреново. — Только Серому не говори.
Я поднимаю на него взгляд, отвлекшись от складывания аптечки.
— Это вряд ли до сих пор секрет, — осторожно замечаю.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, мигом насторожившись.
— Тут несколько камер вокруг. Сережа, скорее всего, уже знает, что ты здесь.
— Он отслеживает тебя по камерам? — уточняет Волков, и я впервые вижу настолько яркую и неприкрытую эмоцию у него на лице: удивление.
— Иногда, — пожимаю плечами, засовывая аптечку в рюкзак. — В рамках разумного и только если я не отвечаю продолжительное время на звонки и сообщения, а Сережа начинает паниковать.
— Что-то новенькое, — бормочет Олег.
Нужно перезвонить Сереже и сказать, что со мной все нормально, пока он себе не нафантазировал кучу всего. Я планирую сделать это сразу, как только обработаю мелкие царапины на лице. Поднявшись с рюкзаком в руках, слышу звук открываемой входной двери.
Твою-то мать.