Часть 22
Без пробок по дороге к башне не обходится. Я очень стараюсь не дергаться, но то и дело оборачиваюсь, чтобы проверить, как там картина. Даже курить не пытаюсь, опасаясь, что дым может ей как-то навредить. Глупость, конечно, это ведь и не дым вовсе, но все равно кидаю устройство обратно в сумку. Когда поток машин все-таки начинает двигаться, я чуть ли не подскакиваю от нетерпения. Очень стараюсь не превышать скорость и припарковаться аккуратно, а не бросать машину прямо перед зданием. Заскочив с картиной внутрь, опасаюсь, что меня остановит охрана или администраторы. Но ничего не происходит, персонал все такой же приветливый или безразличный.
Лифт едет безумно медленно, я успеваю перенервничать и успокоиться. Полагаю, что дело все-таки во мне. Уже возле новенькой матово-стеклянной двери в офис Разумовского я вспоминаю про Марго и прошу предупредить Сережу о моем приходе. Вот только его-то как раз там и нет, о чем любезно сообщает виртуальная помощница. Его вообще в башне нет.
— Вот блин, — с чувством выдаю я.
Так спешила, что даже позвонить не додумалась, дура.
— Сергей оставил для тебя сообщение, Ася, — снова оживает ИИ.
Она называет адрес. Я пытаюсь себе представить, где это, но от волнения не могу сосредоточиться. Спрашиваю у Марго. Та любезно предлагает обозначить локацию в приложении, на что я сразу соглашаюсь, давая всевозможные разрешения.
— Ты можешь пустить меня в офис? Хочу картину оставить.
— Конечно, Ася. У тебя есть доступ.
Я тяну дверь на себя за большую металлическую ручку, и она с щелчком поддается. На стене рядом мигает электронная панель. В офисе царит бардак. Я сгребаю на край журнального столика пустые банки из-под газировки и пристраиваю на нем картину, после чего пулей вылетаю в коридор. Что вообще могло вытащить Разумовского на улицу? В лифте просматриваю карту с отмеченной на ней точкой. Так это же вроде тот сквер, в котором я обреталась последние дни. Что он там забыл?
Следуя навигатору, умудряюсь объехать большую часть пробок. Очень надеюсь, что Разумовский никуда не уйдет. Конечно, проще было бы позвонить, но я почему-то не делаю этого. Не могу набраться смелости, поэтому очень надеюсь успеть поймать его. Про себя повторяю материалы из прочитанных статей. Поддержка и понимание. Относиться ко всем личностям с одинаковым уважением. Даже, если вторая личность наглухо отбитый пироманьяк? Наверно. Про такое не писали.
Притормозив возле сквера, выскакиваю из машины и, оглядываясь, иду по дорожке. Заметив знакомую фигуру возле знакомой лавочки, сворачиваю и иду прямо через газон, словив неодобрительные взгляды от прогуливающихся мамочек с колясками. Разумовский вышагивает туда-сюда возле скамейки, периодически говорит что-то вслух. На него с подозрением косится женщина, которая кормит здесь голубей. С этой стороны Сережа меня не видит из-за дерева, а я не решаюсь подойти, наблюдая за ним. Вот он останавливается, смотрит на свой телефон. На что-то разозлившись с силой швыряет его на асфальт и падает на лавочку, закрыв лицо руками. Женщина спешит ретироваться подальше от «психованной молодежи», а я наконец беру волю в кулак и иду к скамейке. Наклонившись, подбираю разбитый мобильник, который вряд ли подлежит восстановлению.
— Насколько я знаю, эта штука используется не так, — замечаю, делая шаг по направлению к Разумовскому.
Он вздрагивает и опускает руки. Смотрит на меня снизу вверх покрасневшими уставшими глазами, под которыми прочно обосновались темные тени.
— Привет, — говорю я, протягивая ему телефон. — Марго передала твое сообщение. Откуда ты знал, что я сегодня приду?
Сережа поднимается и осторожно берет у меня из рук мобильник. Взгляд перебегает мне за спину и обратно. Теперь природа подобного поведения играет новыми красками. Разумовский сует телефон в карман толстовки, даже не потрудившись на него посмотреть. Сердце предательски сжимается от его потерянного осунувшегося вида.
— Я не знал, — хрипло произносит он. — Я оставлял ей сообщения каждый раз, когда куда-то отлучался. На всякий случай.
— А здесь ты что делаешь?
Он поднимает голову, но тут же возвращает взгляд обратно ко мне. Я повторяю это движение. Камера на столбе, ну конечно.
— Извини, — говорит Разумовский. — Мне просто… Извини.
— Все нормально. Поговорим? Тут кафе есть неподалеку, в это время дня там почти никого нет, только к обеду подтягиваются.
— Да, пойдем.
— Можно взять тебя за руку? — спрашиваю, улыбнувшись.
Он поднимает на меня удивленный взгляд и кивает. Касаюсь его ледяных пальцев. Разумовский цепляется за меня так, будто я могу вот-вот раствориться в воздухе. Проверив в телефоне направление, веду его в сторону кафе.
— Он сейчас здесь? — спрашиваю по пути.
— Он?
— Птица. Ты же так его, кажется, называешь?
— Да. Здесь.
— Говорит что-нибудь?
Сережа пожимает плечами, очень старается не смотреть на меня. Я решаю не давить и дождаться момента, когда он немного расслабится. Проводить душещипательные и душеспасительные беседы на лавке — такой себе аттракцион. Я пробовала.
В небольшой кафешке, очень похожей на советские, действительно почти нет людей. Одна пара занимает столик в дальнем конце зала, поэтому мы идем в другой, к окну. Разумовский садится спиной к стене, я оставляю его ненадолго, чтобы заказать кофе для него, чай для себя и какие-то кексы у стойки, поскольку официантов здесь нет. Вперед ногами тоже пока никого не выносили на моей памяти, так что, возможно, все не так плохо. Устроившись напротив Разумовского, складываю руки на столе и начинаю:
— Сереж, я много думала эти дни. Насчет всего и…
Он смотрит на свои сцепленные пальцы, кусает губы и выглядит так, будто ждет, что я пришла его добивать. Нет, так дело не пойдет. Стол маленький, поэтому я двигаюсь чуть вперед и дотягиваюсь до его рук, легко сжимаю и прошу:
— Сереж, посмотри на меня, пожалуйста.
Он делает глубокий вдох, будто перед прыжком в ледяную воду, и поднимает взгляд. Синие.
— Прости меня за мою чересчур резкую реакцию, — говорю я.
— Не нужно, — протестует он, поглаживая мои пальцы. — Ты была права, во всем права. Я должен был сразу сказать…
— Привет, меня зовут Сергей, а это моя вторая личность с пироманией, которую ты не видишь, но она есть?
Разумовский чуть улыбается, но тут же эта улыбка меркнет.
— Мне совсем не следовало лезть к тебе.
— Эй, стоп. Во-первых, я против такого умозаключения, еще как следовало. Во-вторых, технически, это я к тебе полезла, когда сбила на дороге. Но вернемся к важному. Ты прощаешь меня?
— Что? Конечно, Ась, я все понимаю, ты не обязана…
— Обязана, Сереж. Сейчас, когда я в курсе происходящего с тобой, давай поговорим честно. Хорошо?
Разумовский кивает. Мне приходится отлучиться, чтобы забрать заказ. Поставив поднос на стол, сажусь на свое место и достаю из сумки блокнот и ручку. Сережа настороженно наблюдает за моими действиями.
— Я подготовилась, — сообщаю, открывая первую страницу.
— Вижу.
— Итак. На выставке меня поцеловал не ты?
— Не я, — соглашается он и, обняв себя руками, отодвигается от стола. — Мой первый поцелуй был в твоей машине.
Маневровые лебедки COMEUP
comeup.ru
Превосходный дизайн и современные технические решения. Гарантия качества
Узнать цену
— Что, вообще первый? — бормочу я, потому что это звучит как-то странно. Делаю пометку в своей табличке. Сережа кивает. А. Ага. Ручка прочерчивает лишнюю линию. — Ладно… Так. В машине он тоже появился, да? Мою подвеску рассматривал он?
— Он. Зачем тебе все это, Ася?
— Хочу научиться в дальнейшем различать вас не только по цвету глаз.
— В дальнейшем? — переспрашивает Сережа.
— Ну да, — пожимаю плечами и иду дальше по списку. — Когда мы только встретились…
— Зачем тебе различать нас? — прерывает меня Разумовский. — Ты ведь… Я думал, что это конец, и ты рассталась со мной.
— Сережа… Я испугалась сильно. Не только за себя, но и за своих родных. Я испугалась, что он навредит им. Это же Чумной Доктор, — последнее предложение заканчиваю уже шепотом, потому что в кафе начинают подтягиваться люди. — Но у меня было время все обдумать, и одно могу сказать точно: я хочу быть с тобой. Если для этого придется смириться с наличием Чумного Доктора в твоей голове, то черт с ним, переживем. Давайте только не будем всех подряд поджигать.
— Ася, — шепчет Сережа, но не продолжает, поворачивается в сторону окна.
Я вывожу на листочке цветочный орнамент, давая ему время переварить все.
— Ты правда хочешь быть со мной? — негромко спрашивает он.
— Очень. Но этому… — Я делаю над собой усилие и поправляюсь: — Птице нужно быть осторожнее. Черт с ним, с Валовым, но он чуть снова не подставил тебя.
Сережа вздрагивает и переводит взгляд на свободный стул справа от меня. Ага.
— Как он выглядит? — спрашиваю я, постукивая ручкой по блокноту.
— Сейчас как я, только в черном, — отвечает Разумовский, все еще не глядя на меня. Влагу в его глазах я и так заметила, поэтому не пытаюсь настаивать. — Иногда иначе. Как я, но…
— Крылья, перья, когти? — предполагаю я, заметив его замешательство и припоминая все, что рассказывал Олег. — Желтые глаза?
— Да. Но он таким не появляется рядом с тобой. Я не знаю, почему.
— Ладно. Учтем. А говорит сейчас что-нибудь?
Сережа некоторое время молчит, затем кривится как от боли.
— Я не буду это повторять, — сердито заявляет он.
— Мне, наверно, надо извиниться и перед ним тоже, — говорю я, переводя взгляд на свободный стул. Чувствую себя просто клинической идиоткой, но все равно произношу в пустоту: — Прости за то, что назвала тебя шизой. Это было на эмоциях, больше не повторится.
Я сошла с ума. Нас теперь двое. Сережа продолжает хмуриться и раздраженно шепчет, отвернувшись от стула:
— Это я тоже повторять не буду.
— Давай вернемся к моим записям? Когда мы только встретились, Птица же опять появился? Когда мы вошли в здание Vmeste?
— Чуть раньше, в машине. Я был слишком уставший, чтобы удержать его.
— Хорошо, а когда у тебя в глазах появляется только чуть-чуть желтого? Это что значит?
— Это недавно начало происходить, — говорит Сережа после небольшой паузы. — Мы пока не разобрались толком, но в такие моменты наше сознание на несколько секунд будто соединяется. Это… странно и пугает.
Разумовский ерзает на стуле, нервно оглядывается. В кафе набилось уже прилично так людей из соседнего бизнес-центра, и ему явно неуютно от такого. Да и разговор у нас, прямо скажем, необычный. Пожалуй, стоит сменить место.
— Сереж, давай уйдем? — предлагаю я, засунув блокнот обратно в сумку. — У меня дома сейчас Леша, поэтому предлагаю поехать в башню. Ты как? К тому же, я хочу тебе кое-что показать.
— Да, пойдем.
Мы покидаем кафе и направляемся к машине. Разумовский по дороге пишет с моего телефона своему водителю сообщение о том, что он свободен на сегодня. Я переплетаю с ним пальцы и чувствую себя так спокойно, как и мечтать не могла за прошедшую неделю. Все правильно. Все так, как и должно быть.
— Ты в моей толстовке, — говорит Сережа, когда мы останавливаемся возле машины.
— Ага. Ты забыл ее у меня, а я очень скучала по тебе. Я верну.
— Не нужно. Ты скучала по мне, — удивленно повторяет он.
— Каждый день, Сереж.
Я подталкиваю его к пассажирской двери, а сама устраиваюсь на водительском месте. Взявшись за руль, с удивлением отмечаю для себя, что у меня в голове есть новый образ. И не один. Возможно, Славик все-таки получит свои картины.
***
Мы поднимаемся в офис в молчании. В дверях Разумовский мнется и просит прощения за беспорядок, заверяет, что сейчас все быстро уберет. Я отмахиваюсь, предлагая только собрать документы, разбросанные по дивану, а попозже вместе порядок навести. Дрожа от нетерпения, подвожу его к журнальному столику и тяну так, чтобы он оказался прямо перед картиной.
— Это тебе, — сообщаю, пока он присаживается на колени и пальцами оглаживает края подрамника. — Первая с того момента, как я уехала во Вьетнам. И поскольку она написана для тебя, ни на какую выставку я ее не понесу. Хочу, чтобы ты оставил ее у себя, если ты не против, конечно.
— Для меня? — потрясенно шепчет Сережа, поднимая глаза.
— Для тебя, — подтверждаю я.
Он снова переводит взгляд на картину, где фон неровным разрезом разделен на черный и белый прямо посередине. Внизу изображена фигура, стоящая к зрителю спиной, в черно-белой одежде. Выдают образ только огненно-рыжие волосы. Справа черная птица, похожая на ворону, с горящими желтыми глазами. Слева белая с синими. Фон заполнен тенями и плавными, а порой и резкими, переходами, но все сделано так, чтобы человека и птиц было отлично видно с любого угла.
— Лучше пока ее не трогать особо, — говорю я, потирая подбородок. — Картину надо было еще пару недель никуда не двигать, а потом покрыть лаком, но мне не терпелось отдать ее тебе. Положи ее куда-нибудь, где мы не будем ее задевать, а я потом все закончу, ладно? Сереж?
Он быстро кивает, но головы не поднимает. Я замечаю дрожащие плечи и мысленно ругаю сама себя. Ну что за черт возьми, опять довела человека. Опустившись рядом, пытаюсь отвести от лица волосы, но он дергается и не дает этого сделать.
— Сереж, ну что ты? — шепчу я, поглаживая его по дрожащему плечу. — Не нравится? Давай выбросим.
— Нравится, — срывающимся голосом отвечает он. — Спасибо. Для меня никогда… Прости…
Он не продолжает, только еще ниже опускает голову.
— Иди сюда, — зову, потянув его за руку.
Разумовский поддается и прижимается ко мне, прячет лицо на плече. Я обнимаю его одной рукой, другой глажу по волосам, оставляю легкие поцелуи. Он стискивает в кулаках свою толстовку, надетую на меня, его трясет. Я чувствую его сбивчивое дыхание у себя на шее.
— Все хорошо, солнышко, — тихо говорю, зарываясь пальцами в рыжие пряди. — Я здесь, я больше не уйду никуда, обещаю. Слышишь? Останусь с тобой, пока сам не прогонишь. И с Птицей мы поладим. Ты больше не будешь один, Сереж, я буду рядом и поддержу тебя. И картину тебе еще нарисую. И не одну, скорее всего, так что освобождай место. Все будет хорошо, поверь мне.
Я держу его, пока он не перестает дрожать. После еще какое-то время сижу рядом, продолжая гладить его по спине. Когда Разумовский успокаивается, то отстраняется и очень старается не смотреть на меня, только мажет сухими искусанными губами по виску. Чтобы дать ему немного времени, целую в мокрую щеку и иду собирать бумаги с дивана. Складываю их в стопку, после чего отношу на его рабочий стол, туда же пристраиваю ноутбук, что валялся на полу. Разумовский притаскивает откуда-то мусорный пакет и осторожно сгребает туда пустые банки так, чтобы не задеть картину. Дождавшись его возвращения, устраиваюсь в углу дивана и сообщаю:
— Я виделась с твоим мертвым другом.
Сережа садится на небольшом расстоянии от меня. Сначала прячет покрасневшие глаза, но после моих слов дергается и потрясенно смотрит.
— Он приходил, чтобы убедиться, что я не представляю для тебя угрозу, — объясняю я. — Олег очень беспокоится о тебе.
— Ему надо было беспокоиться раньше, — мрачно говорит Разумовский. На секунду мне кажется, что вместо него контроль взял Птица, но глаза все еще синие.
— Ладно, оставим эту тему. Можно еще спросить? Про психиатрическую лечебницу.
— Спрашивай, — кивает он.
— Врач давал тебе какие-то таблетки? Ты знаешь, какие?
— Не знаю. Давали таблетки и еще кололи уколы. Я не хотел, но… В смирительной рубашке с санитарами сильно не поспоришь. — Сережа трет запястья и продолжает: — Мне не нравились уколы. После них было очень больно. Я не знаю названий.
Надеюсь, узнает Волков. Я мало с ним общалась, но хочется верить, что тому психиатру не поздоровится.
— Шрамы оттуда? — спрашиваю, указав на его запястья.
— Да. — Он надолго замолкает, и я уже думаю, что не станет продолжать, и собираюсь перевести тему. Однако Разумовский произносит: — Это был первый день, когда с меня сняли смирительную рубашку. Кто-то оставил лезвие в палате. Не знаю, кто. А я… Я просто хотел, чтобы все это закончилось, я больше не мог так дальше. Птица был слаб из-за лекарств и не смог меня остановить. Санитары успели, но я уже прилично порезался. Никто особо не следил потом за ранами, и следы большие остались.
Я пытаюсь сдержать рвущийся наружу поток ругательств, очень надеясь, что Волков разнесет там всех в этой больнице.
— Они отталкивают, я понимаю.
— Совсем нет.
Я беру его за руку и подтягиваю поближе к себе, губами отмечаю каждую неровную полоску на запястье.
— В тебе нет ничего отталкивающего. Ты невероятный, помнишь? Вот и молодец. Поцелуешь меня?
Разумовский заключает мое лицо в ладони и целует меня в самый кончик носа.
— Это не совсем то, что я имела в виду, — ворчу для вида, хватаясь за воротник его футболки.
— Нет? — переспрашивает он, чуть улыбнувшись.
— Вообще нет.
Он наклоняется и прижимается к моим губам, одной рукой зарывается в волосы, другую опускает на шею, поглаживает пальцами самое основание. Отстраняется и припадает снова, касается с немыслимой нежностью. Я чуть прикусываю его нижнюю губу, совсем легко, ведь она и так изранена Сережиными стараниями. Чувствую, как его дыхание сбивается, и он прерывается, прижимается лбом к моей щеке. Я глажу его по волосам, погружаю пальцы в этот оживший огонь, прочесываю ногтями каждую прядь. В голове мелькает новый образ. О, я еще не раз его нарисую.
— Я очень скучала по тебе, — снова признаюсь, откидываясь назад на спинку дивана.
— Я тоже скучал. Я думал, что ты больше никогда не захочешь меня видеть.
— Иди ко мне.
Я привлекаю его ближе, он неуверенно зависает, но потом ложится рядом, практически на меня. Передвинувшись, оказываюсь под ним и расставляю ноги, чтобы было удобнее. В этом моменте нет ни капли пошлости, только желание оказаться друг к другу как можно ближе. Разумовский кладет голову мне на плечо. Осторожно провожу ногтями по напряженной спине, чувствуя, как он постепенно расслабляется, как выравнивается дыхание.
— А в машине правда был твой первый поцелуй? — спрашиваю я, и тут же тело в моих руках снова деревенеет.
— Да, — настороженно отвечает он. — Это проблема?
Я хочу пошутить, что единственная наша проблема жарит людей по выходным, но это было бы жестоко. К тому же, черт его знает, спит вторая личность сейчас или вуайеризмом занимается. Мне лучше с ним не ссориться.
— Совсем нет, — говорю я, возобновляя расслабляющие движения рукой по его спине. Вдыхаю тонкий, чуть заметный аромат парфюма, по которому столь сильно скучала. Мне спокойно, тепло и так хорошо, что сдвигаться с места вообще не хочется, только лежать здесь и наслаждаться ощущением его наконец-то теплых ладоней.
— Ты точно больше не уйдешь? — чуть слышно произносит он.
— Точно. — Целую его в макушку. — Придется тебе мучиться со мной.
— Я готов, — заверяет меня он.
— Вот и решили.