Часть 21
Трусливая мразь — примерно так я думаю о себе уже почти неделю.
Первый день я просто лежу в кровати, вяло отмахиваясь от Лешиных попыток растормошить меня. Он не понимает, что происходит, а объяснить ему я не могу. Полина тоже приходит, и мне приходится выползти из-под одеяла. Она говорит, что Валова, скорее всего, сожгли конкуренты. Я соглашаюсь, а после ее ухода возвращаюсь в постель. Телефон разрывается от сообщений. Разумовский спрашивает, как я себя чувствую, все ли у меня в порядке, снова и снова извиняется, просит не прерывать хотя бы такое общение, опять извиняется.
Вечером я отвечаю коротким:
«Не пиши мне больше, пожалуйста»
Отправляю и ненавижу себя, стоит мне представить, что он почувствует, когда прочитает это.
Ночью я не могу уснуть. Сижу в студии на матрасе, завернувшись в одеяло. Под утро отключаюсь.
На второй день Леша уходит на учебу. Я его фактически выпроваживаю. Потом достаю из холодильника бутылку вина и пью прямо из горла. Лезу в интернет гуглить информацию о диссоциативном расстройстве, то есть о раздвоении личности в простонародье. После первой же статьи бутылка летит в стену, потому что фраза о понимании и поддержке близких режет не хуже ножа. Мельком глянув на бардак, иду за второй бутылкой и в лучших традициях долго и обстоятельно реву на кухне. Леша приходит вечером. Я успеваю убрать осколки и отмыть пол. Брат смотрит на мои опухшие красные глаза, пятно на стене студии, но ничего не говорит. Засыпаю снова под утро.
Третий день проходит в поисках информации о предыдущих деяниях Чумного Доктора. Я убеждаю себя, что черт с ним, с этим Валовым, по нему скучать даже многочисленные любовницы не будут. Был еще Гречкин. Он сбил ребенка на своей дорогущей тачке. Пьяным был. Папаша отмазал, суд оправдал его. Разумовский — нет. Гречкина Чумной Доктор поджарил в той самой тачке. Потом Исаева, банк которой оставил множество людей без средств к существованию. Бехтиев превратил историческое здание в помпезное казино и тоже был тем еще мудаком. Зильченко, владелец городской свалки. Козел, не спорю. Но вместе с ним Чумной Доктор убил его жену и сына. Вот тут уже явно все по звезде пошло.
Я закрываю статьи и иду в супермаркет, чтобы взять еще вина. В голове пусто. Нет сил даже подняться обратно в квартиру, поэтому сижу на лавочке в обнимку с закрытой бутылкой. Штопора тоже нет. Собираюсь открыть ее ключами, как в старые добрые времена, но потом замечаю над подъездом камеру видеонаблюдения. Швыряю вино в урну и поднимаюсь в квартиру.
На четвертый день приходит Гром. В своем физическом воплощении, к сожалению. Майор долго трезвонит в дверь, наверно, видел тень, мелькнувшую в глазке. Сдаюсь и открываю. Вместо приветствия окидывает меня удивленным взглядом, присвистнув.
— Паршиво выглядишь, — сообщает он.
— Что вам нужно? — устало спрашиваю, запахнув толстовку. Не свою. Оставленную случайно.
— Просто проверяю, как ты.
— Не думаю, что это входит в ваши обязанности. Всего доброго, майор Гром. Майор же еще?
— Майор. Я тут это, поесть принес.
С сомнением смотрю на пакет в его руке. Когда я ела в последний раз? Банка оливок считается?
— В другой ситуации я бы подумала, что вы ко мне подкатить пытаетесь.
— Слушай, я повел себя как скотина, притащив тебя в участок. Просто хочу убедиться, что Разумовский тебе не навредил после этого.
— Он мне не навредит, — говорю я и с удивлением понимаю, что верю в свои слова.
— Держи. — Майор протягивает мне пакет и бумажку с номером телефона. — Звони, если помощь понадобится. Я смогу тебя защитить от него.
— Меня не нужно от него защищать. До свидания.
Я закрываю дверь, так ничего и не взяв. Несколько минут бесцельно слоняюсь по квартире, потом принимаю холодный душ и переодеваюсь. Толстовку оставляю на себе. Нахожу блокнот и ручку, сажусь за стол и обстоятельно записываю все странные моменты, связанные с Разумовским. Прячу записи в сумку.
Ночью мне кажется, будто я слышу какой-то шум на старой пожарной лестнице за окном студии. Подскочив, выглядываю так далеко, насколько решетка позволяет. Никого. Дура.
На пятый день я отвожу Лешу на занятия. Он не выходит из машины сразу, мнется. Глядя в одну точку, затягиваюсь электронной сигаретой.
— Тут пацаны концерт дают в клубе, — говорит брат. — Ну в том, который из гаражей сделан, помнишь?
— Помню.
— Давай сходим? Как в старые добрые.
— Леш, я не в настроении лепить снеговика, прости.
— Это из-за Разумовского ты такая? — спрашивает Леша, нахмурившись. — Он как-то обидел тебя?
— Нет, не обидел.
— Ты сама не своя с того вечера, когда в полицию за ним поехала. Он… Он как-то связан с Чумным Доктором? Ты поэтому в таком раздрае?
— Нет. Иди, ты опоздаешь.
Брат медлит, но все-таки выходит из машины, громко хлопнув дверцей. Я делаю последнюю затяжку и еду в квартиру к родителям. Они вернулись сегодня утром. После радостных приветствий, чаепития и неловких попыток выведать, как у меня дела на личном, завожу серьезный разговор. Точнее, просто ставлю их перед фактом.
— Дима приедет в Питер через пару недель. С Сашей.
Родители переглядываются. Папа хмурится, мама наматывает на палец длинную светлую прядь.
— Если не хотите знакомиться с Сашей, скажите мне сразу, здесь и сейчас. Я не привезу их к вам. Но должна предупредить, что вы многое потеряете, потому что Саша — чудесный, добрый и искренний человек. И Дима его любит.
— Ася, — вздыхает папа. — Это не так просто.
— Это очень просто, пап. Вы либо принимаете их, либо нет.
Родители соглашаются и снова пытаются выяснить, все ли со мной хорошо. Заверив их, что все чудесно, прощаюсь и около часа бесцельно езжу по городу. В итоге останавливаюсь в мелком сквере неподалеку от дома и долго сижу на скамейке, наблюдая за стайкой голубей, которых кормит пожилая женщина. На мне все еще Сережина толстовка, но после стирки она уже не пахнет его легким и таким, оказывается, родным парфюмом. Мне хочется выть в голос.
Дома не отказываю себе в удовольствии.
На шестой день я почти отправляю Разумовскому сообщение, но останавливаю себя. Выхожу с утра на пробежку, но вместо нее опять сижу на скамейке в сквере. В голове ни единой цельной мысли. Полночи я снова листала статьи о раздвоении личности и окончательно укрепилась в том, что являюсь трусливой идиоткой. Я просто бросила его. Испугалась и сбежала, оставила наедине с… этим. Да, его вторая личность опасна, но за все проведенное вместе время он ничего мне не сделал.
Конечно, нет гарантии, что и в дальнейшем он меня не тронет. Это все равно что смотреть на оскалившегося ротвейлера и верить словам хозяина о том, что он просто понюхает.
Смогу ли я смириться с тем, что вторая личность убивала людей? Нет, не смогу.
Ему нужна помощь специалистов, да. Возможно, с помощью грамотного врача мы сможем справиться со второй личностью. Тот доктор, который лечил его в психиатрической больнице, судя по всему, был некомпетентен.
Я собираюсь написать Разумовскому после возвращения домой, но мои планы резко меняются, потому что вечером появляется ОН. То, что в квартире кто-то есть, замечаю сразу. Уже после, узнав его получше, понимаю, что услышала шаги только потому, что он и не пытался скрываться. Сейчас же, стоя на кухне, я внезапно хватаю из подставки разделочный нож и оборачиваюсь, выставив оружие вперед. В дверном проеме стоит темноволосый мужчина. Он кажется мне знакомым, но я не могу понять, где его видела.
— Кто вы такой? — спрашиваю я, крепче сжимая пальцы на рукоятке.
— Твой нож тупой, — хрипловатым голосом замечает он, медленно проходя к столу. Руки он держит поднятыми, на виду.
— Больнее будет, — огрызаюсь я. — Кто вы и что вам нужно?
— Мне нужно поговорить о Сергее Разумовском.
— Да серьезно?! — не выдерживаю, взмахнув ножом. — Вы совсем уже с ума посходили?! Я не даю никаких интервью о Разумовском! Зря старались, вы не получите от меня никакого материала, только заявление в полицию!
— Я не…
— На что вы вообще рассчитывали, проникая в чужое жилище? На разгромное интервью о том, что Разумовский прячет под кроватью костюм Чумного Доктора?! Оставьте человека в покое, не связан он с этим маньяком! А теперь выметайтесь из моей квартиры!
— Я не журналист, — говорит мужчина, опуская руки. — Меня зовут Олег Волков.
— Да какая мне разница, как… — Я осекаюсь, не договорив. Опускаю нож. Оценивающе рассматриваю стоящего по ту сторону стола человека. Весь в черном, руки в перчатках, темноволосый, с аккуратной бородой. На груди подвеска в виде клыка. — Выглядишь подозрительно живым для мертвеца, Олег Волков.
— Он не сказал тебе, что я жив? — уточняет мужчина.
— А он знает?
— Конечно, знает! — раздраженно выдает еще один человек, появившись в дверном проеме. Я вздрагиваю, снова поднимаю нож. Минуточку. Я уже видела этого синеволосого! Парень фыркает и продолжает: — Это ж мы тут задницы рвем, чтобы его сначала из тюрьмы вытащить, а потом и все подозрения снять.
Олег вздыхает так, будто имеет дело с маленькими детьми, и чуть поворачивает голову в сторону молодого человека. Тот смущенно чешет затылок. В вороте рубашки на шее мелькают татуировки: по кресту с обеих сторон.
— Шура, сгинь, — говорит Волков абсолютно спокойным тоном, но у меня от него мурашки бегут по спине.
Видимо, не у меня одной, потому что синеволосый парень исчезает в коридоре, даже не возмутившись.
— Опусти нож, — просит Олег, посмотрев на меня. — Я пришел сюда, чтобы кое-что выяснить и устранить угрозу.
— Устранить угрозу? — тупо повторяю, только крепче сжав нож.
— Но это уже не важно. Я получил свои ответы почти сразу. Ты влюблена в него.
Последние слова даже не являются вопросом, поэтому никак не реагирую на них.
— Скажи только, в кого из них двоих? — продолжает Волков. Отодвинув стул, он садится и откидывается назад, не сводя с меня внимательного взгляда.
— В нормального, — выдохнув, отвечаю. Нож кидаю в раковину. Толку от него ноль. — В Сережу.
— Хорошо. Тогда нам есть, что обсудить. Давай…
Его прерывает грохот в коридоре. Волков оказывается на ногах за долю секунды, а я понимаю, что у меня и с заточенным ножом-то шансов бы не было. В кухню входит синеволосый с видом нашкодившего детсадовца. Судя по выражению, мелькнувшему на лице Олега, ему порой кажется, что именно там он и работает.
— Там дверца у шкафа отвалилась, — бормочет парень, виновато глянув на меня. — Я не специально.
Волков вздыхает. В этом жесте все, начиная с усталости и заканчивая смирением. Повернувшись ко мне, спрашивает:
— Инструменты есть?
Это просто какой-то сюр.
***
— Итак, — говорю я, наблюдая за тем, как мертвый лучший друг моего чокнутого парня точит уже второй нож у меня на кухне. — Устранить угрозу — это что означает? Ты собирался меня убить, что ли?
Из гостиной раздаются звуки борьбы и приглушенная ругань. Знакомство синеволосого парня с игровой приставкой проходит на ура.
— Серый не простил бы мне, если б я тебе навредил, — говорит Волков, рассматривая нож на свету. Отложив его, берется за следующий. — Но я сделал все возможное и невозможное, чтобы вытащить его из больницы и снять обвинения. Я не могу допустить, чтобы его вернули обратно. Он там не протянет долго.
— Значит, надо придумать, как сделать так, чтобы его туда не вернули, — резюмирую я, пристраивая ноги на втором стуле. — Лучше всего избавиться от второго.
— На словах легко, — пожимает плечами мужчина. — Но этот второй был с ним всегда, сколько помню.
— Почему Разумовский сказал, что ты погиб, если знал, что нет?
— Значит, все еще злится и не хочет меня видеть.
Круто. Я сползаю по стулу вниз, стукнувшись головой о спинку.
— Правильно ли я понимаю, что ты на протяжении года не удосужился дать ему знать, что жив?
— Все было несколько сложнее. — Олег встает и возвращает ножи в подставку, ставит ее на место. — Но если не вдаваться в подробности, то да.
— Мудак, — с чувством выдыхаю, глядя на потолочный светильник.
Волков не пытается спорить. Я не опускаю голову, пока в глазах не начинают взрываться яркие точки. Проморгавшись, берусь за телефон. Олег внимательно следит за этим движением.
— Хочу пиццу заказать, — сообщаю, показывая приложение ресторана. — Есть предпочтения?
— Без лука! — кричит из гостиной парень, которого назвали Шурой.
— Он вообще чей? — спрашиваю я, махнув в сторону смежной стены. — Твой? Ты его за мной шпионить приставил? На кой черт?
— Мой. Один из. Я приставил, когда про тебя стало известно. Мне нужно было убедиться, что ты для Серого не угроза. Убери телефон, я сам что-нибудь приготовлю.
— В холодильнике даже мышь отказалась вешаться.
— Понял. Сейчас.
Волков протягивает руку. Несколько секунд туплю, потом картинно закатываю глаза и отдаю телефон. Он забирает его и уходит. Из гостиной через какое-то время раздается разочарованный стон, потом хлопает входная дверь. Олег возвращается на кухню, мобильник не отдает. Ладно. Не очень-то и хотелось.
— Московский Чумной Доктор — это ты? — спрашиваю я, нарушая воцарившееся молчание.
— Не только. Мои люди.
— Вы все наемники?
Олег несколько секунд смотрит на меня, будто оценивает, насколько можно мне доверять, затем кивает. Снимаю ноги со стула и выпрямляюсь.
— Расскажи мне про этого Птицу, — прошу я, наклонившись над столом. — Как ты понял, что он вообще существует?
— Это было несложно. Я не нравился Птице, он и не скрывал этого. Серому тяжело с людьми, так всегда было. До моего появления в детдоме ему частенько доставалось от других детей. Его били, над ним издевались. Как дети, так и воспитатели. Я всегда кидался на его защиту, а потом стал кое-что замечать. Когда из запуганного нелюдимого мальчишки Серый превращался в агрессивного Птицу, было очень… странно. Они в детстве легко менялись.
— Сейчас опять легко меняются. Сережа говорил, что после лечения так происходит. Но я читала, что не существует лекарств от такого расстройства, только побочные, чтобы снизить депрессию или тревожность. Какова вероятность того, что психиатр не знал таких нюансов?
— Невелика, — подумав, отвечает Волков. — Нужно пообщаться с ним.
— Вернемся к Птице. Как от него избавиться? Пока он опять не пошел причинять всем добро и справедливость, нужно придумать, как подавить его. Сережа говорит, что Птица мне не навредит.
— Чушь, — вздыхает Волков. — Навредит и очень легко, если поймет, что ты угрозу представляешь для кого-то из них. Серый всегда старался сделать для людей, для города, все возможное, несмотря ни на что. А Птица… Ему все равно, кто пострадает и сколько будет жертв. Что касается избавления, то способ я ищу.
— Джекил и Хайд на минималках, блин. Значит, мне нужно втереться в доверие к шизанутой маньячной личности, чтобы иметь возможность быть рядом с нормальной. Чудно. Еще недавно думала, что жизнь будет скучной.
— Тебе ведь не обязательно это делать, — говорит Олег, внимательно глядя на меня.
Не обязательно? Пожалуй. Чумной Доктор опасен. Сережа одинок и сломлен, и я еще сверху досыпала. Мне было страшно. До сих пор страшно, если честно. Но я даже представить не могу, каково Разумовскому справляться со всем этим. В последние дни он был такой спокойный рядом со мной. А сейчас он там в компании этой... штуки. Олега он, похоже, даже видеть не хочет, раз Волков и не знал, чем его лечили. Может, теперь, когда я в курсе дел, попробовать как-то договориться с Птицей? Волков будет искать способ избавиться от него, а я пока постараюсь минимизировать ущерб для Сережи и окружающих.
Я полная и абсолютная идиотка, но не могу бросить Разумовского один на один с этим безумием.
— Обязательно, — наконец отзываюсь, подняв взгляд на Олега. — Но у меня будет просьба.
— Слушаю.
— Помоги мне защитить от Птицы мою семью.
— Хорошо, — без промедления соглашается Волков. — Он мой единственный родной человек. Я пойду на все, чтобы помочь ему. Если Серый подпустил тебя к себе, значит ты ему небезразлична. Будем работать вместе.
— А дашь из пистолета пострелять?
— Нет.
Входная дверь открывается, Шура в коридоре шелестит пакетами. Олег поднимается на ноги.
— Ты ешь лазанью? — спрашивает он, проходя мимо меня.
Это точно какой-то сюр.
***
На седьмой день я собираюсь позвонить Разумовскому, но никак не могу решиться. Волков со своим напарником ушли поздно ночью. Напоследок Олег оставил мне кнопочный телефон с одним единственным номером и сказал звонить ему только по нему и в крайнем случае.
Лазанья, кстати, вкусная.
А ветер на улице промозглый, но я все равно выхожу на пробежку и в итоге оказываюсь все в том же сквере. Потоптавшись там немного, плюю на здоровый образ жизни, покупаю кофе три-в-одном и хот-дог в ближайшей забегаловке и опять тусуюсь полдня на лавочке. Перед тем, как уйти, звоню знакомой флористке и заказываю букет для Юлии Пчелкиной. Прошу положить туда карточку со словом «Извини» и отправить ей в редакцию журнала, поскольку домашнего адреса все равно не знаю.
Потом сажусь в машину и еду в детский дом «Радуга». Кое-что мне вчера вытащить из Волкова удалось. Теперь хочу увидеть это место воочию.
— Ни черта себе, — шепчу, глядя на огромное современное здание.
Еще сегодня утром я связалась с заведующей и договорилась о встрече по поводу благотворительных занятий рисованием с воспитанниками. Сказала, что смогу не только поучаствовать лично, но и привлечь других современных художников. После можно будет устроить благотворительную выставку с работами детей. Женщина заинтересовалась, и мы договорились о встрече.
Охранник пропускает меня, когда я называюсь, и объясняет, куда пройти. Очень стараюсь не вертеть головой по сторонам, но позорно проигрываю и рассматриваю во все глаза современную обстановку детского дома, аккуратную школьную форму проходящих мимо воспитанников. Наткнувшись на стеклянный стенд с фотографиями, останавливаюсь и перехожу от одного снимка к другому. Замечаю рамку, поставленную так, что за другими ее почти не видно. Воровато оглянувшись, приоткрываю стеклянную крышку и достаю фото.
На нем Разумовский, который перерезает красную ленточку у дверей приюта.
— Ася Юрьевна?
Я вздрагиваю и оборачиваюсь, чувствуя себя так, будто меня на месте преступления застукали. Высокая стройная женщина средних лет со светлыми волосами, уложенными в аккуратный пучок на затылке, стоит неподалеку. На ее лице нет даже тени враждебности, несмотря на то, что я влезла в их стенд.
— Простите, — говорю, кивнув на фотографию. — Татьяна Михайловна?
— Да. Ничего страшного, я все понимаю. Я вас узнала. Вы и Сережа…
— Да, — киваю и ставлю снимок обратно за стекло, но впереди остальных. Разумовский не заслужил, чтобы его фотографию задвигали на задний план после всего, что он сделал для этого места. — Он не знает, что я здесь. Это будет сюрприз, если мы договоримся.
— Пойдемте ко мне в кабинет, — приглашает она, улыбаясь.
Фотография остается там, где я ее пристроила. А через час становится понятно, что проекту быть. Надо порадовать Славика.
Я возвращаюсь домой уже вечером. Ни разу бы не удивилась, застав в квартире очередное черт знает что, но там пусто. Некоторое время мы с бутылкой вина гипнотизируем друг друга, потом я забираю ее и иду в студию. В голове сидит образ. Ставлю вино на столик, а на мольберт водружаю холст, уже натянутый на подрамник и загрунтованный. Небольшой, сорок на сорок. Выкладываю кисти, несколько флаконов с разными разбавителями и коробку с красками, которую подарил Разумовский. Оглаживаю пальцами светлую поверхность. Закрываю глаза. Вот здесь. Он вот здесь будет.
Дрожащими руками я смешиваю свою палитру и беру первую кисть. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох, будто впитывая образ, что засел в мозгу. Волков говорил, что Сережа всегда изображал своего двойника в виде огромного ворона и в детстве ему постоянно снились кошмары, из которых он запоминал только черные крылья и загнутые страшные когти. Может, до сих пор снятся.
Я открываю глаза и подношу кисть к холсту, делаю первый мазок. Образ не уходит, он будто оживает у меня перед глазами, а я судорожно вывожу его красками, добавляя все новые и новые цвета, прорисовываю сначала фон и тени, потом перехожу на детали. Вывожу очертания первой фигуры, что будет посередине, добавляю больше оранжевого. Отвлекаюсь только для того, чтобы задернуть шторы, потому что солнечный свет портит мне восприятие цвета.
Поменяв воду в трех банках, я берусь за следующую партию кистей, чтобы прорисовать как можно больше мелких штрихов. Вот так. Слева белый, справа черный. Я понятия не имею, сколько сейчас времени и звонил ли мне кто-нибудь. Наверное, звонил, потому что в какой-то момент слышу, как хлопает входная дверь, а в студию заглядывает Леша. Что-то пробормотав, спешит скрыться.
Я делаю последний мазок, завершая образ справа.
Все.
С трудом удается подавить порыв провести пальцами по готовой картине. Акриловые краски сохнут быстро, но злоупотреблять не стоит. Выдохнув сквозь сжатые зубы, опускаю руку, палитра выскальзывает и падает на пол, разбрызгивая краски.
Мне все равно.
Я опускаюсь на колени и прижимаюсь лбом к мольберту.
А уже через секунду вскакиваю и бегу в ванную отмываться от красок. Наспех принимаю душ, натягиваю первые попавшиеся джинсы и футболку, а также толстовку, что таскаю последние дни, аккуратно снимаю картину и несусь к выходу. Да, я знаю, что лучше дать ей высохнуть нормально, но не могу удержаться. Потом сделаю все необходимые процедуры.
Сначала я хочу ее подарить.
И все исправить.