Часть 19
- Он охренел! — вопит Полина в трубку.
— Бесспорно, — бормочу я, перекладывая краски в тумбочке. — А конкретика будет? Кто тебя разозлил-то?
— Разумовский!
— А, то есть ничего нового.
Прищурившись, рассматриваю баночку с потрепанной этикеткой. Кажется, срок годности вышел. Открутив крышку, разглядываю трещинки, избороздившие насмерть засохшую зеленую гуашь. Зачем мне вообще гуашь? Закручиваю обратно и кидаю в мусорный пакет, который рядом пристроила. Тянусь за следующей.
— Эти два бугая ходят за мной повсюду! — между тем распаляется сестра. — Они даже перед туалетом в офисе караулят! Ася, блин! Они постоянно рядом!
— В этом смысл, если что. Леша, кстати, кайф ловит от того, что за ним охрана даже в институте таскается.
— Ну да. Он еще всем рассказывает про своего знаменитого зятя.
Очередная баночка летит в пакет.
— Да ладно? — со стоном протягиваю я. — Ты ведь шутишь?
— Нет, — злорадно сообщает Полина. Бьюсь об заклад, на ее лице сейчас расцветает гаденькая ухмылочка. — Ася. Давай серьезно. Они пугают моих коллег.
— Поль, а меня пугает тот факт, что какой-то урод тебе угрожает и уже перешел к активным действиям. Терпи. Сама сказала, что до заседания немного осталось. Ради моего спокойствия.
— Ненавижу вас, — с чувством выдает сестра и отключается.
Отложив мобильник на пол, возвращаюсь к своей ревизии. Последний раз открывала этот ящик еще до отъезда, поэтому сейчас даже иллюзий особых не питаю. Скорее всего, здесь просрочено все.
— Твоя сестра злится на меня? — спрашивает Разумовский, застывший возле другой тумбочки.
— Моя сестра всегда на кого-нибудь злится. Она хотя бы больше не мечтает тебе голову оторвать, гордись. Такого даже мой бывший муж не заслужил за три года.
— Вау, — скептически выдает Сережа и вытаскивает из тумбочки коробку, покрытую пылью. Приоткрыв, интересуется: — Если внутри паутина, то все равно баночки проверять?
— Нет, просто выкинь все.
Разумовский послушно шелестит пакетом, а я цепляю ногтем присохшую к полке пластиковую палитру. Решение навести порядок в студии пришло вчера вечером ко мне спонтанно. И я бы кинулась делать это сразу, если бы Сережа, с которым мы разговаривали по видеосвязи, не напомнил, что уже почти час ночи. Уговорил отложить до утра и обещал приехать, чтобы помочь. Поскольку за последние несколько дней ему стало значительно лучше, я согласилась. В девять он уже был у меня, и пару часов мы перебираем многочисленные тумбочки и шкафы, расположенные в студии. Поначалу мне было страшновато. Я знаю, что когда-то беспорядок отсюда убрали Дима и Саша, но не решилась спрашивать, выбросили ли они все испорченные картины.
Выкинув несчастную палитру, поворачиваю голову в сторону Разумовского. Он сосредоточенно роется в тумбочке, закусив губу. Свитер, в котором он приступил к делу изначально, небрежно брошен на стул возле холста. Сам же Сережа сидит на полу в позе какого-то перекошенного лотоса, босой, в потрепанных джинсах и черной футболке с изображением Тысячелетнего сокола. Что довольно забавно, потому что он не смотрел ни одну часть «Звездных войн». Но самое важное то, что Разумовский больше не пытается прятать исполосованные когда-то руки.
— Что-то не так? — спрашивает Сережа, поднимая взгляд.
— Все отлично. Любуюсь видом.
Он улыбается, все еще смущенно, будто не может привыкнуть, что кто-то считает его привлекательным. Из дрогнувших пальцев выпадает пластиковая емкость для воды. Я тянусь и подбираю ее, потому что упала она ближе ко мне, отставляю в сторону к тем вещам, которым суждено остаться в студии после инвентаризации.
— Твоя сестра правда недолюбливала Андрея? — глухо спрашивает Разумовский, нырнув обратно в тумбочку.
— Недолюбливала — мягко сказано. Она его терпеть не могла, потому что насквозь видела. Собственно, все в моей семье видели, но пытались изобразить хорошую мину при очень плохой игре. А Полина нет, Полина молчать отказывалась, в начале наших отношений постоянно предупреждала меня о нем. Но я не слушалась.
— Это мне знакомо, — бормочет Сережа.
Я закрываю пустой ящик и отодвигаю следующий.
— Что, тоже так когда-то в историю влип? — интересуюсь, сгребая поближе содержимое. Разумовский согласно мычит, но не продолжает. — Расскажешь? Если не хочешь, то ничего страшного.
Сережа вытаскивает большую коробку с набросками и бегло начинает их просматривать. Я разрешила ему выкинуть то, что не понравится, но он, судя по всему, собирается оставить их все.
— Я просто не хочу показаться тебе жалким, — говорит он, не отрывая глаз от пожелтевших листов.
— Учитывая, что до этого я видела только твои положительные стороны, было бы справедливо хоть немного разбавить впечатление. Но ты не покажешься мне жалким в любом случае, можешь даже не переживать.
— Это в институте еще было. — Разумовский с какой-то особой нежностью выкладывает в отдельную стопку наброски, на которых с разных ракурсов изображена пожарная лестница за окном. — Ничего интересного, на самом деле. Была одна девушка из параллельной группы, красивая и популярная. А я был… Ну, собой.
— Не вижу особой проблемы.
— Ты — нет, — говорит Сережа, чуть улыбнувшись. — Я был ботаником-задротом, да еще и из детдома, для некоторых людей это уже признак второго сорта. Но она мне нравилась, и я ей, казалось, тоже. Олег меня предупреждал, но я не слушал.
— Олег оказался прав?
— Конечно. И если бы я взглянул на вещи реально, то согласился бы с ним и не оказался бы посмешищем после того, как она позвала меня на свидание и не пришла, а потом выставила дураком перед всей группой. — Разумовский складывает наброски обратно в коробку. — И это была моя первая и последняя попытка, после нее я решил, что оно того не стоит.
Какая-то логика в подобном выводе есть. Ведь если никого к себе не подпускать, то и больно тебе никто не сделает и уж точно не бросит. Да, такая стратегия не по мне, я вечно набиваю шишки, но упорно тащусь через все тернии человеческих взаимоотношений. Сережа избрал другой путь и так ему, наверно, проще.
— Надо ли мне считать себя удачливой, раз ты изменил свое мнение? — игриво интересуюсь, подползая к нему поближе.
— Я бы не назвал это удачей, — бормочет он, невесело усмехнувшись. — Скорее, тотальным невезением.
— Иногда мне кажется, что ты на самом деле не подозреваешь, насколько ты невероятный, — задумчиво сообщаю, поцеловав его в краснеющую щеку.
— Тебе не кажется. И так, наверно, считаешь только ты, и я понять не могу, почему. Эта коробка с проводами нужна?
— Да черт ее знает, отставь подальше, на всякий случай. Скажи-ка, ты до сих пор ждешь, когда второй ботинок упадет?
— Прости, — вздохнув, говорит Сережа и сует в мусорный пакет треснувшую баночку с краской. — Мне всегда было тяжело сходиться с людьми, я не чувствую себя в чьем-то окружении так же легко, как ты, например. Иногда мне кажется, что я почти физически не могу находиться среди посторонних людей. И я понимаю, что со мной тяжело время от времени. Или не время от времени, а всегда. Просто… — Он замолкает, ковыряя ногтем намертво присохшую крышку на другой баночке. — Это глупо, извини.
— Не глупо, если это тебя беспокоит, — заверяю, накрывая его ладонь своей. — Расскажи мне, если хочешь. Я постараюсь понять.
Он гладит белый ободок на моем безымянном пальце, оставшийся от кольца. Да, я долго не решалась от него избавиться. Настолько долго, что кожа успела загореть под вьетнамским солнцем. Помню, за месяц до моего отъезда домой мы с Сашей выпили лишнего, танцевали на пляже с какими-то испанскими туристами, и в тот вечер я выкинула кольцо в воду с воплями о свободе и под радостные крики наших новых знакомых. Сейчас бледный палец Разумовского неплохо сочетается с этим ободком.
— Просто ты очень сильно мне нравишься, и мне с тобой спокойно и хорошо, но я не могу перестать думать о том, что ты, может, и не чувствуешь того же, потому что тебе меня просто жалко, а еще я боюсь, что когда ты узнаешь меня лучше, то уйдешь и будешь совершенно права, — скороговоркой выдает Сережа, опустив голову так, что волосы скрыли большую часть лица. — Прости меня, пожалуйста.
— Ого, — все, что могу выговорить после его тирады. — Это… Ладно, давай по порядку.
Я отодвигаю в сторону пакет и подползаю еще ближе, касаюсь ладонями его лица, но не пытаюсь заставить смотреть на меня, только медленно глажу большими пальцами по щекам.
— Во-первых, невероятным тебя считаю далеко не я одна, факт. — Подавшись вперед, оставляю легкий поцелуй у него на лбу. — Во-вторых, с тобой не тяжело. Есть особенности, которые я учитываю, чтобы тебе было комфортно. Да, сначала все делалось из чистой привычки, потому что я вечно беспокоюсь об удобстве других людей больше, чем о своем. Но сейчас просто хочу, чтобы тебе было со мной хорошо, потому что мне с тобой — очень. Слышишь?
Сережа кивает и поднимает голову, и теперь у меня есть возможность отвести волосы от его смущенного лица, что я и делаю. А еще целую в щеку и в самый уголок губ, чем вызываю несмелую улыбку.
— И твои чувства взаимны. В-третьих, да. Я с тобой не из жалости, а потому что хочу этого. Не буду просить тебя не накручивать себя, но пожалуйста, говори, если вдруг опять сомнения накатят. Я с радостью заверю тебя в том, что ты удивительный, и моя жизнь стала гораздо счастливее с твоим появлением. Договорились?
— Договорились, — с готовностью соглашается Сережа и сам тянется за поцелуем.
— А знаешь, что самое смешное? — спрашиваю я, задержав его на пару секунд. — Ты представь, как эта дурочка из параллельной группы сейчас локти кусает. Так тупо прошляпить гениального миллиардера!
— Ась, — укоризненно протягивает Сережа и все-таки целует меня.
***
— Останешься сегодня у меня?
Лимонадом я не давлюсь — плюс. По моему лицу и так можно увидеть, насколько меня ошарашило предложение Разумовского — минус. И он легко это считывает и чуть ли не испуганно спешит объясниться:
— Ради безопасности. Я приставил охрану и к тебе, но мне все равно было бы спокойнее, если бы ты осталась в башне. Я совсем не имел в виду ничего такого…
— Какого? — с неподдельным интересом уточняю, поглаживая статую в китайском стиле по мощной черной лапе.
Сережа пытается подобрать слова, краснеет, вертит в руках кофейный стаканчик. Взгляд перебегает от одной статуи к другой, будто немые звери, сторожащие Драконов мост, могут как-то ему помочь. Заметив, что я улыбаюсь, он слегка расслабляется и обвиняющим тоном говорит:
— Тебе просто нравится дразнить меня, да?
— Ты слишком милый, ничего не могу с собой поделать, — пожимаю плечами и ворошу трубочкой кусочки льда с застывшими в них мятными листиками. — Но твое предложение мне по душе.
Разумовский обнимает меня за талию, и я прижимаюсь к его груди, скрывая лицо от ветра в вороте темно-фиолетового плаща. День сегодня для прогулки выдался на редкость солнечным, но Санкт-Петербург не был бы собой, если б все было совсем хорошо с погодой. Мне остается только радоваться, что после уборки я заплела волосы в хвост. Сереже повезло меньше, но он не жалуется, прижимая меня крепче привычно подрагивающей рукой.
— Смотри, утки! — Указываю на дальний берег канала, перегнувшись через ограждение. Разумовский удерживает меня за плечо, опасаясь, видимо, что я могу загреметь вниз. — Такие клевые, правда?
Я выпрямляюсь и поворачиваюсь к нему. Сережа улыбается, и на сей раз улыбка и до глаз доходит, поселяя в них веселые искорки.
— Правда, — соглашается он, заправляя мне за ухо выбившуюся из хвоста прядь, после чего наклоняется, легко прильнув своими губами к моим.
Поставив стакан с лимонадом на постамент статуи, я вцепляюсь в воротник его пальто и притягиваю ближе к себе, желая продлить и укрепить это великолепное мгновение. Он вздрагивает, но тут же жмется ко мне, опуская ладонь между лопаток. Чуть касаюсь языком его нижней губы, ощущая привкус карамельного кофе. Сережа улыбается в поцелуй, приоткрывает рот, чтобы впустить меня, но… Нет, я так не могу.
— Странно, когда рядом постоянно кто-то есть, — говорю я, оглянувшись.
— Что? — хрипло переспрашивает он, замерев.
Указываю назад, где живыми статуями стоят двое охранников. На почтительном расстоянии, но все же.
— Да, странно, — шепчет он, оглянувшись. — Да. Т-ты хочешь еще погулять?
— Давай пойдем к выходу. Нужно заехать ко мне за вещами.
О, я точно знаю, что обязательно возьму сегодня. Может, Разумовский и не имел в виду «ничего такого», когда предлагал остаться на эту ночь в башне, а вот у меня на уме, если честно, только одно. А может, и не одно. Чувствую себя до предела испорченной.
Леша дома. Это можно легко понять по двери, которую он забыл запереть, и по музыке, что встречает нас в коридоре. Стиснув зубы, ободряюще хлопаю Разумовского по плечу и иду выключать «Пошлую Молли». Ладно, в играющей сейчас песне, по крайней мере, с трудом можно различить русский язык. Я-то слова знаю.
— Привет, систер, — протягивает брат с дивана, когда я выключаю портативную колонку.
— Ты должен быть на занятиях, — напоминаю, скрестив руки на груди.
— Своих роди и воспитывай, — он показывает мне язык, не отвлекаясь от игры на экране телевизора.
Я бы пошутила про детдом, но в присутствии Сережи, который как раз выходит из коридора, подобные внутрисемейные приколы будут совсем не смешными. Поэтому махнув рукой на потерянное поколение, иду вещи собирать. Надо будет заехать завтра в деканат и попросить график посещаемости. А потом устроить кое-кому головомойку на правах старшей сестры. И лучше это буду я, чем Полина.
— Ты сегодня остаешься здесь? — кричу Леше из спальни.
Получив утвердительный ответ, заканчиваю собирать сумку и топаю на кухню. После маленькой ревизии убеждаюсь, что в магазин идти придется. Блин. Оставляю свой багаж в коридоре и сообщаю ребятам о своем походе в супермаркет на углу. Игрой увлечены уже оба, поэтому реакция на мои слова нулевая. Попросив напоследок Лешу обойтись без «Пошлой Молли», выхожу из квартиры. Двое телохранителей встречают меня у подъезда и идут следом, но на некотором расстоянии. Изначально я думала, что охрану Сережа приставит только к Полине с Лешей, но оказалось, что нет. Чтобы сестра возмущалась чуть меньше, я не стала с ним спорить.
В магазине, следуя составленному в уме списку, неспешно иду вдоль полок, постепенно закидываю корзинку товарами. Дольше всего выбираю замороженную пиццу, от которой мелкий засранец просто тащится. Не стоит, конечно, брать эту гадость, но я вечно иду у него на поводу, ничего не могу с собой сделать. Надеюсь только, что он поест что-нибудь еще, а не только ее. На следующей неделе в город приезжают родители и надо будет перед ними отчитаться. А врать им я не люблю. Самый ответственный член семьи у нас, конечно, Полина, но Леша предпочитает иметь дело со мной. Дима… Ну, да, Дима когда-то потерял пятилетнюю сестру на заброшенной стройке.
Если когда-нибудь решу сесть за мемуары, надо будет не описывать там этот случай.
Обойдя темноволосого мужчину, застывшего перед холодильником с замороженными пельменями, направляюсь на кассу. Перед выходом из магазина один из охранников забирает у меня пакет, и мы дружненько двигаем обратно к дому. Похабных песенок я из коридора не слышу, это хорошо. Наверно, потому что Леша посвящает Разумовского в историю серии игр Assassin’s creed. Не знаю, надо ли спасать несчастного гения, но на всякий случай вклиниваюсь в разговор, инструктирую брата, что купила и куда положила, а затем утаскиваю Сережу прочь из квартиры.
***
Город, сверкающий огнями в панорамных окнах небоскреба Vmeste, выглядит вне всяких сомнений потрясающе. Сначала у меня была мысль взять бутылку вина, но не судьба. Выпивать в одиночестве мне совсем не хочется, а Разумовский от алкоголя отказался наотрез, напомнив, что спиртное влияет на него плохо и ослабляет контроль. Я попыталась намекнуть, что в общем-то не против, если он немного ослабит котроль, но Сережа был непреклонен. Пришлось сдаться.
Впрочем, этот вечер и без вина можно назвать обескураживающим. Главным образом потому, что после совместного просмотра фильма Разумовский проводил меня до гостевой спальни, пожелал спокойной ночи и ушел, сославшись на гору работы. Разом обломав все мои замыслы. И теперь чудесными видами Санкт-Петербурга я наслаждаюсь, сидя на кровати. Одна.
Нет, я, конечно, не собиралась его торопить. Но и провести вечер так тоже не было в планах.
Ну, в конце концов, уже довольно поздно, на часах без десяти двенадцать.
Капитулирую перед обстоятельствами и направляюсь в душ. Не последний день живем. Прохладная вода, однако, не помогла выкинуть из головы коварную идейку, которая поселилась там некоторое время назад. Задумавшись над разумностью своих дальнейших действий, оставляю полотенце на крючке и покидаю ванную. Еще немного поторговавшись с собственным мозгом, вытаскиваю из сумки черный кружевной комплект белья и, чтобы не довести человека до инфаркта, накидываю сверху легкую клетчатую рубашку, в которой приехала. Но не застегиваю, и так нормально.
Покрутившись перед зеркалом, остаюсь довольной и выхожу из гостевой спальни, направляясь к офису.
Темному и пустому.
Сережа говорил, что будет работать, разве нет?
— Марго, Сергей в спальне? — неуверенно спрашиваю я, подняв голову к большому экрану на стене.
— Сергей отсутствует, — любезно информирует виртуальная помощница. — Мне сообщить ему о том, что ты его ждешь, Ася?
— Нет, спасибо.
Я запахиваю рубашку, продолжая недоуменно осматриваться. Отсутствует? Но Разумовский же говорил, что у него полно работы, и он будет сидеть в офисе допоздна. Тогда где он? Может, его срочно вызвали… Куда? Он в прямом смысле живет на работе! Если бы охранники доложили о чем-то подозрительном, Сережа сказал бы мне. Странно. Наверно, просто появились дела, которые нельзя решить удаленно.
Развернувшись к двери, иду обратно в спальню. Чувствую себя немного по-дурацки. Внутри продолжает грызть беспокойство, причину которого я не могу понять. Почему-то в голове прочно сидит уверенность в том, что Разумовский может отлучиться из башни только по очень серьезному поводу, почти критическому.
Глупости. Человеку понадобилось поехать по делам, а я тут панику развожу. Взяв с кровати мобильник, отправляю ему сообщение с вопросом, все ли у него в порядке. Ответ приходит почти сразу. Разумовский пишет, что все отлично, и он занят работой. Вот дура, сама себя накрутила. Кинув телефон на прикроватную тумбочку, переодеваюсь в пижаму и заваливаюсь спать.
Но долго пробыть в объятиях Морфея не получается. Я открываю глаза ближе к пяти часам утра и больше заснуть не могу. Еще где-то минут двадцать верчусь в кровати, но в итоге сдаюсь и встаю, чтобы пойти на кухню и заварить чай. По пути заглядываю в офис и застаю уже знакомую картину: Разумовский спит, свернувшись на диване, в обнимку с ноутбуком. Как и в прошлый раз бреду обратно в спальню и возвращаюсь с одеялом и еще подушку на сей раз захватываю. Если продолжит лежать в такой вот изломанной позе, то наутро шею точно не разогнет. Накрываю его и мягко трясу за плечо.
— Привет, — тихо говорю, когда он просыпается и чуть ли не отшатывается от меня. Заметив, что это я, успокаивается и начинает бормотать извинения. — Все хорошо, Сереж. Просто хотела, чтобы ты устроился поудобнее, раз все равно предпочитаешь спать здесь. Давай?
Он смотрит на подушку в моих руках и привстает.
— Спасибо, — хрипло шепчет, глядя, как я пристраиваю ее в углу дивана. — Все в порядке?
— Да.
Нет. Нет, не в порядке, потому что я влюбляюсь в тебя.
— Поспи еще, — ласково предлагаю, погладив его по плечу. — Сейчас совсем рано.
Кивнув, он закрывает глаза и ложится обратно. Я поправляю одеяло, а потом направляюсь в спальню за ноутбуком. У меня есть новый заказ, уснуть уже вряд ли получится, поэтому самое время поработать. Обустроившись на диване подальше от Разумовского, чтобы не мешать ему, принимаюсь за дело.
И, конечно, засыпаю едва ли не на середине, ничего не сохранив. Это первая мысль, которая приходит мне в голову, когда я разлепляю глаза. Крышка ноутбука захлопнута, и меня захлестывает безысходность. Ну вот, все сначала начинать придется! Ситуацию спасает Разумовский, который уже сидит за рабочим столом и, заметив мою панику, сообщает о том, что да, я не сохранила прогресс, но он все восстановил. И завтрак заказал, не забыв про матча-латте для меня. Подавив первый порыв кинуться ему на шею, иду сначала чистить зубы и умываться, а потом уже подкрадываюсь к его креслу. Что не сложно, потому что Разумовский полностью залип в своих программах. Решив, что набрасываться на человека с такой сильной тревожностью, — плохая идея, вместо этого кладу руки ему на плечи. Сережа ожидаемо вздрагивает и поворачивается в кресле, улыбается.
— Вот теперь доброе утро, — говорю я, припадая к его губам в поцелуе.
— Доброе, — отвечает Разумовский, когда мы отстраняемся друг от друга. Его руки лежат на моей талии, холодные пальцы даже через футболку посылают по коже мурашки. — Какие у тебя планы на сегодня?
— Мне нужно заехать к агенту, а потом проверить, как там Леша. После, — делаю вид, что задумалась, постукивая пальцем по подбородку. — После я в твоем полном распоряжении. Что скажешь?
— Хороший план, — соглашается Сережа, ткнувшись носом мне в шею.
Я ласково ерошу волосы у него на затылке, веду ногтями по коже, разглаживаю встрепанные моей же рукой пряди. Чувствую, как он ежится.
— Не нравится? — уточняю, остановившись.
— Очень нравится, — шепчет Разумовский, прикрыв веки, и прячет розовеющее лицо у меня на плече.
Получив одобрение, продолжаю гладить его по волосам, совсем чуть-чуть задевая кончиками отросших ногтей кожу. Мне кажется, я могу так простоять вечность. Или дольше. Как можно дольше, чтобы наслаждаться мгновениями этой чуткой близости. Но увы, мой мобильник все испортил. Точнее, Славик, который предполагал, что я явлюсь к нему в кабинет за минуту до открытия. Сдержав желание послать его куда подальше, чтобы продолжить вот так стоять в кольце Сережиных рук, сообщаю, что скоро буду. И прибью его к чертовой матери. Последнее не озвучиваю.
— Мне нужно идти, — с сожалением сообщаю, убирая телефон в карман джинсов.
— Хорошо, — отзывается Разумовский. Я чувствую, как к основанию шеи прикасаются его губы в коротком невесомом поцелуе, и мне хочется перезвонить Славе и послать его в недельный отпуск, потому что у меня коленки подкашиваются, и внутренности перекручивает от предвкушения чего-то большего, и вообще да пошло оно все.
— Я вернусь к вечеру, — вместо этого говорю, отстраняясь.
Поцеловав Сережу напоследок, отправляюсь в спальню собираться. Если в ближайшее время не напишу новую картину, Славик меня доконает. Об этом он не особо тонко намекает почти всю встречу и только в конце отдает мне пару новых заказов. А еще хвалит, потому что журналисты опять что-то там раскопали и про нас написали. Ну, будем считать, что это здорово.
Леша оказывается на месте. Живой, сытый и выспавшийся, квартира тоже цела. Брат ворчит, что в следующий раз мне назло приведет сюда девушку, чтобы всю ночь развлекаться. Я ворчу, что он может приводить хоть сразу двоих, только чтоб обязательно поужинали и форточку закрыли, дабы не продуло единственную надежду родителей понянчить внуков. Потому что кроме Леши есть только сын-гей, дочь-карьеристка и я, у которой даже кактус сдох. Да на меня, собственно говоря, и не надеялись особо.
Выполнив сестринский долг на крыльях любви вылетаю в коридор и уже собираюсь надеть второй кроссовок, когда меня прерывает дверной звонок. Опустив задранную к пуфику ногу, открываю, даже не глянув в глазок. Передо мной стоит невысокий светловолосый парнишка в очках и очень нервничает.
— Здравствуйте, — выдавливает он. — Доманская Ася Юрьевна?
— Я. А вы?
— Меня зовут Дмитрий, — говорит парень. Спохватывается и добавляет: — Дубин. Я из полиции. Вынужден попросить вас проехать со мной в участок.