thirty three part
Ночь окутала Нью-Йорк своим тяжёлым бархатным одеялом. Миллионы окон погасли, улицы опустели, и только луна — равнодушная, вечная — продолжала подсвечивать отдельные кусочки этого огромного, никогда не спящего города. Где-то вдалеке выла сирена, где-то сигналила машина, но в квартире на девятнадцатом этаже царила та особенная тишина, которая бывает только в доме с новорождённым.
Джош и Габби спали. Ну как спали… «Спали» — громкое слово.
Нелли проснулась в третий (а может, в четвёртый? Джош уже сбился со счёта) раз за эту ночь. Сначала — тихое хныканье, похожее на писк котёнка. Потом — громкое, требовательное «уа», которое не оставляло родителям ни единого шанса. Джош, который даже во сне продолжал одним ухом слушать детский монитор, открыл глаза раньше, чем мозг успел обработать сигнал.
— Я встаю, — прошептал он, хотя Габби его не спрашивала. Она уже повернулась на бок, инстинктивно освобождая место рядом с собой.
Джош бесшумно поднялся, подошёл к кроватке и взял дочь на руки — осторожно, как самую дорогую вещь в мире. Нелли, почувствовав тепло, немного успокоилась, но продолжала издавать недовольные всхлипы.
— Тихо-тихо, маленькая, — пробормотал он, перекладывая её на кровать, на мягкую пелёнку, которую Габби уже расстелила рядом с собой.
Габби, даже не открывая глаз полностью, привычным движением притянула дочь к груди. Нелли сразу же нашла, что искала, и жадно припала. Габби вздохнула — выдохнула — и снова провалилась в полусон. Её организм давно научился отключаться в те короткие минуты, когда дочь ела, и включаться обратно по первому её писку.
Джош сидел рядом на краю кровати, опираясь спиной о спинку, и смотрел на них обеих — на жену, которая умудрялась кормить и спать одновременно, на дочь, которая сосала молоко с такой серьёзностью, будто это была самая важная работа в её крошечной жизни. И на душе у него было тепло и тревожно одновременно.
Когда Нелли наелась — Джош понял это по тому, как её ручки расслабленно упали в стороны, а губки перестали двигаться, — Габби тихо сказала:
— Возьми.
Он аккуратно отстранил малышку, дал ей соску — ту самую, которую Нелли сначала ненавидела, а потом полюбила всей своей младенческой душой. Девочка сморщила носик, причмокнула и взяла соску так, будто это была её собственная идея.
— Пойдём, принцесса, — прошептал Джош, поднимая дочь на руки.
Он начал ходить по комнате — медленно, мерно, чуть покачиваясь из стороны в сторону. Шаг. Ещё шаг. Мимо кровати, где спала Габби, свернувшись калачиком. Мимо окна, за которым Нью-Йорк сверкал огнями, словно ёлочная игрушка. Джош остановился у стекла, прижался лбом к прохладной поверхности и посмотрел на ночной город. Где-то там, внизу, кипела жизнь — но здесь, в этой комнате, существовала только его дочь и её дыхание, которое постепенно становилось всё глубже и ровнее.
Нелли заснула. По-настоящему. Сонно чмокнула соской, дёрнула ручкой и обмякла в отцовских руках.
Джош подождал ещё минуту — на всякий случай, чтобы убедиться, что это не обман, — и осторожно, задерживая дыхание, переложил её в кроватку. Накрыл одеяльцем. Поправил бортик. И только после этого позволил себе выдохнуть.
Сам он рухнул на диван, даже не укрываясь, и провалился в сон за секунду до того, как голова коснулась подушки.
---
Солнце пробивалось сквозь тонкие шторы, когда Джош открыл глаза. Часы показывали начало восьмого — и это был настоящий подарок судьбы, потому что Нелли ещё спала. Джош бесшумно поднялся, заглянул в кроватку: дочка лежала на спинке, раскинув ручки в стороны, и тихонько сопела. Габби тоже спала — растрёпанная, с засохшей слюной в уголке рта, но до того красивая, что у Джоша защемило в груди.
«Пусть спит», — решил он.
На кухне он действовал как спецназ: быстро, тихо, чётко. Вскипятил воду, простерилизовал бутылочку, развёл детскую смесь — строго по инструкции, ни граммом больше. Нелли, если повезёт, проснётся голодной, и тогда он сможет покормить её сам, не будя Габби.
Он сел завтракать — и только спустя три месяца после рождения дочери понял, что ест спокойно. Никто не плакал, не требовал внимания, не выплёвывал пустышку. Джош медленно прожевал тост, отпил кофе, даже успел полистать новости в телефоне. Это было так непривычно, что он почти испугался.
«Не расслабляйся», — мысленно сказал он себе.
Джош бегло принял душ — холодный, бодрящий, — и, выходя из ванной, наткнулся на пару широко открытых глаз из кроватки. Нелли смотрела на него с тем самым выражением, которое он уже научился читать: «Я ещё не плачу, но если ты не поторопишься — заплачу».
— Доброе утро, красавица, — улыбнулся он, вытирая волосы полотенцем. — Сейчас буду.
Он взял её на руки — она пахла молоком и чем-то сладким, младенческим — и отнёс на пеленальный столик. Смена подгузника прошла на удивление гладко: Нелли не брыкалась, не извивалась, только смотрела на папу с любопытством, как будто изучала его лицо в сотый раз и каждый раз находила что-то новое.
— Ты сегодня добрая фея, — прокомментировал Джош, застёгивая чистый памперс. — Не иначе.
Покормив дочь из бутылочки — та съела всё до капли и требовательно потребовала добавки, но Джош твёрдо следовал норме, — он принял решение: прогулка. На улице весна, солнце, птички поют. А Габби пусть спит.
Он одевал Нелли с особой тщательностью: сначала тонкий хлопковый комбинезон, потом тёплый флисовый конверт, потом шапочку — хоть на улице и было плюс десять, ветер гулял знатный. Сама Габби всегда говорила: «Лучше перегреть, чем недогреть». Джош с ней спорить не собирался.
На себя накинул джинсовку — любимую, потёртую на локтях, — сунул в сумку всё необходимое: пару подгузников, влажные салфетки, запасную пустышку, маленькую бутылочку с водой, плед и игрушку-прорезыватель на всякий случай. Сумка весила как рюкзак альпиниста, но Джош уже привык.
На улице он достал из багажника коляску — лёгкую, манёвренную, ту самую, которую они с Габби выбирали целый вечер, споря о колёсах и амортизации. Уложил Нелли внутрь, застегнул ремни, накинул капюшон от ветра.
— Поехали, — сказал он и толкнул коляску в сторону парка.
---
Габби проснулась от тишины. В доме было слишком тихо. Она открыла глаза, повернула голову — кроватка пуста. Повернула в другую сторону — Джоша нет. Сердце на секунду пропустило удар, но тут же на тумбочке она заметила записку, сложенную треугольником.
«Совёнок, мы ушли гулять. Ты спи. В холодильнике — омлет и йогурт. Люблю. Твой Джош».
Габби выдохнула, прижала записку к губам и улыбнулась. Потом медленно, с наслаждением потянулась — никто не плакал, никто не требовал грудь, можно было не спеша встать, дойти до душа и провести под горячей водой столько времени, сколько захочется. Она так и сделала. Смыла с себя ночную усталость, нанесла любимый крем, надела чистое и уютное — и только потом пошла на кухню.
Омлет был идеальным. Джош почему-то умел готовить омлет так, как не умел никто другой: пышный, нежный, с сыром и зеленью. Габби ела и чувствовала себя почти человеком.
Забравшись обратно на кровать с чашкой чая, она взяла телефон. Сообщение от Оливии висело непрочитанным с ночи.
«Предлагаю впятером погулять, если у вас есть, конечно, силы. Напиши, как проснёшься. В нашем любимом парке в 4 часа вечера».
Габби лайкнула сообщение, но отвечать не стала — решила дождаться мужа, обсудить вместе. Она откинулась на подушки, закрыла глаза и просто слушала тишину. В ней, этой тишине, было что-то такое, чего она не слышала уже три месяца. Покой.
Через час в замке щёлкнул ключ. Габби вышла в коридор и увидела свою семью — уставшего, раскрасневшегося на ветру Джоша, который вкатывал коляску, и Нелли, мирно спавшую внутри, разморённую свежим воздухом.
— Привет, красота, — тихо сказала Габби, забирая у мужа дочь. — Как погуляли?
— Она проспала почти весь час, — улыбнулся Джош, снимая джинсовку. — Потом проснулась, посмотрела на ворону и снова заснула.
— Настоящий философ, — Габби поцеловала Нелли в лоб.
Она переодела дочку в сухое боди — после прогулки та была слегка влажной — и села кормить. Джош примостился рядом, положив голову ей на плечо.
— Ребята гулять сегодня вечером хотят, — сказала Габби, поглаживая его по волосам. — Как на это смотришь?
— Почему бы и нет, — пожал он плечами. — А то мы давно не виделись. Считай, с роддома.
Нелли, доев, откинулась на маминой руке и уставилась в потолок с видом человека, который только что решил все мировые проблемы.
---
В парке сладким — то ли продавец сахарной ваты открыл сезон, то ли просто цвела какая-то ранняя магнолия. Габби и Джош подошли к условленному месту — скамейке у старого дуба, где они обычно встречались ещё до беременности, до бессонных ночей, до того, как их жизнь разделилась на «до» и «после».
— ГАББИ! — закричала Олива, завидев подругу, и бросилась к ней со всех ног, чуть не споткнувшись о корень дерева.
Они обнялись так крепко, будто не виделись не несколько дней, а целую вечность. Олива вдохнула запах Габбиных волос и прошептала:
— Как же я по тебе скучала! Ты даже не представляешь.
— Представляю, — ответила Габби, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Я по тебе тоже.
Парни обменялись более сдержанными, но не менее тёплыми объятиями. Брайс хлопнул Джоша по спине, окинул его оценивающим взглядом и кивнул:
— Выглядишь бодрее, чем я ожидал.
— Спасибо за комплимент, — усмехнулся Джош.
Но тут взгляд Брайса упал на коляску, и всё его хладнокровие куда-то испарилось. Он подошёл ближе, заглянул внутрь — Нелли как раз проснулась и смотрела на мир с выражением глубокого скептицизма.
— Ё-моё, какая красивая, — выдохнул Брайс. И, не спрашивая разрешения, осторожно вынул девочку из коляски, прижимая к себе так, будто делал это всю жизнь.
— Нормально, дочь забрали, — притворно возмутился Джош.
— На прокат, — рассмеялась Олива, вставая на цыпочки, чтобы заглянуть в лицо Нелли. — На полчаса. Потом вернём с бампером.
Габби засмеялась — впервые за долгое время легко, свободно, без оглядки на то, не заплачет ли ребёнок.
— Куда пойдём? — спросила Олива.
— Прямо, — коротко сказал Джош, кивнув в сторону аллеи, уходящей вглубь парка.
Они гуляли не спеша. Обсуждали всё подряд — работу, новости, странные привычки соседей, последний сезон сериала, который никто не досмотрел. Брайс нёс Нелли на руках и, к удивлению всех, умудрялся делать это абсолютно правильно — поддерживал головку, прижимал к себе, что-то тихо нашёптывал.
— Ты смотри, какой папочка, — поддела его Олива.
— Учусь, — отрезал Брайс. — Вдруг пригодится.
Они остановились у фонтана, где стайка голубей деловито вышагивала по бортику. Джош купил мороженое — себе и Габби, Олива взяла кофе, Брайс отказался, потому что руки были заняты. Нелли, наевшись впечатлений, снова заснула — на этот раз прямо на дядином плече.
— А когда за вторым? — спросил Брайс так буднично, словно речь шла о походе в супермаркет.
Джош и Габби переглянулись. И одновременно, как по команде, выпалили:
— Чего?!
Олива и Брайс грохнули таким звонким, таким счастливым смехом, что голуби взлетели, а прохожие обернулись.
— Вы лица свои видели? — сквозь смех выдавила Олива, вытирая слёзы. — Одно лицо на двоих!
— Брайс, ты вообще… — Джош покачал головой, но улыбка уже расползалась по его лицу. — Она ещё спать по ночам не начала, а ты уже про второго.
— Время летит, — философски заметил Брайс, поглаживая спящую Нелли по спинке. — Надо планировать.
— Иди ты, — беззлобно ответила Габби и забрала у него дочь. — Своего планируй.
— Обязательно, — серьёзно кивнул Брайс и покосился на Оливу.
Та покраснела и сделала вид, что очень заинтересовалась облаками.
---
Дома их ждал привычный вечерний ритуал. Габби раздела дочь на пеленальном столике, и Нелли, оставшись в одном подгузнике, возмущённо замахала ручками — воздух в квартире казался ей слишком холодным после тёплого маминого плеча.
— Зай, набери ванну, пожалуйста, — попросила Габби, придерживая девочку одной рукой, а другой расстёгивая подгузник. — Тридцать семь градусов, не больше.
Джош кивнул и ушёл в ванную. Он проверял температуру воды специальным термометром — уже в десятый раз за месяц, но всё равно перестраховывался. Налил немного детской пенки с ромашкой — Нелли обожала этот запах, — и вода превратилась в нежное, пахнущее травами молоко.
— Готово! — позвал он.
Габби принесла дочь — голенькую, смешно дрыгающую ножками. Опустила в воду медленно, приговаривая:
— Ну вот, тёплая водичка. Хорошо? Хорошо.
Нелли замерла на секунду, потом расслабилась и блаженно зажмурилась. Габби мыла её нежно, специальной мягкой губкой, обходя каждую складочку — на шее, под мышками, между пальчиков. Нелли иногда взбрыкивала, пуская брызги, но в целом вела себя примерно.
— Готова, — объявила Габби через пять минут. — Забирай.
Джош подхватил дочь из ванны и тут же закутал в огромное махровое полотенце с капюшоном в виде зайца. Нелли стала похожа на маленького, очень недовольного кролика. На кровати Джош аккуратно её обтёр, обработал складочки детским маслом, надел свежее боди и пижамку с оленятами — ту самую, которую подарила бабушка.
Габби стояла рядом, наблюдая, и вдруг почувствовала, как сердце переполняется чем-то огромным, невыразимым. Она подошла, обняла Джоша со спины и поцеловала в плечо.
— Спасибо, — сказала она просто.
— За что? — удивился он, не оборачиваясь.
— За то, что ты есть. За то, что помогаешь. За то, что… ну, просто за всё.
Джош обернулся, притянул её к себе и поцеловал — коротко, но так, что у Габби закружилась голова.
Нелли, уже уложенная в кроватку, мирно сопела, иногда причмокивая соской во сне.
— Чудо такое, — тихо рассмеялся Джош, глядя на дочь.
— Наше чудо, — поправила Габби и взяла его за руку.
За окном медленно гас вечерний Нью-Йорк, а в маленькой квартире на двадцать третьем этаже у трёх человек было всё, что нужно для счастья.