Глава 27.
Туркин мог бы прийти сюда с закрытыми глазами: каждый скол на ступеньке, каждая ржавая шляпка гвоздя на перилах врезались в память так же прочно, как шрамы на собственных руках. Подъезд не изменился. Даже пах всё той же затхлой сыростью, будто дом давно умер, а стены продолжают жить по инерции.
Они влетели внутрь быстро и тихо. Не то чтобы крались — просто двигались так, как двигаются люди, привыкшие к опасности. Валера на секунду задержал ладонь на двери, будто надеялся, что привычные соседи давно испарились, перестали кашлять, ругаться, шаркать тапками. Умерли, может быть. Было бы проще.
— Тише, — шепнул он, хотя Фаина и так почти не дышала.
Подъём по лестнице давался ему тяжело. Он пытался держаться ровно, но на каждом третьем шаге в бок впивалась тупая, жгущая боль — такая, от которой глаза сами слезятся. Он скрывал это привычно, механически. А Фаина видела всё.
Она слышала, как срывается его вдох. Как он будто глотает воздух, чтобы не застонать. За эти недели она научилась читать его как книгу без слов: что болит, насколько, где проходит граница терпения.
— Дай рюкзак, — тихо сказала она.
— Сам дойду, — ответил он.
Но рюкзак всё-таки передал.
На площадке второго этажа щёлкнула дверь — кто-то из соседей выглянул в щёлку, как крыса, что нюхает воздух перед ужином. Но их шаги были слишком тихими, а тени — слишком узкими, чтобы кто-то смог зацепиться взглядом.
Они остановились у его квартиры. Валера сразу же нажал на звонок, медленно переводя взгляд на Котову.
Звонок прозвенел глухо, будто квартира глубоко вздохнула в ответ. Валера стоял неподвижно, не моргая, только пальцы на секунду дрогнули. Усталость делала его жесты медленными, но внутри у него кипело: дом или пустота? Мать или тишина?
Фаина поймала его взгляд — короткий, тревожно-острый.
— Ты уверен? — прошептала она.
— Если она дома, то откроет, — тихо ответил он.
Она не стала спорить. Странно было видеть, как он стоит напротив своей двери, будто перед судом. Раненый, вымотанный, но прямой. И в этом прямом положении было больше силы, чем в любой драке.
Прошла секунда. Две. Три.
Валера нажал на звонок ещё раз, уже дольше. Тишина внутри была вязкая, похоронная.
— Её нет до... — начала Фаина.
Но в глубине квартиры что-то тихо щёлкнуло. Будто деревянная ножка стула коснулась пола. Или кто-то двигался очень осторожно.
Валера вытянул шею, вслушался. Даже дыхание задержал.
— Она, — сказал он почти неслышимым голосом. — Так всегда дверь открывает. Медленно. Боится.
Замок провернулся. Потом второй. Звякнула цепочка, откинутая дрожащей рукой.
Дверь приоткрылась на несколько сантиметров.
— Валь...? — хриплое, женское. Сломанное, но живое.
Валера закрыл глаза так, будто пережил удар.
— Мам, это я, — сказал он и выровнял голос. — Только тише. Мы ненадолго.
Дверь открылась шире. На пороге стояла женщина лет пятидесяти — в старой кофте, с тёмными кругами под глазами, но чистая, трезвая. Взгляд — испуганный, но ясный.
Она увидела кровь на его рубашке, узнала Фаину, увидела весь этот хаос, который пришёл в её подъезд. И не задала ни одного вопроса.
— Заходите, — сказала она. — Я чай поставлю.
Так просто, будто сын вернулся с рыбалки, а не из ночи, где шаг в сторону — и кладбище.
Фаина шагнула в квартиру последней. Она почувствовала запах — хозяйственный, чуть влажный, но не пьяный. Она вспомнила, как входила сюда в 1989-м: тогда они пили одну водку на двоих и смеялись так, что вся Казань дрожала.
Сейчас Людмила просто поджала губы, увидев её. Даже не удивилась — только глаза на мгновение расширились, будто старая боль под кожей дёрнулась.
— Фаинка... — тихо сказала она. Не вопрос. Не радость. И даже не страх. Скорее слово, которым вспоминают сломанную вещь, давно спрятанную в шкаф.
— Здравствуйте, тётя Люд, — так же тихо ответила Фая. И вдруг почувствовала, как гадко стало внутри. Стыд, которого она не ждала: будто её занесло сюда грязными сапогами.
— Проходите, проходите, — Людмила развернулась, двигаясь так осторожно, будто каждый звук может что-то разрушить. — На кухню. Тут теплее.
Валера сделал шаг вперёд, но покачнулся. Фая мгновенно подхватила его за локоть. Людмила это заметила — и её лицо дёрнулось.
— Сынок... тебя... — голос оборвался.
— Чуть задели, — отмахнулся он. Как будто речь о царапине, а не о дыре в боку. — Мам, потом. Чай поставь.
Она кивнула. Резко. Покорно. Как будто это он тут хозяин, а она гость.
Фаина шагнула за ним в кухню и увидела всё то, что не поменялось: белая клеёнка в голубой цветочек, облезлая табуретка, старая советская плита.
Только сейчас всё казалось меньше, чем прежде. И тише.
Людмила поставила чайник, но взгляд её всё время возвращался к сыну — и каждый раз становился острее.
— Валер, иди садись, — сказала она, но это прозвучало как «сядь, пока не упал».
Фая помогла ему опуститься на табурет. Он делал вид, что контролирует тело, но она видела: пальцы на краю сиденья чуть дрожали.
— У тебя кровь, — сказала Людмила. Уже не тихо. Уже не спокойно. Болезненная, чужая злость прорезала голос. — Куда ты влез?
— Сейчас... обработаем, — пробормотал Валера. Он избегал её взгляда.
Людмила резко открыла шкафчик, достала аптечку.
— Где? — спросила мать.
— Бок, — ответила Фая вместо него.
Людмила повернулась к ней. И в её глазах — ни тепла, ни вины, ни обвинения. Просто усталость человека, которого жизнь не добила, но переломала.
Фаина отключилась почти сразу, стоило ей присесть на старый диван в комнате Валеры. Сон накрыл её стремительно, как тень от закрытой двери: без сопротивления, без попытки держаться. Она свернулась на краю, согрев дыханием угол подушки, и ладонь её чуть дрогнула, будто она ещё слышала что-то из подъезда.
Валера смотрел на неё несколько секунд — виновато и бережно. Потом тихо прикрыл дверь и ушёл на кухню, где мать ждала его уже с заваренным чаем. Она сидела прямо, как будто держала на плечах что-то тяжёлое.
— Сынок... — проговорила она. Слово прозвучало глухо, будто упало на мокрую тряпку.
— Мам, потом. Только не начинай. — Он сел напротив, осторожно притронувшись к боку.
Людмила всё же начала — но тише, чем думала.
— Её втянули... так же, как тебя. И ты её тащишь теперь вместе с собой. Ты понимаешь? Она говорила без обвинений. Только боль, которая копилась годами.
— Мам, — Валера потёр лоб, — не тащу я её. Она сама идёт. Мы в этом дерьме болтались порознь шесть лет. Она не ушла в мирную жизнь, а без меня увязнет там ещё глубже.
Людмила усмехнулась. Коротко. Жёстко.
— А ты, сын, не пробовал выбраться? — спросила женщина, понимая, что из таких дел выходят только с пулей во лбу.
Он ничего не ответил. Только отставил кружку и закрыл глаза, тяжело втягивая воздух.
— Она не такая, как... — начал он.
— Да, — перебила мать. — Не такая. И в голосе мелькнуло что-то вроде страха. — И оттого страшнее.
Она замолчала. И пока чайник тихо щёлкал на остывшей конфорке, они сидели друг напротив друга — двое людей, которые давно перестали понимать, как жить рядом, но всё ещё пытались.
— Мам, я спать пойду, — наконец сказал Валера.
Он поднялся медленно и почти бесшумно прошёл в комнату. Фая даже не шевельнулась, когда дверь тихо скрипнула. Она лежала на спине, чуть поджав одно колено, и волосы её упали на щёку тонкой тёмной полоской.
Валера лёг рядом, подвинулся осторожно, будто боялся испугать. Положил руку ей под бок и прижал к себе.
Фая во сне тихо выдохнула, и дыхание её стало ровнее. Ему показалось, будто вся эта ночь — ловушка, но тёплая, и ради неё стоит провалиться глубже.
Он уснул почти сразу.
Утром квартира ещё пахла ночной тишиной и вчерашним страхом.
Фаина проснулась в медленном тумане, расправила плечи. Валера ещё спал. Во сне он выглядел как обычный парень, не имеющий дела с криминалом. Так можно было подумать, если не смотреть на его шрамы.
Вышла в кухню — босая, с помятой чёлкой, такая же хрупкая, как рассветный свет из маленького окна.
Людмила уже сидела там, как будто ждала. Но ждала не с упрёком — с чем-то неизбежным.
Фаина замерла на пороге.
— Проходи, девочка, — сказала Людмила. Спокойно. И в этом спокойствии было всё: страх, благодарность, надежда и то, что нельзя произносить словами.
Фая села напротив.
Людмила налила чай — простую заварку в тонком стакане с подстаканником. Металл звякнул, будто обозначил границу разговора.
Фаина обхватила стакан ладонями, словно грелась. Внутри ещё стояла дрожь — не от страха, от недосказанности.
— Ты ведь не просто так с ним пришла, — сказала Людмила. Не спросила. Констатировала.
— Он бы не дошёл один, — тихо ответила Фая.
— Ты за ним ходишь как тень.
Фаина подняла глаза. Взгляд у неё был прямой, спокойный — но в нём жила девочка из восемьдесят девятого, та, что сидела с Людмилой на этой же кухне, за этой же клеёнкой, и смеялась над чем-то банальным.
— Не как тень, — сказала она. — Как человек, который рядом.
Людмила выдохнула. Медленно, будто выходила боль.
— Рядом... — повторила она. — Девочка, рядом с Валерой бывает только беда.
— Я умею жить с бедой, — Фаина едва заметно усмехнулась. — По мне видно. — Она осмотрела свои руки.
Людмила смотрела долго. В этом взгляде не было материнской доброты. Но было уважение — суровое, дворовое, то, что зарабатывают не словами, а выжитыми годами.
— Я ведь знала, что вы оба так и не выбрались, — сказала она. — Видела по тебе тогда. И по нему. Знаешь... я даже рада, что вы держитесь друг за друга. Но мне страшно.
Фая кивнула.
— Мне тоже.
Людмила удивилась.
— Ты не боишься их? Этих ваших?
Фаина чуть покачала головой.
— Их я знаю. А вот то, что я могу его потерять... — она осеклась, словно слово сорвалось с языка слишком громко. — Вот это страшно. И от этого нигде не спрячешься.
Людмила впервые за всё утро смягчилась.
— Он спит, как будто его выключили, — сказала она тихо, как будто делилась чем-то интимным. — Я так давно не видела его. Особенно таким.
— Это хорошо, — ответила Фая. — Пусть хоть сегодня отдохнёт.
Пауза была длинной. Настолько, что чай остыл.
Людмила заговорила снова: — Ты держи его. Раз уж пошла рядом — держи. Он ломкий, Фая. Хочет казаться железом, но там сплошные трещины.
— Я знаю. — Фаина приподняла подбородок. — И я не железо.
Они посмотрели друг на друга. Две женщины, которые пережили слишком много, чтобы играть в мягкость.
Людмила вдруг хрипло сказала: — Берегите друг друга. Или... — она отвела взгляд в окно. — Или я похороню вас обоих раньше времени.
Фая встала. Тише воды.
— Мы постараемся, — сказала она. В её голосе не было обещаний. Только правда.
Дорога дымилась холодным туманом, когда «шестёрка» свернула к заброшенному складскому ангару. Фары на секунду вырвали из темноты двоих парней — Жмыха и Воробья. Они стояли, курили, будто ждали приговора. Хотя, по сути, так и было.
Третий — Барон — вышел из машины последним, хлопнув дверью так, что эхо разошлось по голым стенам. Лицо у него было напряжённое, как струна, которая уже вот-вот лопнет.
— Ну? — спросил он. — Где они?
Жмых опустил взгляд. — Ушли.
Барон остановился так резко, что даже воздух вокруг стал плотнее.
— Как... ушли? Голос его не повышался. От этого становилось только хуже.
Воробей нервно выкинул окурок, промахнулся мимо лужи. — Мы были на хвосте. Они на даче Бибика сидели, заранее убедились, подготовились. Думали, возьмём их, они ж раненые, оба...
— Один раненый, — поправил Барон мёртвым голосом. — Туркин.
Воробей кивнул. — Да. А она — как кошка, чёрт бы её... Мы двери только ломать решили, а они пропали. Проверяли везде.
Жмых добавил: — Даже соседку припугнули.
Барон на секунду прикрыл глаза, будто давал себе возможность не сорваться.
— Черти! — рявкнул он наконец. — Они у вас под носом, а вы...
Он махнул рукой. Ругаться дальше было бессмысленно. Они и так знали, что провалились. Тишина упала тяжелее удара.
Барон достал из кармана сигарету, но не закурил. Просто держал, словно решал, стоит ли ей жить.
— Если они ушли в квартиры — значит, у неё в городе кто-то есть. Или у него. — Он говорил уже ровно, без эмоций. Опасно ровно. — Значит, ищем родню, друзей, старые связи. Всё, что осталось.
Жмых смял кепку в руках. — Начали уже. У Туркина мать здесь живёт...
Барон резко поднял голову. — И?..
— Проверили. Всё чисто. Одна дома была. Бледная, как смерть. Мы даже не поднимались — видно, что никого нет.
Барон прищурился. И тени в его глазах стали гуще.
— Значит, они были там до нас. Пауза. — И ушли.
Он развернулся, прошёл пару шагов по лужам и остановился.
— Ладно. Раз так... будем брать иначе.
Воробей сглотнул. — Как?
Барон бросил на них взгляд, от которого хотелось отвернуться. — Через Бибика.
Жмых вздрогнул. — Грохнем?
— Да.
Барон наконец закурил. Дым поднялся тонкой полоской, будто рисовал в воздухе траекторию будущего удара.
— Мурка к нему ходит. Турбо тоже. Если бахнем Бибика правильно — они сами выйдут к нам. Из укрытия. Из города. Откуда угодно. На похороны приползут или мстить — без разницы.
Воробей тихо спросил: — А сам Бибик... он же... известный человек.
— Тем лучше, — сказал Барон. Словно ставил точку. — Волна пойдёт. И на этой волне мы их смоем.
Повисла пауза, гулкая, как степной ветер перед бурей.
Жмых осторожно поднял глаза: — Когда начинаем?
Барон выбросил окурок в грязь.
— Сегодня. — Голос его был настолько спокойным, что даже Воробью стало холодно. — Бибика достать сложнее, чем девчонку. Но если мы его положим — Туркин и Фаина уже трупы. Вопрос только времени.
Тем временем Котова понимала, куда им придётся бежать дальше, спасаясь от смерти.