Глава 28.
Склад Спирта стоял на краю промзоны, где гудели редкие машины, а ветер таскал по асфальту сухие пакеты, как потерянные мысли. Бокс будто держался на ржавчине и упрямстве, но внутри было тепло: печка бурчала, отдалённо пахло стерильностью, а в тёмном углу дрожала лампа.
Фаина проснулась ранним утром, с залипающим взглядом, будто вынырнула из тягучего сна. Валеры рядом не было. Лишь вмятина на матрасе да его запах — сухой, чуть дымный, свой.
Шаги вдоль коридорчика были осторожные. Мужские голоса — приглушённые.
Фаина поднялась, поправила растянутую кофту, которую ей дала мать Валеры, и вышла в ту часть склада, где стоял стол на железных ножках.
Спирт сидел, облокотившись на локти. Под глазами темнели мешки, а сигарета дымила, как зимняя труба.
Валера напротив — усталый, но какой-то ровный, собранный. Он не спал, видно. Сидел так, будто ночи не существует.
— Проснулась, — сказал он, бросив взгляд через плечо. Его голос был хриплым от недосыпа.
Спирт кивнул ей, будто подтверждая: да, всё нормально, живы.
— Мы долго тут? — спросила Фаина, подойдя ближе.
Сергей Савин стряхнул пепел в жестянку. — Дня три-четыре максимум, — сказал он. — План простой. Тут, в промзоне, мой человек держит дальнобойщиков. Один как раз идёт на Харьков. Свой, проверенный. Доставит без лишних вопросов.
Фаина медленно втянула воздух. Харьков звучал как спасение и приговор одновременно.
— Почему туда? — она присела рядом, глядя на Валеру.
— Потому что туда быстрее, — ответил за него Спирт. — Заграница сейчас — головная боль. Посты, собаки, документы. Вам это не надо. А Харьков — ночь пути. Сел и уехал. Там мои люди, не пропадёте.
В тесном прокуренном кабинете на втором этаже «Союза» стояло трое. Полумрак, запах жареного масла и дешёвых духов делали воздух плотным, будто клубок ниток, который никто не может распутать.
Кайман сидел на диване, раскинув руки по спинке, и слушал доклад от официанта. Официант был молодой — с виду щенок, но глаза быстрые, цепкие. Таких берут, когда нужно тихо выполнить грязное.
— Он всегда заказывает одно и то же, — говорил парень, постукивая ногтем по подносу. — Селёдку под лук, рюмку «Столичной» и кофе. Я могу подлить в кофе. Никто не заметит.
Лось поднял брови: — Точно подойдёшь? Без дёрганий?
Парень кивнул. Слишком быстро. Зато уверенно.
Кайман, не меняя позы, сказал: — С кофе не надо. Увидят горечь, почувствуют. Делаем по-умному. — Он наклонился вперёд. — Ты подашь селёдку. Но под лук она не пойдёт... мы туда уже залили что надо.
Жук тихо хмыкнул: — Для такого, как Бибик, разговора не будет. Его не прижмёшь — сам задавит.
Лось выдохнул: — Если он авторитет, зона на ушах встанет...
— А нам что? — спокойно ответил Кайман. — Он нас первых бы сжёг, если бы узнал, что ищем их. Он встал. — Сегодня вечером он зайдёт. Ты, — он кивнул официанту, — принесёшь ему блюдо. Не дрогнешь. Не перепутаешь стол. Не перепутаешь лицо. Потом уходишь. И всё.
— А если... — парень сглотнул. — А если он поймёт?
Кайман улыбнулся той странной, ледяной улыбкой, от которой хочется задвинуть стул подальше. — Тогда не поймёшь ты.
Тишина растеклась по комнате, как вода.
Ресторан «Союз» жил вечерним гулом, будто старый радиоприёмник, который никогда не выключают. Белые скатерти, тепло ламп, запах тушёной говядины. И среди всего этого — Бибик. Он сидел за своим привычным столиком у стены, как всегда спиной к углу, чтобы видеть вход. Его могучие плечи заполняли полпространства: казался человеком, который пережил слишком много этапов и слишком мало мягких кресел.
Официант, новый — слишком худой, слишком вежливый, — подошёл неслышно. Поднос дрожал так, будто на нём лежала не тарелка, а судьба.
— Ваше фирменное, — сказал он, наклоняя голову.
Бибик приподнял бровь. Он любил это блюдо: селедка по-«союзному», чесночное масло. Он ткнул вилкой, вдохнул аромат... что-то было не так. Лёгкий оттенок миндаля, словно кто-то оставил на кухне открытый пузырёк с лекарством.
Но Бибик был человеком зоны: недоверчивым, но гордым. Он ел медленно. Ритуально. Первый кусок пошёл тяжело. На втором он заметил, что ладонь стала холодной. На третьем — что сердце будто взяло паузу между двумя ударами.
Официант исчез сразу после подачи, ускользнул через служебную дверь, словно дым.
Бибик поднялся. Хватался за спинку стула, как тонущий за обледенелый бортик бассейна. Мир перед ним дрогнул, стал двоиться. Голоса вокруг затянулись в трубку, будто кто-то накрутил звук на катушку плёнки.
— Борис! — он пытался дозваться до подопечного, который отошёл в уборную.
Его колени подломились. Столик покосился. Тарелка с фирменным блюдом скользнула на пол, оставив на скатерти жирный след, который быстро впитывался в ткань, как память, которая не проживёт до утра.
Охранники ресторана метались, но помогать уже было поздно: яд был быстрый, как щелчок выключателя.
Бибик упал лицом вниз, и ресторан «Союз» впервые за долгие годы замолк — будто понял, что присутствует при чём-то слишком серьёзном.
Люди Гордея сделали своё. Нить, за которую Фая и Валера держались на воле, стала ещё тоньше.
Телефон вибрировал в ладони, будто хотел сбежать. Борис стоял у окна служебного коридора московского ресторана, где свет был белым и холодным, как морозилка. За стеклом мерцали огни Третьего кольца.
Он набрал номер. Долго слушать гудки было невозможно, будто каждая пауза подталкивала к краю крыши. Спирт взял на втором.
— Я слушаю.
— Спирт... — его голос дрогнул. — Бибика сняли.
Тишина. Не пустая, а густая, как чёрная патока. Спирт не умел удивляться вслух.
— С чего? — не вопрос, а команда продолжать.
— Я... я на минуту вышел, ну... — Борис скривился, будто корил себя. — В туалет. Возвращаюсь — он уже лицом в тарелку. Пена... глаза стеклянные. Я сначала думал — инсульт, давление... Но официант убежал. Просто бросил поднос и рванул на кухню, а потом через чёрный вход.
— Лицо запомнил? — Спирт говорил ровно, но воздух вокруг трубки словно мутнел.
— Нет... он как... обычный. Знаешь, те, что вроде есть, а через минуту будто не видел.
Спирт втянул дыхание.
— Кто на месте?
— Тут никого нет.
Спирт замолчал. Борис услышал, как где-то на том конце кто-то зажёг сигарету. Или спичку.
— Понял, — сказал он глухо. — Держи язык за зубами. Не суйся никуда. Спрячься пока. Я сам всё сделаю.
Гудки ударили в ухо, как дверца камеры, закрывшаяся навсегда.
Он медленно положил трубку. Валера стоял напротив — кулаки белые, плечи напряжённые.
— Что там? — спросил он, хотя уже знал по лицу Серёги.
Спирт посмотрел на них обоих — на мальчишку, который пытается быть сталью, и на девчонку у стены, в растянутой кофте, — тонкую нитку на ветру.
Он выдохнул. Сухо. Тяжело.
— Бибика... грохнули. Похоже, яд. Быстро. Чисто.
Тишина стала густой, как старое варенье, которое невозможно выковырять ложкой.
— И это не просто так, — продолжил Валера. — Убили потому, что не нашли нас.
Фаина стояла неподвижно. Лицо — будто заморожено. Но пальцы слегка дрожали тонкой вибрацией, которую видят только те, кто знает её давно.
Валера почувствовал это первый.
— Что делать? — спросил он.
Спирт сел, провёл ладонью по лицу.
— Делать? Выезжать быстрее. Никаких лишних шагов. Сегодня ещё одна ночь тут — максимум. Утром — уходите. Я прикрою.
Он повернулся к Фаине: — Девочка... — он редко так говорил. — Понимай. Это теперь не просто бега. Это охота. Они идут путём Сильвестра — убивая Вора. И вы — в списке.
Фаина кивнула. Слишком быстро. Слишком тихо.
Фаина вдохнула — резким, дрожащим вздохом — и сказала: — Я... выйду. На минуту.
Спирт ничего не сказал — он знал, что иногда человеку нужно пространство, чтобы не упасть при всех.
Дверь захлопнулась за ней, и только тогда воздух в комнате сдвинулся.
Валера опустил голову: — Ей нельзя одной...
— Иди, — Спирт махнул рукой. — Она тебя пустит ближе, чем меня.
Валера вышел следом.
Фаина стояла у стены склада, упершись ладонями в кирпич, и дышала так, словно воздух был слишком густым, чтобы пройти в грудь. Слёзы текли сами по себе — не рыдания, а тихие, упрямые струйки.
Она даже не услышала шаги. Только почувствовала — тень рядом. Валера остановился на расстоянии вытянутой руки, будто боялся разрушить её хрупкое равновесие.
— Фай... — сказал он тихо.
Она быстро вытерла щёки рукавом, будто стирала следы преступления.
— Нормально, — почти шепнула. — Просто... воздух нужен был.
Он сделал шаг ближе. Она отвернулась.
— Ты слышал? — её голос сорвался. — Его... Бибика... хоронить будут, а мы просто сбежим, как крысы?
Валера нахмурился, но не злостью — болью. Он знал, что Бибик был для неё не родным, но чем-то фундаментальным. Как колонна, на которой держался мир, даже если он был кривым.
Туркин видел её такой лишь раз — после смерти Кащея. Тогда она решила мстить, и Валера был уверен, что и в этот раз будет так же. Но пока решил не затрагивать эту тему, словно не хотел называть на себя беду.
— Это ловушка, — сказал он ровно. — На похоронах будут все. Их люди — тоже. Фай, туда идти — это... билет в один конец.
— Пусть, — выдохнула она. — Он... как-никак, он был человеком. Как Кащей... как... — она замолчала, словно слово застряло слишком глубоко. — И я... я должна.
Валера потянулся, тронул её пальцы — осторожно, как дичавший кот трогает руку.
— Ты никому ничего не должна, — сказал он тихо. — Жива — вот что должна. Себе. Мне.
Фаина качнула головой.
— Ты не понимаешь. Я не могу так... просто уехать. Как будто его и не было.
Склад позади них дрожал жёлтым светом, ветер свистел в металлических зубах ворот. Над промзоной шёл снег — мелкий, злой, будто не мог решить, падать или колоть.
Валера вдохнул.
— Если ты туда пойдёшь... я пойду с тобой, — сказал он. — Хоть в ад. Но ты знаешь, чем это кончится.
Фаина сжала кулаки.
— Я не хочу, чтобы за нас умирали так. Чужие. Свои. Кто угодно. Хоть раз... пусть всё будет по-человечески.
— По-человечески нас уже не отпустят, — тихо заметил он.
Она подняла глаза. В них горела та тихая, обречённая решимость, которую он видел однажды — в ту ночь, когда она убила Сильвестра.
— Я хочу идти, Валера. На похороны.
Он закрыл глаза. На секунду. Потом открыл — и в них не было ни сдачи, ни спора. Только принятие.
— Тогда идём. Но ты от меня не будешь отходить. Ни на шаг. Похороны должны быть в Казани, я думаю. Он же вернуться хотел.
Она задержала дыхание, будто боялась расплакаться снова. А потом медленно кивнула. И впервые за это утро её руки легли в его — как слабый огонёк в ладонях.
Когда они вернулись внутрь, Спирт сидел всё в той же позе — локти на столе, пальцы сцеплены. Он слушал что-то в себе, в глубине. Человек, который пережил много смертей и научился принимать их так же, как все принимают погоду.
Фаина подошла ближе.
— Серёга... — тихо начала она, и Спирт поднял глаза. Он сразу понял. — Я должна быть там.
Пауза была долгой. Предельно долгой.
— На похоронах? — уточнил он, хотя прекрасно знал ответ.
Фаина кивнула.
Спирт посмотрел то на неё, то на Валеру. Потом снова на неё. И вздохнул — так, будто из него вынимали гвоздь.
— Я знал, что ты это скажешь, — произнёс он. — Знал. И всё равно надеялся, что промолчишь.
Он медленно поднялся, будто стал на пару лет старше.
— Ладно. Значит, так. Пойдёте — только аккуратно. Ни шагу без моих людей. Похороны будут большими... слишком большими. Там будут все. По понятиям должны быть авторитеты.
Фаина слушала, не перебивая. Её решимость стояла рядом, как тень.
Спирт смерил её взглядом: — Если там появятся люди Гордея — а они появятся, — они будут искать вас. Они уже убили одного Вора. Им терять нечего.
— Я всё понимаю, — сказала Фаина. — Но я всё равно пойду.
Спирт откинулся на стул, подняв глаза к потолку, будто искал там совет.
— Хорошо. Но вы будете в тени.
Валера и Фаина синхронно кивнули.
— Ну и чёрт с вами, — устало выдохнул Спирт. — Значит, едем прощаться.
А где-то далеко, на трассе под Москвой, холодный кузов «Газели» уже катил тело Бибика домой.