Глава 29.
На улице стоял май, но май этот был какой-то выцветший. Солнце грело через вуаль тонкой дымки, и казалось, что свет идёт не с неба, а из чужих воспоминаний. Воздух пах мокрой землёй, сиренью и чем-то больным, тянущим... Будто сама весна не решилась улыбнуться.
Казань словно замерла на секунду, когда к моргу подъехала машина с телом Бибика. Гул мотора стал сигналом, и люди начали подтягиваться со всех сторон — как стаи птиц, летящих по чутью. Одетые в чёрное, в серое, в строгую тень — кто с уважением, кто с опаской.
Фаина стояла чуть в стороне. Холод пробирал её сквозь светлую майскую кофту. Руки закоченели, будто внутри них сжались невидимые пальцы.
Гроб вынесли двое широкоплечих мужчин. Они шагали медленно, будто боялись нарушить тишину, в которой Бибик оставался молчаливым и огромным даже мёртвым. На крышке — гладкий лак, по которому солнце скользнуло последним теплом.
Толпа расступалась, как вода. Шёпоты, короткие фразы, вздохи.
Зима стоял прямо, подбородок приподнят, взгляд холодный и ровный, как лезвие линейки. Он кивнул тем, кто пришёл, — тихо, без театра. Рядом Пальто, который из уважения решил прийти, и ещё несколько людей, которых Фаина знала лишь краем уха. В этой толпе она узнала Реву, увидела Бориса и сразу же отвела от парня взгляд. У всех на лицах была одна и та же печать: недоверие, злость, а у кого-то — страх.
— Он не таким должен был уходить... — сказал кто-то за спиной.
Майский ветер прошелестел между крон деревьев. Сирень качнулась, словно кивнула.
Фаина молчала. Губы дрожали, но она держалась. Бибик для неё был не духовным наставником и не «отцом зоны», как для других. Он был частью мира Кащея, частью той старой школы, которую она только начинала понимать. И его смерть — слишком быстрая, слишком тихая — разрезала внутри что-то, от чего стало пусто.
Валера подошёл бесшумно. Его рука легла ей на плечо — тёплая, уверенная. Она не обернулась. Голос мог сорваться, а она этого не допустила.
— Всё нормально, — сказал он тихо. — Я рядом.
Горло перехватило. Май пах сиренью, но в этот момент пах почему-то порохом.
Когда гроб опустили, тишина стала почти священной. Кто-то перекрестился. Кто-то опустил голову. Зима шагнул вперёд, бросил горсть земли — коротко, без слов. Земля глухо стукнула, и этот звук прошёлся по всем, как удар по железу.
Фаина выдохнула.
Люди вокруг уже смотрели друг на друга настороженно. Смерть Бибика не была концом — была дверью, через которую вот-вот начнёт идти кровь.
Валера чуть наклонился к ней, почти не двигая губами: — Нам надо уходить. Здесь много глаз.
Она кивнула. Но прежде чем развернуться, Фаина посмотрела на свежую могилу — и впервые ощутила, что весна может пахнуть не только надеждой, но и расплатой.
Люди стояли кучно, но между ними оставались пустые коридоры — как будто сама смерть требовала личного пространства.
И там, в одном из этих коридоров, стояла она. Мама.
Женщина в светлом пальто, слишком спокойная для такой толпы. Лицо — знакомое и далёкое одновременно. Финка не делала ни шага ближе. Держала сумку двумя руками, как щит. Глаза у неё были ровные, без слёз — будто она выплакала всё ещё до того, как приехала. Фаина не знала про точные отношения матери и Бибика, но отчего-то её присутствие казалось правильным. Мать едва заметно качнула головой. Не «нет». А: «живи». Или: «потом».
И Фаина вдруг поняла — мать сама боится приблизиться. Боится вмешаться. Боится дотронуться до последней нити её судьбы, чтобы ненароком не оборвать.
Мурка никогда не считала Бибика или Кащея отцом, ведь это слово стало пылью. Отец — тот, кто душит тебя по пьяни. Тот, чья кровь остаётся на руках.
Мать стояла ещё пару секунд... а потом растворилась в толпе. Словно намеренно. Словно знала, что это — не их день.
После похорон толпа расползалась медленно. Майский воздух становился теплее, плотнее. На дорогах шуршали машины, и на секунду казалось, что всё успокаивается. Как будто жизнь делает вид, что ничего не произошло.
Валера отвлёкся на разговор с Зимой. Их беседа была почти холодной. Отстранённой, что ли. Но воспоминания про «Универсам» грели.
Спирт говорил по телефону. А Фаина отошла чуть в сторону — просто вдохнуть, просто посмотреть на могилы, на ветер, который перебирает траву.
И тут рядом затихли шаги. Не быстрые, не угрожающие — просто уверенные. Фаина обернулась.
Борис.
Лицо осунувшееся, глаза красные, будто не спал днями. Он держал руки в карманах, но по дрожи пальцев было видно: в нём кипит всё, что он не сказал.
— Значит, вот так, да? — его голос был хриплым, но не злым. Скорее горьким. — Ты даже не подошла.
Фаина не знала, что ответить.
— Тебе... есть что сказать? — продолжил он. — Или ты теперь совсем другая? Новая?
Фаина опустила взгляд. — Борь... это всё было не так, как ты думаешь.
Он усмехнулся, но улыбка вышла острым ножом.
— А как? Ты была со мной рядом. Ты в глаза мне смотрела. Я думал... да что я думал? Что ты выберешь меня? Что ты — живая. А ты слиняла. Даже не попрощалась. Даже не... — он сжал зубы. — Я помню твои руки. Помню, как ты шутила. Я думал, это настоящее.
Ветер вздохнул между ними.
— Я никогда тебе не врала, — тихо сказала Фаина. — Просто жизнь... она другая вышла. Не туда нас понесло.
— А Валера? — спросил он резко. — С ним — правильный путь, да?
Фаина подняла глаза. И впервые посмотрела на Бориса так честно, как смотрят перед долгой разлукой.
— Да.
Борис кивнул. Медленно. Как человек, который принимает удар не первый раз.
— Понятно... — он развернулся, но через пару шагов добавил: — А знаешь, Фаина... если бы ты попросила, я бы умер за тебя. И тогда, и сейчас.