Глава 23.
Дом стоял на краю деревни, будто прятался от всех — облупленный, но живой. Крыша, перекошенная временем, держалась на честном слове.
В воздухе пахло мокрыми дровами, железом и чем-то детским — может, вареньем или конфетами.
Фаина вышла первой. Тишина оглушила. После московского шума этот двор казался чужой планетой: никаких сирен, никакого визга тормозов — только хруст под ногами и ветер, играющий ржавыми петлями калитки.
— Ну, Бибик подгон сделал, прям царское ложе, — иронично подметила Фаина.
— Да похуй, главное отсидеться тут по-тихому, — держась за бок, ответил Валера.
— Тут будто время само на приколе стоит, — сказала она, осматривая дом. — Даже мухи, наверно, те же, что ещё при молодости Бибика жили.
Турбо усмехнулся, сел на табурет на крыльце. — В таких местах дольше живут, говорят. Даже без причин.
Она открыла окно, впуская в дом холод и тишину деревни. Села напротив, прикурила. — Знаешь, — сказала тихо, — странное чувство. Как будто домой вернулась, хотя тут никогда не была.
— Может, и правда домой, — ответил он. — Только не в тот, что строят, а в тот, где хоть немного можно выдохнуть.
Фаина посмотрела на него сквозь дым. — А ты маму свою давно видел?
Турбо отвёл взгляд к окну. — Не смог. Всё время думал — вот приеду, она заплачет, обнимет... а я не знал, что сказать. Слова как будто вымерли. Только деньги посылал, иногда письма.
— Пьёт?
— Уже нет, — с какой-то гордостью выпустил дым Валера. — Помню, как ты с ней набухалась. Я тебя тогда впервые к себе домой привёл.
Мурка улыбнулась от воспоминания.
— Зато теперь, — сказал Турбо, — у нас почти как семья. Дом, тепло, ты, я, крыша над головой... Только собаки не хватает.
Фая рассмеялась: — Ну да, ещё и огород заведём. Я — в робе, ты — с тяпкой, соседки вешаются от зависти.
— А вечером — самогон и радио «Маяк».
— И розы в окне, — добавила она. — Только не стеклянные, а настоящие.
Он улыбнулся, но грусть в глазах не ушла. — Было бы неплохо. Хоть на пару дней поверить, что всё можно вернуть.
Фаина затушила сигарету о край стола. — Поверить можно, — сказала она. — Только возвращать нечего.
Луна заглянула в окно, освещая комнату нежным белым светом. Валера сидел на старом диване, пытаясь заглушить боль очередной сигаретой.
Они долго молчали. Потом она подошла ближе, села рядом. На лице Турбо — усталость и боль, под рубашкой тугая повязка. Он вздрогнул, когда Фая коснулась его пальцами, будто проверяя, жив ли.
— Мурка ластится? — ухмыльнулся Туркин, скрывая боль.
— Молчи, — ответила она.
Она осторожно провела ладонью по его груди, потом по шее. Он попытался пошутить, что так не лечат, но голос пропал. Её дыхание было горячим, решительным, почти злым — как будто она хотела доказать, что жива, что ещё может чувствовать.
Он прижал её к себе здоровой рукой.
Их поцелуй вышел неровным, как шов на старой ткани. Потом всё стало медленно, неуклюже, почти бережно.
За окном прошёл дождь, и ветер бил по ставням. На полу остались её куртка, его рубашка и шёпот, который не слышал никто.
Позже Фая лежала на боку, закурив, глядя в потолок. Турбо спал рядом, тяжело, будто выдохся. Она повернула голову и чуть коснулась его плеча.
— Ты был у меня первым, Валера, — сказала она почти шёпотом, будто боялась, что слова развеются. — Не тогда. Вообще.