Глава 24.
Неделя на даче прошла так, будто кто-то размазал время по стеклу ладонью. Дни медленно скрипели друг за другом: утро с запахом сырой земли, ленивый свет под потолком, редкий собачий лай откуда-то с соседнего пустыря. Дача Бибика стояла на окраине деревни, словно её поставили туда по ошибке: облупленные стены, крыша как старый шинельный воротник и сад, в котором каждый куст пытался выжить вопреки всему.
Фая с Турбо жили тихо. На редкость тихо, как люди, которым недолго позволено дышать без оглядки. Валера, конечно, шёл на поправку, хотя иногда кривился, будто в боку всё ещё сидела маленькая железная птичка и щёлкала клювом каждый раз, когда он пытался поднять ведро или чихнуть. Фая следила за его движениями с той хмурой нежностью, от которой ему хотелось жить чуть дольше, чем обещала судьба.
Утро выдалось тёплое, апрельское, почти предательски безоблачное. Турбо подобрался к окну, сел на табурет, вытянул ноги так, что половицы тихо хрустнули.
— Белая... — протянул он, не оборачиваясь. — Я придумал. Давай махнём в Париж.
Она стояла у печи, раскладывая картошку по сковородке, и только фыркнула: — Ты до параши без стона не доходишь, какой тебе Париж?
— Ну... — протянул он, улыбаясь. — Тогда в Марсель. Там, говорят, подъёмы не такие крутые.
Он попытался изобразить мечтательную физиономию, но сразу скривился: бок дёрнуло болью. Фая повернулась к нему, покачав головой.
— Давай для начала научимся жить без того, чтобы ты ругался на собственные рёбра. Потом уже посмотрим на Парижи.
— Так и запишем, — кивнул он. — Мурка против французской культуры.
Она ткнула в него ложкой, и он засмеялся. Смех был тихим, бережным, но настоящим.
Письмо пришло под вечер. Деревенский дядька на старом велосипеде привёз несколько газет и один тонкий, обтрёпанный конверт с иностранными марками. Надя писала аккуратным, худым почерком.
Страна — Португалия. Мягкое солнце и чужие улицы, на которых никто не знает русских мокрых историй.
Внутри лежало фото: Сойка на фоне воды, волосы взъерошены ветром; Инженер — в рубашке, слегка мятой, но с улыбкой, которой у него не было в Москве; Надя — в очках, смотрит в камеру будто сквозь тонкую пелену.
Фая читала письмо медленно.
«Мы держимся. Здесь тепло, тут можно жить не оглядываясь. Вечерами ходим к морю. Сойка почти не смеётся, но стала спокойнее. Мы уже с ней как семья, но тебя не хватает. Пиши. Нам всё важно».
Котова закрыла письмо, будто оберегая его от ветра.
Турбо подошёл ближе, заглянул ей через плечо. — Они как будто... нормальные, — сказал он странным тоном.
— Там проще быть нормальным, — ответила она.
Она спрятала письмо в ящик стола, словно туда же можно было положить и тоску по людям, которых уже не вернуть в прошлую жизнь.
В это время в Москве Борис ввалился к Бибику, злой как дворовая собака. Альберт сидел за старым столом, раскладывая чеки, как карты.
— Скажи, Бибик, — Борис сел напротив, упёр локти в колени. — Скажи честно. С ней всё нормально?
Бибик приподнял бровь. — Ты чего, сынок? Влюбился?
— Не ваше дело, — буркнул Борис, но по его лицу всё было понятно.
Бибик закурил, затянулся тяжело, по-стариковски. — С ней нормально. Жива твоя Мурка. И Валера жив. А ты вот не живёшь, а ломаешься. Забудь.
Борис сжал челюсть, но промолчал. Батров усмехнулся — не зло, просто по привычке.
На даче вечер сползал на окна, как тонкая пепельная бахрома. Фая возилась в сарае, пытаясь привести в чувство старый велосипед. Турбо сидел на бревне и помогал советами, от которых толку было мало, но ей всё равно становилось теплее.
— Сходил бы к матери, — вдруг сказал он, глядя в никуда.
Фая не подняла глаз, продолжая крутить гайку. — Сходишь. Но ещё рано.
Он пожал плечами. — Шесть лет я к ней не ездил. И она всё равно живёт. Может, даже не ждёт уже.
Фая посмотрела на него внимательно, по-женски, почти ласково. — Она ждёт. Ты просто боишься.
Турбо опустил взгляд, будто она вытащила наружу то, что он прятал в ладонях.
Ночь упала на деревню тихо. Фая лежала под боком у Валеры, слушая его дыхание. Он чуть хрипел, но уже не мучительно. Её рука лежала у него на груди, пальцы слегка двигались, будто она считала удары сердца.
— Когда тихо, я нервничаю, — сказал он вдруг. — Как будто что-то сейчас рухнет.
Она прижалась щекой к его плечу. — Сама тишина не страшна. Мне страшно, что ты снова уйдёшь.
Он усмехнулся, поцеловал её в макушку. Она не сказала вслух, но впервые за много месяцев ей казалось, что можно просто лежать рядом с человеком и не ждать выстрела за окном.
Через день пришло письмо от Бибика. Короткое, грубоватое, совершенно живое:
«Мурка, сучка неблагодарная. Бор твой влюбился, орлом ходит. Хочет тебя видеть. Никто вас по городу не ищет, не шастают. Но сидите там тихо. Рано тебе ещё возвращаться. И скажи Турбо, чтоб не геройствовал. Но детей ваших увидеть хочу, дерзайте».
Фая улыбнулась, читая вслух. Валера слушал, кривясь.
— Это он что... заботится или издевается?
— У него это одно и то же, — сказала она.
Она сложила письмо и положила его в коробку, где их стало уже несколько: от Нади, от Инженера, от мира, который продолжает жить дальше.
Поздним вечером она вышла на крыльцо. Воздух был пахучий, влажный, с ноткой сырой земли. Весна набирала силу. Жизнь будто давала им шанс на маленькую передышку.
Фая вдохнула глубоко, не спеша.
Она знала: тишина — временная. Счастье — хрупкое. Но пока оно есть, она будет держать его обеими руками.