Глава 22.
Асфальт уходил под колёса, будто втягивал в себя всё прошлое. Москва осталась позади — серой тенью в зеркале, без обещаний, без сожалений.
Фая вела, держа руль одной рукой. В другой — сигарета, дым вылетал в щёлку окна и тут же срывался встречным ветром. Турбо молчал. Он смотрел на её руки: костяшки побелевшие, пальцы в чернилах, шрамы, наколки. Когда-то у неё кожа была чистая.
В бардачке гремел термос, на панели качалась старая иконка — не их. Машина пахла чужим бензином и усталостью.
— Я думал, ты другой выйдешь, — сказал Турбо, не глядя на неё.
— Вот мне Надя так же предъявляла. А вы думали, тюрьма — санаторий? — усмехнулась она.
— Нет. Думал, хоть глаза останутся живые.
Она коротко рассмеялась, будто его жалеет. — А я думала, ты перестанешь смотреть на меня как на потерянную.
Турбо чуть повернулся, разглядывая её профиль — жёсткий, резкий, чужой. Он отвернулся к окну. — Я просто помню, какая ты была.
— Забудь, — сказала она. — Та девчонка умерла ещё до зоны.
— А тебе не жаль? — спросил он после паузы.
— Нет. Её бы там не вытащили, она бы первой легла.
Молчание. Только мотор и шуршание шин.
Турбо потёр затылок, тихо сказал: — Всё равно жалко. Хоть и понимаю, что без этого ты бы не выжила.
Фаина бросила окурок в окно. — Я не выживала, Валера. Я просто не дала им победить. Это разные вещи.
Он кивнул. — А всё-таки в глазах осталось... не железо. Искра. Маленькая, но есть.
Фаина усмехнулась, не глядя. — Пусть горит. Мне с ней проще, чем с совестью.
Дальше они ехали в тишине, будто боялись узнать больше. Но на языке Фаины крутился лишь один вопрос:
— Туркин, — внезапно позвала она, — у тебя кто-то был за всё это время? Только честно.
Он будто не сразу понял, о чём она. Повернул голову, встретил взгляд — короткий, колючий. Скулы у него сжались, пальцы забарабанили по колену.
— Были, — сказал наконец. — Но это так, временно. А у тебя? — спросил тихо, будто боялся ответа. — Там.
Фая чуть приподняла бровь.
— Там? — усмехнулась. — Там другие «семьи», Валера. Там всё держится на ролях: одна хочет чувствовать себя женщиной, вторая — главной. Это не про любовь.
Турбо молчал.
— Я держалась подальше, — продолжила она, глядя прямо перед собой. — Одна пыталась меня затащить к себе в койку, а я не пошла. А я просто не хотела никому принадлежать. Ни бабам, ни надзирателям, ни системе.
— Тяжело было? — спросил он.
— Да не... Тяжело — это когда ждёшь, что кто-то придёт. А я ждала только первое время, ждала тебя. Потом стало легче. У нас в отряде одна девка родила — прямо в прачечной, в тряпках. Через неделю её перевели, ребёнка не видели больше. Вот тебе и «любовь».
Турбо перевёл взгляд на дорогу. — А всё же... никто?
Она выдохнула, затушила окурок в крышке термоса. — Никто. У меня и до того семьи не было. А там я просто научилась жить без этого слова.
Он кивнул, будто понял, но в голосе остался комок: — А я ждал. Глупо, может. Думал, что вернёшься — и хоть чуть-чуть той останешься.
Фая хрипло усмехнулась. — Я и вернулась, Валера. Только из другой страны. Там даже воздух другой — с железом на вкус.
Она замолчала, уставившись в дорогу. Фары выхватывали из темноты обочину — мокрую, вязкую, как сама память.
Турбо затянулся, улыбнулся уголком губ: — Ну что, выходит, под Казанью нас ждёт семейный быт? — сказал он с усмешкой. — Ты варишь борщи, я гвозди забиваю.
Фая хмыкнула: — Ага. Только борщ из тушёнки, гвозди из чужого гаража.
— И собака во дворе.
— Да, — усмехнулась, — кавказец без цепи. Пусть к гостям выходит первым.
Турбо тихо засмеялся, впервые за всю дорогу по-настоящему. — А кровать хоть будет? Или так, на ящиках?
— Кровать? — она прищурилась. — Мы же не буржуи. Шконку пристроим, со времён зоны осталась привычка — чтоб места мало, зато своё.
Он снова рассмеялся, но уже мягко. — Главное, чтобы ты не вставала по команде.
— А ты — чтобы не ждал пересчёта по утрам, — подыграла она.
Они замолчали, и в тишине шум мотора стал почти домашним. Фая кинула взгляд на него — свет фар скользнул по его лицу, по уставшим глазам.
— Знаешь, Валер, — сказала она негромко, — может, и выйдет из нас семья. Только без этих... правил. Без присяги, без расписок. Просто два живых человека, у которых за спиной одинаковая темнота.
Он кивнул. — Тогда по рукам, — ответил он. — Только без кастрюль и сцен.
— Без сцен, — усмехнулась она. — Хотя кастрюлю я всё же возьму. Мало ли — пригодится.
Он посмотрел на неё — и в его взгляде мелькнуло то самое: и жалость, и нежность, и страх, и всё, что он не говорил все эти годы.