Глава 16.
Турбо до последней секунды думал, что всё пройдёт тихо. Ночь была хрустально-ледяная, воздух неприятно холодный. Он сидел в тёмной «Копейке», мотор тихо мурлыкал, в кармане — холодный металл. В ушах — только свист шин и собственное дыхание.
Гордей дал разрешение на смерть Бориса. Для Валеры это значило одно — убрать Анисимова. Конкретно, быстро, по-мужски. Без лишних глаз. Он отмерял путь, проверял скользкие подъезды, выбирал место — на выходе из дома Фаины. В такое время тот обычно ехал домой.
Он уже три вечера следил за Анисимовым. Знал, во сколько тот выходит, где паркует машину, куда ездит. Всё просто. Сегодня должен был быть финал.
Часы на приборке мигнули «23:47». Дверь подъезда дрогнула, и Борис появился. В кожанке, с барсеткой, с привычной небрежной походкой. Шёл быстро, опустив голову, — всё как обычно.
Валера вдохнул, прицелился. Всё совпало.
Но в этот момент из-за двери, почти в спину Борису, выскочила она. Фаина. В спортивной куртке, в тапках, с какими-то папками и документами в руках. Она бежала, что-то кричала — кажется, звала его.
— Бор! Ты забыл подписи!
Турбо остолбенел. Мир будто осел. — Блять, — прошептал он.
Поздно. Борис уже обернулся на голос, а палец на спуске у Валеры дёрнулся сам. Выстрел ударил в ночь. Пуля отрикошетила от крыла машины и попала в небольшое окно подъезда.
Стекло накрыло Фаину, но она не успела прикрыться. На её лице сразу же выступили кровавые струйки. Она осела на колени, не обращая внимания на осколки.
Турбо вылетел из машины, будто сам себе не верил. Всё смешалось — холод, дым, ярость.
Фаина дрожала, кровь стекала по шее, оставляя алые дорожки. Турбо подбежал, хотел помочь, но руки тряслись.
— Белая, ты чего вышла? Чего ты, мать твою, вышла?! Он срывался, голос глухой, как будто где-то под водой.
Борис подскочил, схватил Валеру за грудки, со всего размаху ударил кулаком. — Ты совсем ебанулся?! — рявкнул он. — Кто тебя прислал, уёбок? Ты её чуть не убил!
Валера даже не успел ответить — всё в нём полыхало. Он отбросил Бориса, но тот снова кинулся, и они сцепились прямо у входа. Фаина, шатаясь, поднялась: лицо — в крови и стекле, рука дрожит.
— Хватит, — выдохнула она, но их будто не существовало.
Тогда она достала пистолет. Движение резкое, без лишних слов. Щёлкнул затвор — и всё замерло.
— Стоять, суки, — её голос был хриплым, но твёрдым. — Оба.
Борис застыл, дышал тяжело, рука на щеке, глаза бешеные. Турбо выпрямился, опустил голову, будто готов принять всё, что она скажет.
— Ты что творишь, Валера? — спросила она глухо, глядя прямо. — Ты кого хотел убрать? Его? — кивок на Бориса. — Или меня заодно?
— Я... — он сглотнул. — Я не знал, что ты там.
— Конечно, не знал, — горько усмехнулась она. — Ты вообще, кажется, давно не знаешь, где я и что я! Шесть ебаных лет, Туркин. Ты не появлялся, а как пришёл, так чуть не грохнул меня, гордеевская шавка.
Он вздрогнул, но не ответил.
— Я думала, что ты мёртв! Думала, что убила тебя. Ты мне, сука, в кошмарах снился. А потом твой голос в трубке! Потом твой хозяин моих людей трогает!
Она опустила пистолет, тяжело дыша. — Проваливай. Прежде чем я сделаю то, чего не хочу.
Борис нахмурился, но понял по её взгляду — спорить бесполезно. Подошёл, помог ей вытереть кровь с лица. — Поехали в больницу. — Не надо, — оттолкнула она. — Всё нормально.
Турбо стоял, не двигаясь. Ветер трепал его куртку, во дворе гремели крышки от мусорных баков. Он смотрел на неё, как на приговор.
— Фаина, — тихо сказал он. — Я не хотел.
— Хотел или нет — уже неважно, — отрезала она. — Главное, что сделал.
И пошла прочь, прихрамывая, прижимая руку к щеке. Борис пошёл следом, бросив напоследок взгляд, полный презрения.
А Турбо остался. Стоял у машины, чувствуя, как по коже бежит холод. Он знал: Гордей всё равно узнает, и за этот срыв придётся платить. Но больно было не от страха. Больно — от того, что он впервые по-настоящему потерял её.
Всё решилось быстро. Слишком быстро.
Гордей не любил долго говорить, когда решение уже принято. Турбо понял всё по первому взгляду — холодному, стеклянному, как на мертвяка.
— Садись, — сказал Гордей, не поднимаясь из-за стола. — Разговор короткий будет.
Валера сел. Сигарета дымилась в пальцах, но он её не чувствовал.
— Я думал, — медленно начал Гордей, — что у тебя башка варит. А ты, Валера, идиот! Не работаешь ты больше со мной, понял?
— Понял, — ровно ответил Турбо.
— Только ты не просто уволен, Валера. Ты — лишний. А лишних у нас, сам знаешь, куда девают.
Турбо не ответил. Он уже видел, как двое от двери тихо отлипают от стены — свои, Гордеевские. Всё ясно. Без лишних слов.
Первый пошёл влево, второй достал что-то из-за пояса. Турбо бросил пепельницу прямо в лампу — комната вспыхнула искрами и тьмой. Выстрел. Крик. Стекло. Он прыгнул к окну, вылетел наружу вместе с рамой, разбивая плечо.
Холодный воздух ударил в грудь. Москва шумела где-то внизу. Он перекатился по крыше гаража, спрыгнул в снег, поднялся и побежал — сквозь дворы, мимо труб, заборов, собак. Кровь сочилась из руки, дыхание рвалось, но он бежал. Потому что живой — пока бежишь. В его случае.
К утру он уже был на Абразиве. Перед тем как он уйдёт, надо оставить письмо для одной-единственной.
Он остановился у стены — с выцветшей надписью «Прохода нет». Из кармана достал сложенный, измятый лист бумаги и ручку.
Он писал дрожащей рукой, стараясь не капнуть кровью на бумагу. Пальцы немели, но он не бросал ручку — будто от этого зависело, выживет он или нет.
«Белая. Если это письмо дошло — значит, меня уже нет или я рядом, но не могу показаться. Не ищи Гордея, он уже всё решил.
Помнишь то место, где всё тогда кончилось — осенью восемьдесят девятого? Мне придётся вернуться туда, чтобы выжить.
Если решишь прийти — не спеши. Смотри под ноги.
В.»
Он сунул письмо в прорезь под ржавым козырьком, обмотал перчаткой, чтобы ветер не унёс. Потом обернулся — пусто. Только утренний иней на заборах и застывшая собака у помойки.
Турбо выдохнул, поднял воротник и пошёл. Шёл долго, пока за спиной не остался весь Абразив, пока не показались знакомые контуры старого склада за гаражами. Того самого, где в восемьдесят девятом они хоронили своё детство.
Тот же запах железа, та же ржавчина на воротах, только стены поседели от времени. Он сел у бетонной колонны, прикурил. Дым бил в глаза.
И вдруг накатила старая картина — будто изнутри ударила память.
Он помнил каждый звук. Короткие очереди, эхо под потолком, Фая рядом — хмурая, сосредоточенная, с обожжёнными руками. Она тогда стреляла рядом с ним — на равных. И всё равно ему казалось, что она — не из их мира, а из какого-то другого, где ещё осталась совесть.
А потом — треск плит. Крик. «Назад!» — её голос. И толчок. Резкий, в грудь. Он полетел в темноту, сбив дыхание. Ударился о железо, потерял сознание.
Тогда он думал, что она хотела его убрать.
Но теперь, сидя в темноте, он видел то иначе. Она не предала — спасла. Толкнула только потому, что знала — там он выживет. Не попадёт к ментам. Но Мурка попала на зону сама. И это корило больше всего.
— Дура, — выдохнул он в пустоту, — зачем ты тогда полезла вперёд...
Он вытер лицо ладонью, будто хотел стереть годы, но не вышло.