Глава 17.
Утром щека саднила — засохшая кровь стягивала кожу, на виске пульсировала рана.
— Господи, Фаина! — Надя стояла у двери в халате, побелевшая. — Что это у тебя?..
Сойка, в её рубашке, застыла с кружкой в руках, глядя на старшую как на чудовище.
— Подумаешь, царапины, — буркнула Фая, поднимаясь. — Живой осталась — и ладно.
Она пошла в ванную, включила кран, смыла кровь и пыль. В зеркале отражалась не та, что раньше. С отёком под глазом, с узкой полосой пореза на щеке. Жёсткая, собранная, как будто из железа.
— Кто это сделал? — Надя в дверях, голос дрожит. — Фаин, ты опять вляпалась?
— Никуда я не вляпалась, — коротко отрезала она. — По работе.
— По какой ещё работе?! — Надя повысила голос.
— По такой, где хорошо платят, — ответила Фая, глуша разговор.
Через час она уже стояла у подъезда с Борисом. Он завёл «Волгу», глянул на неё — хотел что-то сказать, но не решился.
— На завод, — бросила она. — Быстрей.
Бор кивнул, переключил передачу.
Машина тронулась, и город просыпался навстречу — серый, мокрый, со следами ночного ветра. Фая сидела, глядя в окно, будто что-то искала. На пальцах — бинты. В кармане — пистолет. И где-то внутри — понимание: если Турбо не выполнил приказ Гордея и не убил Бора, значит, он мёртв сам.
Они приехали на «Абразив». Фаина сразу выскочила на улицу, доставая из кармана сигарету. Борис открывал железные ворота, как вдруг Фая заметила перчатку, которая упала с них. Сразу же подняла, нащупав внутри свёрток бумаги, запачканный кровью.
Фая сжала бумагу, посмотрела на территорию завода и, не обращая внимания на Бориса, помчалась к себе в кабинет.
Прочитанное письмо сразу привело мысли Мурки в порядок. Он жив. Он на складе.
Она вышла во двор, осмотрелась. У ворот стояла «копейка» — одного из «шестёрок» Бориса. Мурка достала из кармана зажигалку, прогрела уплотнитель передней форточки, резко надавила — стекло подалось и открыло доступ к ручке.
Пара движений, два провода, соединённых вместе, — и машина завелась. Мотор рванул с первого раза.
Выезжая обратно, она заметила Бориса — он стоял у ворот, кричал что-то, махал руками. Она опустила стекло.
— Не езжай за мной! — крикнула. — Фаина! — голос сорвался. — Куда ты?! — Туда, куда ты не пойдёшь, — бросила она и вдавила педаль газа.
Фая щёлкнула кассету в магнитофоне, но выключила почти сразу — не до музыки. Тишина резанула по ушам, и мысли полезли сами.
Шесть лет, Котова. Шесть лет — ни письма, ни слова. Ни жив ни мёртв. А ты всё ещё бежишь к нему, будто вчера расстались.
Сжала руль, ногти впились в ладони.
Он стрелял. В тебя. Пусть не нарочно — какая, к чёрту, разница? Он выбрал Гордея, а не тебя.
Сердце колотилось, будто хотело выскочить наружу.
А ты всё равно едешь. Потому что дура. Потому что не можешь не ехать. Потому что любишь. Даже если ненавидишь больше.
Щека саднила, бинт пропитался кровью. Фая отвернулась к окну, чтобы не видеть собственное отражение — усталое, злое, живое до боли.
На заправке она купила две банки консервов, пачку сигарет и дешёвый фонарь. — На первое время хватит, — бросила кассиру, сама не понимая, зачем говорит.
И только под самый конец, когда показались силуэты складов, она выдохнула — почти шёпотом, себе под нос: — Шесть лет, сука. А я всё равно иду.
Мурка остановила машину метрах в двадцати, выключила мотор и на мгновение просто сидела, вцепившись в руль. Воздух был тяжёлый, пах пылью, бензином и какой-то ржавчиной, будто всё здесь сгнило изнутри.
Она вышла. Каждый шаг отдавался в груди гулким звуком — будто в этих стенах до сих пор жила та ночь. Тогда, в восемьдесят девятом, всё оборвалось — кровь, стекло, её крик, Турбо, падающий в темноту.
Теперь тишина.
— Идиот, — прошептала она, глядя на ржавую дверь. — Мог бы хотя бы спрятаться где-то получше.
Она толкнула створку — и запах ударил сразу: железо, сырость, давно пролитое масло. В глубине послышалось движение — тихий шорох, будто кто-то отступил. Она сжала руку на кармане, где лежал пистолет.
— Не стреляй, — голос был хриплым, будто выжженным сигаретами.
Турбо вышел из тени, опираясь на стену. Лицо бледное, под глазом синяк, на плече — свежая повязка, пропитанная кровью.
Фая застыла.
— Ну здравствуй, — сказала она сухо, словно видела старого должника.
— Не думал, что приедешь сама, — ответил он, криво усмехнувшись.
— Ты оставил мне полстраницы крови, а не письмо, — бросила она.
— Хотел, чтоб ты не полезла.
— А зачем письмо написал тогда? — спросила Котова.
— Пытался заменить все ненаписанные до этого, Белая. — На последнем слове Валера слегка улыбнулся.
А Фаину будто током пробило от этого прозвища. «Белая». Так говорил только он. Или Фаина помнила только его обращения.
Пауза. Оба молчали. Воздух между ними натянулся, как струна.
— Когда ты тогда меня толкнула... — сказал Турбо тихо. — Я думал, ты меня хотела убрать. Серьёзно.
Фая подняла на него глаза. — Может, и хотела, — выдохнула она, но голос дрогнул. — Тогда все друг друга убивали.
Он сделал шаг ближе. — А потом понял... ты просто спасала.
Она отвела взгляд. Сердце стучало в висках. — Шесть лет, Турбо. Шесть, блять. Ни письма, ни слуха. Я думала, ты сдох. Ты мне снился мёртвый. Я на зоне молилась за тебя, чтобы тебе там хорошо было.
— И ты веришь в Бога? — поинтересовался Туркин.
Фая усмехнулась, но без радости: — Верю, когда прижмёт. А больше — ни во что.
Она прошла мимо него, поставила на ящик пакет — консервы, фонарь, сигареты. — На первое время. Не вздумай подохнуть, раз уж решил играть в героя.
Турбо опустил взгляд, выдохнул, глядя на её руки. — Всё та же. Грубая, упрямая.
— Ты сначала оклемайся, — она демонстративно вскинула татуированной кистью, — а потом посмотрим на твои манеры.
— Белая, я скучал по этому.
Фая молчала. Села рядом, достала сигарету, щёлкнула зажигалкой. Огонёк выхватил из тьмы их лица — измученные, чужие, но будто соединённые одной ниткой.
— Гордей тебя ищет, — сказала она.
— Знаю. — Он выхватил сигарету из её рук и сделал затяжку.
— Значит, ты всё понимаешь, — она глянула прямо, остро. — Он не простит.
— А мне всё равно, — Турбо чуть усмехнулся. — После того как я увидел тебя.
Фая отвернулась, чтобы не выдать слёзы. — Не говори так. Я не просила, чтоб ты меня искал.
— Я и не искал, — тихо ответил он. — Я случайно.
Фая докурила, затушила окурок о бетон. — Гордеевские не тупые, скоро будут тут. Если хочешь жить — уходи сегодня ночью.
— А ты? — Я — потом.
Он хотел что-то сказать, но не успел. Она уже поднялась, пошла к выходу.
На пороге обернулась: — Турбо... — голос дрогнул. — Если ещё раз исчезнешь — я тебя сама прикончу. Понял?
Он кивнул. И впервые за эти шесть лет позволил себе улыбнуться — по-настоящему.
Она дошла до машины, села, но не сразу завела мотор. На лобовом уже собирались первые капли дождя — редкие, тяжёлые. Свет фар полоснул по мокрому бетону, по ржавым стенам, по следам, что они оставили вдвоём.
Руки дрожали. Не от страха — от того, что всё опять началось. Шесть лет — и будто ни дня не прошло.
Фая глубоко вдохнула, повернула ключ. Двигатель загудел ровно, уверенно. Она глянула в зеркало — там темнота. Ни лица, ни силуэта.