Глава 13.
Дым тянулся над Москвой сизыми полосами. Двухкомнатная квартира на набережной освещалась ещё не нагретым мартовским солнцем.
На кухне сидела Финка. В её руке тлела сигарета, а на столе стояла чашка чёрного кофе. Она ждала информатора, который должен был прийти с минуты на минуту. После покушения на Инженера Любовь подняла старые связи Сильвестра и поставила наблюдение за дочерьми. Теперь она знала всё. Почти всё.
В дверь постучали. На пороге стоял пацан из мелочи — «шестёрка». Взволнованный, пот катился по вискам.
— Выкладывай, — небрежно бросила Любовь, втягивая дым.
— Подорвали ближнего Котовой, — неуверенно начал парень. — Инженера вроде. Он с Фаиной сейчас крутится.
Финка чуть прищурилась. — Кто?
— Люди говорят, что Гордеевские, — ответил он, глядя куда-то мимо.
— Шуруп, люди ещё говорят, что в Москве кур доят. Но мы же видим, что это туфта. Мне факты нужны.
Парень сглотнул. — Все факты указывают на Гордея и его шайку.
Любовь подняла взгляд, в котором мелькнула холодная догадка. — В чём изюм для них?
— Бибик им отказал. Сказал, что Гордей слишком мелкий для него.
Финка кивнула, встала, стряхнула пепел в чашку. — И Гордеевские решили мстить. Значит, следующей будет Фаина.
Она подошла ближе, бросила ему на стол пару купюр. — На, купи себе новые штаны. Эти, кажется, уже от страха намокли.
Шуруп смутился, кивнул и поспешил к двери.
Когда он ушёл, Любовь медленно провела рукой по подоконнику, будто стирала пыль или мысли. — Кащей... не доглядел ты за ней, — сказала она тихо.
Затем достала телефон, пролистала записную книжку и набрала номер.
— Турбо, базар есть, — её голос стал низким, твёрдым. — На старом складе, через час. Воду не мути и будь сам.
Она положила трубку, докурила до фильтра.
Финка приехала на склад раньше. Здание старое, кирпичи осыпаются, в углах пахнет ржавчиной и мышами. На столе — пепельница, бутылка воды и несколько папок.
Она сидела, ожидая. Сигарета в зубах, взгляд — стеклянный. Время здесь будто застряло между эпохами: советская лампа, облупленные стены и женщина, которую давно перестали бояться только мёртвые.
Дверь открылась с характерным скрипом. Вошёл Турбо — в кожанке, чуть постаревший, но всё тот же: короткие кудри, прищур, лёгкая ухмылка.
— Любовь Филатовна, — протянул он, словно проверяя, можно ли так называть. — Звали?
— Садись, — спокойно сказала она. — Куришь?
— Курю, если не запрещено.
— Тут уже всё запрещено, — усмехнулась Финка и протянула сигарету. — Только это единственное, что осталось.
Он закурил, откинулся на спинку стула. — Ну, раз разговор серьёзный, давай без игр.
Финка сделала затяжку, дым прошёл сквозь солнечный луч. — Ты с Гордеем теперь, да?
— Ага. Работа как работа. Москва всех по своим углам расставила.
— Работа, говоришь... — Любовь подалась вперёд. — Тогда скажи мне, мальчик, чья была идея ударить по Инженеру?
Турбо чуть напрягся. — Я не в курсе. Я на тех делах не стоял.
— А должен был? — прищурилась она.
— Нет. Но слухи пошли.
Финка молча смотрела на него, пока тот не отвёл глаза.
— Знаешь, что интересно, — наконец сказала она глухо, почти шёпотом. — Я тебя ведь предупреждала. В восемьдесят девятом. Помнишь? «Дочь мою забудь, пока жив».
Он чуть усмехнулся, но в улыбке не было ни капли дерзости. — Помню. Тогда вы мне чуть уши не оторвали.
— И я, видишь, до сих пор жалею, что не оторвала.
— Она жива? — спросил он негромко.
Любовь бросила на него взгляд — колючий, но с тенью эмоции, едва заметной. — Пока да. Но ты не приближайся. Не подходи, не звони, не пытайся даже мелькнуть рядом. Если узнаю, что ты снова рядом — тебе Гордей не поможет.
Турбо выдохнул дым, глянул в пол. — Вы всё ещё думаете, что я ей зло?
— Я думаю, что ты глупый, — спокойно сказала она. — А в наше время глупость убивает быстрее пули.
Пауза повисла.
Турбо поднялся. — Понял. Но если кто-то на неё пойдёт — я вмешаюсь. Хотите вы или нет.
Финка не ответила. Лишь смотрела вслед, как он выходит. Когда дверь за ним закрылась, она медленно потушила сигарету, шепнув тихо, почти нежно: — Всё равно, дурень, вляпаешься.
Турбо вышел со склада с тяжёлым чувством — будто после разговора с Финкой в нём что-то снова откололось. Москва шумела вокруг, фары машин резали ночь. Хотелось выпить, выдохнуть, не думать.
Он свернул в знакомое место — ресторан при гостинице на Садовом. Там часто собирались люди Гордея: кто обмывал сделки, кто просто хотел показать, что «жизнь идёт».
Внутри пахло жареным мясом, духами и сигарным дымом. За окнами ещё светил свет, но в зале — уже тёмные бархатные шторы и тихий шансон с пластинки.
Он уже тянулся к бутылке, когда взгляд зацепился — будто кто-то в сердце спичку кинул.
Белая. Фая.
Шесть лет. Шесть ебаных лет. А она — здесь.
В чёрной рубашке, в джинсах, волосы чуть взъерошены. Она сидела за столом недалеко, смеялась — впервые за долгое время, как будто старалась быть обычной.
Теперь она сидела напротив какого-то пацана — возраста, как и сам Валера. Он что-то активно рассказывал, а Фая слушала, но взгляд её скользил мимо. Холодный, усталый.
На виске — тонкий, незаметный шрам. На руках — чернильные россыпи, проступающие из-под рукавов: звёздочки, купола, цифры, птица. На ключице — кольца колючей проволоки. Татуировки у женщин — не просто мода. Это как паспорт, как память о том, что ты выжила.
Она затянулась сигаретой, стряхнула пепел в пепельницу. На миг уголки губ дрогнули — будто вспомнила что-то далёкое.
У Турбо всё внутри сжалось. Это была не девчонка с весёлым лицом, не та, что вечно дерзила в качалке, что смеялась на заборах и ругалась с пацанами. Это была другая. Та, что прошла тюрьму, похоронила мечты и теперь дышала ровно, будто сама жизнь для неё — уже отсидка.
Он откинулся на спинку стула, сжал кулаки.
Финка когда-то сказала ему: «Если появишься рядом с ней — я тебе сама срок выпишу. Посмертный».
А он сидел и не мог отвести взгляд. Может, это глупость, может, поздно, но внутри всё кричало: «Она моя».
Он позвал официанта. — Вон та, у окна. Девушка с сигаретой. — Что передать? — Шампанское. И без слов.
Фая заметила, когда бутылку поставили. Приподняла бровь, что-то спросила официанта. Тот покачал головой. Она посмотрела по залу, но взгляд его не зацепил. Потом, будто решив, подняла бокал и сделала глоток.
Турбо тихо встал. Не стал смотреть, как она отпивает второе. Просто вышел.
На улице стояла мартовская слякоть, дождь моросил по капоту машины. Он сел, не включая мотор. Перед глазами всё ещё стояло её лицо. Не девчонки — женщины. Слишком рано ставшей взрослой.
Он понял, что не сможет больше быть в стороне.
С того дня он стал слать ей подарки: красную розу в газетной бумаге, пластинку «Кино», коробку сигарет «Прима». Без имени. Без подписи. Как знак — он всё ещё где-то рядом.
А Фаина понимала, что всё это — розы, пластинки и сигареты — не просто так. Он тут. Зачем-то ломает её прочную стену, которую Фая строила шесть лет, защищаясь от чувств.
Котова не реагировала, понимая, что сейчас есть дела важнее. Бибик встречался с Гордеем, желая конкретно разобраться в случившемся. Но эта коробка стала последней каплей.
Поздно вечером Фая вернулась домой. Двор был тихий, мокрый после дождя. Возле двери стояла коробка, обёрнутая серой бумагой, перевязанная чёрной лентой. На ней не было ни адреса, ни подписи.
Фая осмотрелась по сторонам — никого. Только фонарь моргает у подъезда, и мокрый асфальт отражает свет. Она подняла коробку, зашла в квартиру.
На кухне — свет, на столе — пустая кружка и окурки. Фая развернула упаковку. Внутри — стеклянная роза. Настоящая работа: лепестки прозрачные, с красным отливом, тонкий стебель, будто настоящий.
От её красоты в груди что-то болезненно кольнуло. Она подняла розу к свету — на стене заиграли блики. В глазах вдруг помутнело, и Фая сама не поняла, когда дрогнули ресницы. Слеза скатилась по щеке и упала прямо на стекло.
Роза звякнула тихо, как будто откликнулась.
Фая сжала кулаки, вытерла глаза ладонью. — Дура, — прошептала она. — Только этого не хватало.
В дверях появилась Сойка, сонная, с одеялом на плечах. — Фая... ты плачешь?
— Да нет, — Мурка резко выпрямилась, спрятала розу обратно в коробку. — Показалось тебе.
— Просто... — девочка кивнула на коробку, — красиво.
Фая выдохнула, закурила. — Красиво — не значит хорошо. Иди спать.
Сойка ушла, а Фая ещё долго сидела на кухне, глядя на стеклянную розу. Холодная, как сама она. Но где-то в глубине, среди пепла и злости, теплилось странное чувство — будто кто-то вспомнил, что она всё ещё живая.
И губы дрогнули — то ли усмешка, то ли шёпот: — Турбо...