Глава 1.
3 Марта 1995 года.
Железные ворота скрипнули, как будто нехотя. Морозное мартовское утро обожгло лицо, воздух показался чужим — слишком свежим, слишком свободным.
Фая шагнула на землю за чертой зоны. На плечах — серый ватник, выданный на выход, в руках — узелок с вещами, всё имущество за шесть лет.
За спиной хлопнула дверь проходной. Конвойный буркнул что-то вроде «гуляй» — и всё.
Фая остановилась, не двигаясь. Мир вокруг шумел: где-то тарахтел автобус, с трассы доносился сигнал фуры, над головой пролетела ворона. Казалось, что всё это происходит не с ней.
Ее ждала дорога в родную Казань, которая сквозь столько лет уже не казалась такой дырой.
На перроне было людно: торговки с семечками, бабки с авоськами, пацаны в потёртых джинсах. Но главное — она сразу заметила другое. Мужики в чёрных кожанках, с толстыми золотыми цепями на шеях, с прищуром, будто всё вокруг принадлежало им. Не шпана из дворов, а новые хозяева жизни. В их глазах читалось: мир изменился. Здесь теперь решали не кулаки, а деньги, оружие и связи.
Фая замедлила шаг, словно примеряясь к этому новому ритму. Казань, которую она помнила, осталась где-то в прошлом. На смену подъездным «сходкам» пришли серьёзные люди, у которых в руках была власть.
В кармане у неё было немного денег — от сестры. Этого хватило бы на пачку дешёвых «Прим». Но пачку покупать не хотелось. Слишком по-старому.
Она заметила мужчину у киоска: пиджак нараспашку, пальцы с золотым перстнем, в руках — блестящий портсигар. Он закурил, защёлкнул крышку, сунул в карман и пошёл к кассам.
Фая двинулась за ним. На секунду их пути пересеклись у дверей. Его рука, его карман, и её пальцы, быстрые, отточенные за эти годы, будто сами нашли металл. Никто ничего не заметил.
Она отошла в сторону, прижалась к колонне и открыла крышку. Внутри было всего шесть сигарет. Фая усмехнулась: — Символично.
Сунула портсигар обратно в карман и закурила.
Ветер гнал по перрону пыль, а Фая, щурясь от дыма, смотрела на рельсы. Шесть лет назад она была пацанкой из Казани. Теперь значимая часть её тела забита тюремными наколками, теперь она мыслит на шаг вперёд.
Фая села в поезд, прикурила сигарету из портсигара и уставилась в окно. Вагоны тянулись мимо, как чужие жизни. Шесть лет она не видела Казань — и за шесть лет там многое успело перемениться.
Про Жёлтого она слышала от Бибика — тот писал пару раз, коротко, без сантиментов. Мол, Жёлтый завязал, ушёл в «честный бизнес» — торгует автозапчастями, возит что-то через Челны. Киноплёнка давно развалилась.
Старики либо сидят, либо в земле. Молодёжь теперь не драками живёт — а поставками, барыжничеством, валютой. Казань, как и вся страна, села на товар и нал.
Бибик держится — старый волк, знает, с кем пить, с кем делиться. Только он теперь не в Казани, а ближе к Москве, где бизнес почище и воздух дороже.
Фая провела пальцем по запотевшему стеклу, нарисовала кривую розу и усмехнулась. — Ну что, родной город, скучал? — сказала тихо. И поезд вошёл в Казань.
Фая вышла с вокзала и пошла по улице. Казань будто разрослась и постарела одновременно. Везде — ларьки с жвачками и китайскими куртками, толпы народу, грязь под ногами. Автобусы облупленные, троллейбусы гремят, а на каждом углу торчат пацаны в «адидасах», курят и плюют на асфальт.
Она шла, втянув голову в воротник, но глаза цепляли каждую мелочь. Вот здесь когда-то Турбо напялил на неё свою шапку, а тут Мурка бухала с его мамой. В тот день она впервые побывала у него дома, что стало какой-то точкой невозврата.
Возле 57 дома раньше был гастроном, где Фая часто воровала конфеты. Тут же и угнала велосипед мальчишки, который оставил его без присмотра. Теперь гастронома нет — стоит палатка с надписью «Сникерс — 1500». Велики никто не ворует, потому что у каждого второго теперь «Кама» или «Украина». Турбо давно под землёй. Но в голове его голос живой, как будто вчера.
Дворы тоже изменились. Там, где раньше собиралась шпана, теперь торчат «старшие» в кожанках, явно уже из новой породы. Они глянули на неё скользко, с интересом — баба в фуфайке, походка уверенная, взгляд цепкий. Из-под рукавов торчат кисти, изрисованные тюремными знаками. Но никто не окликнул: знали, что лучше не связываться с той, у кого на лице написано «сидела».
У подъезда, где когда-то они с отцом жили, Фая остановилась. Дом старый, облупленный, но родной до боли. Окна те же, железная дверь новая, а запах — всё тот же: кошачья моча и табак.
Она поднялась по лестнице, трогая рукой ржавые перила. Каждая ступенька отзывалась воспоминанием. Вот тут она упала и разбила колено, отсюда же и бежала после убийства отца. Надя спокойно живёт в квартире, где раньше жил папа и сестра, не догадываясь про ещё один поступок Котовой.
Перед дверью Нади Фая задержалась. Вдохнула. Внутри — её сестра. Её единственная ниточка к миру, где ещё осталось что-то живое. Но в груди всё равно сидел холод: а вдруг сестра за эти годы стала совсем чужой?
Она достала портсигар, щёлкнула крышкой, закурила. Сделала затяжку и выдохнула прямо в тёмный коридор. — Ну, здравствуй, Казань, — сказала Фая полушёпотом и постучала.
Дверь открылась не сразу — сначала заскрипел замок, потом второй, потом цепочка. Надя выглянула осторожно, и на мгновение в её глазах мелькнул страх.
— Кто?.. — начала она и замерла. Фая стояла, прислонившись к косяку, с портсигаром в руке и дымящейся сигаретой в зубах. Взгляд — холодный, прямой, будто перед ней не сестра, а чужая.
— Ну чё, пустишь, или как? — хрипло сказала Мурка, выпуская струйку дыма.
Надя будто оцепенела, а потом — словно что-то внутри прорвалось — распахнула дверь шире. — Фая... — выдохнула она и шагнула навстречу.
Фаина не пошевелилась. Стояла неподвижно, как будто стены колонии ещё держали её изнутри. Только когда Надя робко коснулась её плеча, Мурка опустила сигарету и позволила втянуть себя в квартиру.
Внутри всё пахло по-домашнему — тушёной капустой, свежим хлебом, стиральным порошком. На столе лежали ноты, рядом — чашка с недопитым чаем. Тёплый свет лампы, ковёр на стене — всё напоминало о другом, мирном.
Фая огляделась и усмехнулась краем губ:
— Ну ты даёшь, Надь. Как из советского журнала «Работница».
Надя не ответила. Она стояла напротив сестры и смотрела на неё — на волосы до лопаток, на татуировки, выглядывающие из-под рукавов, на этот стальной взгляд, который уже ничем не смыть.
— Ты изменилась, — тихо сказала она.
— А ты — нет, — отрезала Фая. Щёлкнула портсигаром, спрятала его в карман. — Живёшь как раньше.
На секунду повисла тишина.
— Пойдём, садись. Я ужин разогрею, — сказала Надя, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Фая прошла на кухню и плюхнулась на стул. Сняла пальто, закурила снова.
Надежда поставила кастрюлю на плиту, но её глаза всё время искали лицо сестры — как будто пытались разглядеть там ту самую девчонку из прошлого, Фаину, которая смеялась, бегала босиком по двору и дралась за своё место в жизни.
Но там сидела уже другая.
Фая сидела на табурете, дым стелился по кухне, словно и не было этих шести лет разлуки. Надя поставила перед ней тарелку с борщом, но та даже не притронулась — только ковырнула ложкой и снова закурила.
— Ты бы хоть поела, — мягко сказала сестра. — Потом. Я привыкла на сухарях, — усмехнулась Фая и посмотрела на Надю исподлобья. — Ну, выкладывай, как жила.
Надя вздохнула, сцепила пальцы.
— Всё как у всех: работаю, играю с детьми, денег мало. А ещё... я иногда хожу на кладбище. К отцу.
Фая резко повернула голову. В глазах мелькнуло что-то тёмное, но лицо осталось каменным.
— К отцу? — переспросила она, будто пробуя слово на вкус.
— Да. Он же всё равно... отец наш. Каким бы он ни был, — голос Нади дрогнул. — Я хотела бы, чтобы ты пошла со мной. Хоть раз.
Мурка медленно затушила сигарету в тарелке с борщом, не моргнув. Наклонилась вперёд, и голос её стал низким, почти рычанием:
— Не зови меня туда. Он мёртв — и хорошо. Там мне делать нечего.
Надя отшатнулась, но собралась с силами:
— Фая, ты злишься, я понимаю. Но мы не можем всю жизнь жить ненавистью. Это разрушит тебя.
Фая резко встала, стул скрипнул по линолеуму. Она подошла к окну, распахнула его и выпустила дым в ночь.
— Ненависть меня не разрушает, — сказала она тихо. — Она держит меня в живых.
Надежда ничего не ответила, лишь встала и пошла в другую комнату.
— Я тебе кровать сейчас приготовлю, — послышалось оттуда.
Фая зашла в старую ванну, сразу вспоминая о том, как смывала с себя грязь, когда ей проткнули руку стеклом и Валера выкинул её в коридор как собаку. Она посмотрела на свою ладонь, где красовался небольшой шрам.
Стянула с себя грязную одежду, мысленно пообещала себе её выкинуть. Слишком уж было противно.
Фаина поставила первую ногу на холодную керамику ванной, и по телу сразу же пошли мурашки. Она не знала, есть ли горячая вода сейчас, но сразу же включила сильный напор воды и направила на себя. Кожу сразу обдало горячей водой, и это означало, что за шесть лет починили стояк. Кожа сразу покраснела, но Котова продолжала стоять под струёй и наслаждаться одиночеством. В тюрьме такого не было: ведь за тобой постоянно следили вертухаи, а душ принимали группами по 5 человек.
Тепло обволакивало, но вместе с ним всплывали осколки прошлого: кровь на руках, отцовское лицо в последний миг, Туркин, чья тень прилипла к памяти намертво. Казань встречала её чужой, но слишком хорошо знающей.
Фая провела ладонью по плечу, где когда-то нож отца оставил кривой шрам. Тёплая вода ласкала кожу, но не могла смыть того, что въелось глубже любой грязи.
Она вылезла из ванной и посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на неё смотрела молодая девушка, спрятанная под облик сидевшей бабы. Под глазами пролегли заметные синяки, а с лица пропал здоровый румянец. Волосы стали совсем ломкими, а натуральный блонд с возрастом приобрёл оттенок русого.
На табуретке у раковины стоял крем «Янтарь» с облупленной крышкой. Надя, видно, давно пользовалась — дешёвый запах, приторный.
— Крем «Янтарь», — вслух прочитала она, открывая тюбик. Разрисованными руками аккуратно нанесла под глаза и на остальные части лица. Кожа сразу же приобрела жирный блеск. Но вместо облегчения она почувствовала злость: у сестры всё по-простому, а у неё за плечами — грязь и кровь.
Дальше на глаза попались ножницы, и она, не думая, обстригла пряди чуть ниже подбородка. Стало легче.
Мурка вытерлась грубым полотенцем и вошла в комнату. Кровать казалась слишком чистой, простыня — белой до чуждости. Фая легла, уткнулась лицом в подушку, пахнущую порошком и домом.
И впервые за долгое время сон пришёл мягко, без толчков и рывков. Уже проваливаясь в темноту, она словно услышала где-то далеко смех — молодой, кудрявый, дерзкий. Турбо. Сердце на миг дрогнуло, но тут же ушло обратно в тишину.