Пролог
Напоминаю, что это вторая часть! Первая «Стеклянные розы».
_______
Развал СССР не был сюрпризом для жителей Союза, ведь ещё несколько лет до этого всё трещало по швам. Люди не жили, а выживали, пытаясь спасти своих детей. Многие уезжали на заработки, спивались, некоторые уходили в криминальный мир.
До 1991-го года всем заправляли группировки, после — уже настоящие ОПГ! Тут на смену кулакам пришли «Макаровы», делёжка территорий ушла на второй план, на первый же вышли деньги.
Мордовская женская зона загудела, как только 26 декабря 1991 года, заключённые узнали о крахе Союза. По каждой камере пронеслись слухи об амнистии, все сидящие читали газеты.
Мурка же ждала письма со свободы, но читала не все. Вскрывались лишь весточки от Надежды, от Финки — сразу же рвались. По первому слову Фаина могла узнать письмо сестры, такое нежное и воздушное, как и сама Надежда. От Любви Филатовой всё было наоборот — абсолютно никаких эмоций, только сухие слова.
«13 декабря 1991 год
Фая, здравствуй.
Я не знаю, как там у вас почта работает, дойдёт ли моё письмо. Пишу тебе в Мордовию, потому что сказали, что тебя перевели. Надеюсь, правильно написала адрес.
Ты, наверное, и сама слышишь всё, что у нас творится. По телевизору только разговоры — Союз трещит. В августе тут танки в Москве были, показывали, как люди вокруг них стояли. Страшно было, честно. Но потом все стали говорить, что теперь будет свобода.
У нас в Казани всё пустое, в магазинах только уксус да спички. Люди стоят в очередях с ночи, а всё равно ничего не достаётся. Зарплату дают, а купить на неё нечего. Говорят, скоро рубль совсем обесценится.
Я работаю, как всегда, в ДК, но концертов почти нет — никому не до музыки. Дети приходят вялые, некоторые голодные. Айгуль, бывшая одноклассница твоя, устроилась на подработку к нам. О тебе спрашивает, а я всё время думаю, как ты там, чем тебя кормят.
Ты, может, смеяться будешь, но я верю, что всё наладится. Только очень хочу, чтобы и у тебя жизнь не пропала. Пиши мне, прошу. Мне важно знать, что ты живая и держишься.
Твоя сестра, Надя.»
Это письмо Котова получила через неделю после перевода во взрослую колонию, имея уже определённую репутацию. Крыша Бибика помогла ей в начале, но затем она начала показывать себя сама. Тогда у неё появилась первая значимая наколка — голубь на ладони, означающий то, что была судима в несовершеннолетнем возрасте ("злая судьба отняла волю и надежду").
«5 ноября 1993 года.
Здравствуй, моя милая.
Ты, наверное, слышала, что у нас тут опять война, только теперь уже своя, внутри. В Москве стреляли в Белом доме, по телевизору показывали, как танки били по окнам. Страшно было, сердце колотилось так, будто я сама там стояла. Люди говорят: «Это демократия». Но какая-то она у нас больная.
У нас в Казани тоже неспокойно — всё дорожает, кругом базары, деньги обесцениваются быстрее, чем их дают. Люди ругаются, но всё равно живут.
Иногда я иду домой вечером, и город кажется чужим: палатки с импортом, громкая музыка из магнитофонов, ребята в спортивках и кожанках. Всё меняется слишком быстро.
Я всё время думаю о тебе. Как ты держишься? Как там у вас, внутри? Пиши, Фая, хоть пару слов. Я жду.
Твоя сестра, Надя.»
Этот год был для Мурки не лёгкий, ведь в каждом сне к ней приходили Турбо и Кащей. Кащей всегда широко улыбался, говоря: «Что ж ты, Мурка, по моим стопам пошла?» — он указывал на свои наколки. А Турбо во сне всегда молчал, но обнимал Фаю, которая во сне выглядела совсем крохотной. В 1993 году Котова обрела ещё пару наколок, но самой удачной вышла девушка с двумя револьверами в руках.
«17 августа 1994 год.
Фая, здравствуй.
Я должна сказать тебе прямо. Мама писала мне — да, я называю её так, потому что другой у нас нет. Она жаловалась, что ты игнорируешь её письма. Я знаю твой характер: если решила молчать, то тебя не свернёшь. Но пойми — она хотя бы пытается. Может, у неё получается коряво, но в её словах есть боль.
Ты имеешь полное право злиться, ненавидеть, презирать её. Но у тебя всё равно только одна мать. И если ты не дашь ей даже крошку ответа — она будет писать в пустоту. Может, тебе всё равно, но ей — нет.
Фая, я не уговариваю тебя любить её. Просто... хотя бы один раз напиши. Даже пару строк. Не для неё — для себя. Чтобы потом не жалеть.
Я не лезу в твою душу, но знаю: молчание иногда тяжелей, чем слова.
Надя.»
Мурка открыла письмо от матери лишь раз, и оно вызвало желание заплакать — от обиды и злости на женщину, что бросила её когда-то давно. Следующие десятки писем Фая не читала, разрывая, выкидывала. К этому времени её руки полностью покрылись татуировками, а тюремный жаргон стал частью речи.
«19 февраля 1995 год
Фая,
Ещё немного — и ты выйдешь. Даже не верится, что шесть лет пролетели. Мне кажется, я старела вместе с твоими сроками.
Я хочу, чтобы ты знала: я всегда ждала этого дня. Не из чувства долга, не потому, что мы сёстры, а потому что я верю — ты сможешь начать заново. Да, у тебя за плечами слишком много боли и ошибок. Но ведь и у меня свои ошибки были — просто они не такие громкие.
Мама снова писала мне. Я не знаю, что делать с её письмами. Иногда мне хочется просто сжечь их, чтобы не было этого груза. Но я не делаю этого, потому что думаю — вдруг однажды ты захочешь прочитать?
Я не буду больше просить тебя отвечать ей. Решай сама, когда и если захочешь. Но я прошу другое: выйди — и не спеши снова бросаться в омут. Мир изменился, Фая. Москва теперь уже не та, что в восемьдесят восьмом. Казань тоже изменилась. И мы — тоже.
Я хочу тебя увидеть. Пусть даже в тишине.
Надя.»
Фая сидела на своей койке, держа в руках последнее письмо Нади. Впереди — свобода. Но что значит это слово для Мурки, она пока не знала.