Глава 2.
Утром Надежда убежала на работу, оставив на столе завтрак и записку на обрывке газеты.
«Ушла на работу, можешь прийти ко мне. Айгуль хочет встретиться», — гласило послание.
Фая лишь хмыкнула и достала последнюю сигарету из портсигара, понимая, что сегодня надо снова выдвигаться на охоту.
Вернулась в комнату и заглянула за еле тёплую батарею. Там её ждал нож. Тот самый нож Кащея — её верный друг, её правда. Она спрятала его там ещё перед поездкой в Москву в 1989-м, словно предчувствовала, что не вернётся. Теперь нож снова был при ней, и в этом чувствовалась какая-то замкнувшаяся петля.
На улице базар гудел, как улей. Кислый запах квашеной капусты мешался с дымом шашлыков и прогорклым бензином. Люди толкались, торговки кричали про свежую картошку, пацаны в спортивках глазели на прохожих.
Возле входа в базар стоял мужик лет сорока пяти. Вид небогатый, но на его столике лежало нечто получше местной «Примы» и «Беломора» — «Camel», «Marlboro», «Winston». Всё, что в Казани в девяностые считалось роскошью.
— В какую цену, мужик? — расслабленно спросила Мурка, пряча руки в карманах фуфайки.
— Импорт десять рублей за пачку, — сказал тот, чуть картавя. Видно было, что товар у него левый, может, даже из Москвы привезён.
Фая шагнула ближе, запахнула фуфайку, незаметно вытащила нож. Лезвие упёрлось в живот торговца.
— Неправильный ответ, — её голос был тихим, почти ласковым, от чего мужика пробрал холодный пот.
Мужик застыл, даже не моргнул. Его глаза метнулись в стороны — толпа рядом, но никто ничего не замечал: базар жил своей жизнью.
— Девочка, убери, — прохрипел он, стараясь не шевелиться. — Хочешь — бери пачку, только не шуми.
Фая усмехнулась, облизнула губы, будто смакуя ситуацию.
Она ловко схватила пару «Marlboro» и сунула их в карман. Мужик хотел что-то сказать, но увидел её взгляд — хищный, ледяной — и передумал.
Фая отошла, спрятав нож обратно. Толпа снова захлестнула торговую точку, мужик остался стоять с бледным лицом, пытаясь понять, что только что произошло.
Мурка закурила прямо на ходу, зажав сигарету в уголке рта. Дым ударил в лёгкие, и на секунду перед глазами вспыхнуло воспоминание: Турбо, смеющийся с сигаретой в зубах, и Кащей, хлопающий её по плечу. Она резко встряхнула головой, возвращая себя в настоящее.
Фая уже успела уйти в сторону, когда за спиной раздался знакомый, картавый, тянущийся голос:
— Ну-ка стой, Мурка.
Она замерла, будто по инерции, и медленно обернулась. Возле киоска стоял Зима. Не тот худощавый пацан, что таскался за Кащеем, а мужчина лет тридцати, в кожанке и с тяжёлым взглядом. В руках — тонкая «Беломорина», которую он лениво перекатывал между пальцев.
— Я думал, ты сгинешь там навсегда, — продолжил он, прищуриваясь. — А ты, гляди, вернулась.
Фая глубоко затянулась, выпустила дым ему прямо в лицо и только тогда ответила:
— Казань без меня скучала?
Зима хмыкнул, шагнул ближе. Теперь между ними было всего полметра.
— Казань изменилась, Мурка. Тут уже не твои пацаны у подъездов. Тут я. Универсам теперь мой.
Он сделал паузу, склонил голову набок:
— И вот ты стоишь передо мной — живая. Интересно, что дальше?
Фая усмехнулась краем губ:
— Дальше я курю «Мальборо». А что там у тебя по плану — посмотрим.
Зима чуть улыбнулся, но в его глазах не было тепла.
— Курить — это ладно. Ты скажи, жить собираешься как? По-старому, на ножике и удаче? — он скосил взгляд на торговца, который всё ещё держался за живот и боялся пошевелиться. — Город теперь не терпит таких фокусов. Тут все под кем-то ходят.
Фая затянулась, выпустила дым медленно, почти демонстративно.
— А я ни под кем. Ты ж знаешь.
Зима хмыкнул, качнул головой:
— Слушай, Мурка... Я помню, какой ты была. Кащею нравилась твоя дурь. Но Кащей в земле, а я — живой. Так что или ты идёшь рядом, или одна не протянешь.
Фая прищурилась, оценивая его с ног до головы.
— «Идти рядом» — это как? На побегушках у тебя?
— На побегушках у меня не ходят, — спокойно ответил Зима. — Я могу дать тебе шанс. Проверку. Если справишься — получишь место. Если нет... сам понимаешь.
Она сделала последний затяг, затушила сигарету о стенку киоска и метнула окурок прямо к его ботинку.
— Ну давай, удиви.
Зима чуть приподнял бровь.
— Зайдёшь в качалку, попьём чая с тобой.
Кладбище встретило её сильным ветром и запахом смерти, Фая сразу заметила, что количество могил увеличилось в разы. Девушка шла медленно, всматриваясь в каждую могилу. Она боялась — боялась увидеть лицо Турбо, его фамилию, словно это могло сорвать остатки того, что держало её на ногах.
Она знала, куда идёт. Могила Кащея давно не новая: земля осела, венки выцвели, а на деревянном кресте краска облупилась. Табличка потемнела, но буквы всё ещё читались: Кащей 1959 - 1989.
Фая остановилась. Сняла портсигар, достала сигарету и присела на корточки. Огонь зажигалки вспыхнул, и она глубоко затянулась. Дым лёг на портрет под мутным стеклом.
— Ну что, Кащей, — хрипло сказала она. — Видишь? Я вернулась. А тебя уже шесть лет как нет.
Она положила рядом на землю сигарету — будто трофей, словно поклон.
— Видишь, как меня жизнь помотала, — девушка посмотрела на свои руки. — 23 года, а на моем счету уже четыре убийства. Турбо был крайний, но я не специально, правда. Я до сих пор жива. А вот твой Универсам теперь без тебя. Зима рулит... но не ты.
Она молчала долго, слушая, как ветер шелестит в сухой траве. В груди было пусто — не больно, не горько. Просто пусто.
Фая щёлкнула крышкой портсигара и спрятала его в карман.
— Ну ладно, старик. Дальше я сама.
Она встала и ушла, не оборачиваясь, оставив у могилы дымящуюся сигарету.
Казань накрывала темнота, а на улицах оставалось всё меньше людей. Годы шли, а ничего не менялось. Как и раньше, жители города боялись грабежей, только уже вооруженных. Лишний раз не высовывались, а если шли с работы, делали это быстро и желательно не в одиночку.
Фая решила встретить сестру, чтобы обезопасить её путь домой. Лучше поздно, чем никогда.
Дом культуры совсем не изменился, лишь шпаклевка сильнее облупилась со стен. Внутри Мурку встретил консьерж. Старый мужчина, низкого роста, с веселыми кудрями на голове. Он приспустил очки на нос и осмотрел гостью.
— Добрый день, — начал он слегка заикаясь, — вам что надо?
Фая подошла ближе, закидывая руки на небольшой столик.
— Надежда Котова тут ещё? — не поздоровавшись, спросила она.
— Ушла вот, пару минут назад, — он посмотрел на время. — Наверное, разминулись вы.
Мурка прошипела короткое «блять» и бросилась к выходу. Будто чувствовала, что сестру нельзя сегодня одну отпускать.
Фая вылетела из дверей ДК, почти сразу заметив вдали сестру: Надя шла быстро, сутулясь, прижимая к себе сумку. Вечерний город был уже опасным местом: фонари горели через один, тени тянулись длинные, а редкие прохожие спешили прочь.
И тут — двое подростков выскочили из подворотни. В спортивках, худые, но злые, глаза блестят. Один рывком дёрнул Надю за сумку.
— Стой, сука, — грубо бросил тот, что выше.
Надя вскрикнула, попыталась удержать, но второй уже толкнул её плечом.
— Эй! — Фая крикнула так, что голос эхом прокатился по пустой улице. В руках уже был нож, блеснувший в свете фонаря. — Вы, бляди, чьи?
— А ты кто такая? Мы и тебя сейчас обчистим, — второй начал подходить ближе.
— Я Мурка, слыхал такую? — она и сама начала двигаться вперёд, демонстрируя оружие.
— Мурка? — заикаясь, спросил пацан. — Так она же в тюряге, да, Череп?
Череп, держащий Надину сумку, кивнул, но неуверенно, уже осматривая Котову под другим углом.
— Отсидела уже, — на лице девушки растянулась улыбка. — Так вы откуда?
Пацаны переглянулись, потом один смущённо буркнул: — Мы... Перваки.
Фая ухмыльнулась уголком губ:
— Ну, тогда идём к вашему старшему. Пусть объяснит, с каких пор Перваки баб по улицам щипают.
Один из пацанов хотел что-то возразить, но второй толкнул его локтем и прошипел:
— Не рыпайся, это ж Мурка.
Имя прозвучало как приговор. Фая, будто не заметив, схватила сестру за руку и повела их вперёд, в сторону знакомого района. Надя молчала, бледная, с дрожащими пальцами.
Через пару минут они вошли в забитый склад. На лестничной клетке сидело человек пять подростков: курили, пинали бутылку из-под «Ягуара».
— Бибик тут? — голос Фаи прозвенел всем помещением.
— У себя, — указал тот, кто знал о легендарной Мурке.
Бибик сидел на новом диване. Седина уже пробивалась сквозь густые волосы, морщины резали лоб, но глаза были живые — хитрые, острые. В руке — бутылка, рядом пепельница из консервной банки.
— Ну и что тут у нас? — Бибик поднял голову, заметив Фаю. Голос хриплый, но уверенный. — Мурка... Вот это встреча. Думал, только в легендах осталась.
Фая дёрнула одного из пацанов вперёд:
— Твои шавки на мою сестру налетели. Сумку дёрнуть хотели. Ты ж знаешь меня, Бибик. Я такого не спущу.
Старик ухмыльнулся, затянулся сигаретой и медленно выдохнул дым.
— Знаю, конечно. Ты ещё с тех пор с ножичком дружишь, когда под Кащеевым присмотром по дворам бегала. Слухи дошли — вышла ты. И сразу шум. Он кивнул на пацанов: — Так это они, да? Щенки. Я с ними сам поговорю. Но ты-то чего хочешь, Мурка? Вернулась порядок наводить?
Фая не отвела взгляда:
— Я хочу, чтобы мою семью никто не трогал. Ни твои Перваки, ни чужие.
— Падай, — Вор указал на кресло рукой, — поговорим.
Мурка тут же обернулась на шокированную сестру, которая стояла в дверном проёме, сжимая сумку и еле держась на ногах. В её глазах был ужас — она словно не узнавала Фаину в этом разговоре.
— Бибик, мне сестру провести надо, — твёрдо сказала Фая.
— Старший супер проведёт, — мужчина улыбнулся, затянулся сигаретой, а потом резко крикнул: — Рева! Проводишь даму. Чтобы домой дошла целая.
Из угла поднялся высокий парень в спортивной куртке, лет двадцати пяти. Лицо каменное, глаза холодные. Он молча кивнул и встал рядом с Надей, показывая жестом — «идём».
Надежда метнула на Фаю последний взгляд: в нём смешались тревога, недоумение и какая-то тихая просьба. Но сестра лишь кивнула — мол, иди.
Когда дверь за ними закрылась, Бибик медленно подался вперёд, упёршись локтями в колени. — Ну что, Мурка... Вернулась ты. Говорят, срок отзвонила как надо. Теперь скажи — дальше-то как жить собираешься?
— Да вот Зима в Универсам зовёт, — она взяла сигарету со стола.
Альберт выдал короткий смешок, а затем спросил:
— А ты всё к пацанам, Мурка, — он кинул ей зажигалку. — Не мало для тебя? Кем ты там будешь, скорлупой опять?
— А у меня выбор не особо широк, Бибик, — девушка сделала глубокую затяжку. — Биография на теле написана, с таким работать не пойдёшь. Только к улице.
— И к Ворам, — подметил авторитет, — дело есть. Для тебя держал.
Фая обрадовалась, но не показала этого.
Лишь кивнула, чтобы Бибик продолжил: — Мир меняется, приоритеты тоже. Казань наша тоже процветает, но все бабки в Москве, Мура.
— Не мы ли против Москвы боролись? — иронично подметила Котова. — Непонятно ли, что с ними не сработаешься?
— Файка, прошло шесть лет! — воскликнул Бибик. — Уже и Кинопленка развалилась, а ты всё по 1989-му судишь. Мы будем не под Москвой, а над ней. Казань для тебя мала, девка, — сказал он низко. — Тут уже всё поделено. Москва нужна. Там заводы, там склады, там стволы идут, как хлеб с завода. Там ты мне и пригодишься.
Фая чуть наклонила голову, прищурилась:
— Казань настолько очистилась, что ты, Бибик, доверяешь такое дело бабе?
Вор засмеялся — сипло, с кашлем.
— Бабе? — он ткнул пальцем в стол. — Не бабе. Мурке. Не зря же я шесть лет тебя в тюрьме крышевал, а? Думаешь, просто так?
Бибик лениво смотрит на Мурку, поигрывает золотым зубом, когда улыбается.
Фая не отвела взгляда. — Если я перееду в Москву, — медленно сказала она, — Наде нужна квартира в Москве. Чтобы её никто не трогал. Я не поеду без неё.
Бибик какое-то время молчал, постукивая пальцами по столу. Потом ухмыльнулся:
— Вот видно, что адвокат с тобой работал. Торгуешься профессионально. Ладно. Для сестры — будет хата. Но ты мне должна будешь вдвойне.
Фая встала, поправила фуфайку, бросила: — Должна я только себе. Остальное — посмотрим.
Надежда сидела на диване, всё ещё держа сумку на коленях, будто боялась её отпустить. Щёки бледные, глаза растерянные.
— Фаина... — наконец выдохнула она. — Ты понимаешь, что только что было? Эти мальчишки... нож... Ты могла убить!
Фая спокойно зажгла сигарету, вытянулась в кресле, как будто ничего особенного не произошло.
— Могла. Но не убила. А если бы я не вмешалась — ты б сейчас без сумки домой пришла. Или хуже.
— Это не оправдание! — Надя вскочила, не зная, куда деть руки. — Ты только вышла, а уже снова... снова в это полезла! Я думала, ты изменишься...
Фая ухмыльнулась, выпустив дым в потолок.
— Изменишься... Ты что, серьёзно? У меня на роже написано, кем я была и буду. Мне работу никто не даст. Мне дорога одна — обратно к улице.
— Тогда зачем ты вообще вернулась ко мне? — в голосе Нади прорезалась злость. — Зачем повела к своим мотальщикам? Чтобы втянуть меня в это дерьмо?
Фая резко затушила сигарету в пепельнице.
— Нет. Чтобы тебя как раз из дерьма вытащить.
— Каким образом? — Надя скрестила руки.
Фая посмотрела прямо в глаза сестре.
— Есть вариант. Москва. Там сейчас бабки крутятся, там меня ждут дела. Но если я поеду — ты поедешь со мной. Только так.
Надя отшатнулась.
— Москва? Ты в своём уме? Я преподаватель, у меня работа, дети в кружке... Ты хочешь, чтобы я всё бросила?
Фая усмехнулась.
— А что у тебя тут? Два яйца в холодильнике и облупленный ДК? Бибик даст тебе квартиру. Твою. Чистую, новую. Ты наконец будешь жить как человек.
Надя замолчала, прижав ладонь к лицу. В её глазах блеснули слёзы.
— Фаина... это всё слишком. Я не хочу твоей... помощи такой ценой.
Фая подошла ближе, села рядом, положила руку ей на плечо.
— Надь, у тебя выбора нет. Если я останусь в Казани — нас сожрут. Если поедем в Москву — у тебя хоть шанс будет. Пойми.
Надя смотрела в пол, сжав губы. Её трясло — то ли от страха, то ли от злости, то ли от того и другого.
Надежда резко подняла голову, и в её взгляде не было привычной мягкости.
— Я тебя боюсь, Фая. — Голос дрогнул, но слова прозвучали прямо. — Ты понимаешь? Ты пугаешь меня.
Фаина чуть прищурилась, будто эти слова ударили сильнее ножа.
— Боишься? Меня?
— Да! — сорвалась Надя. — Ты идёшь с ножом на людей, разговариваешь так, будто это нормально. Ты шесть лет просидела, и я всё ждала... ждала, что ты вернёшься другой. А вернулась... зечка. Не сестра.
Фая откинулась на спинку дивана, медленно достала сигарету, но не зажгла.
— Я шесть лет жила по закону, Надя. По тюремному. Там либо волчица, либо падаль. Другого не бывает.
— Я думала... думала, ты вернёшься другой. Может, лучше...
Фая затянулась, прикрыла глаза, выпустила дым. Потом резко обернулась:
— Лучше? Я же тебе не говорила, да? Батю кто грохнул?
Надя замерла, побледнела:
— Что ты... что ты несёшь? Он ведь... сам, пьянка, сердце...
Фая ухмыльнулась криво, но глаза оставались ледяными: — Сам он не сдох. Это я его прикончила.
В комнате повисла тишина, лишь тиканье часов резало воздух. Надя сделала шаг назад, едва не упершись в стену.
— Господи... Фаина...
— Вот именно, — перебила она спокойно. — Я и тогда могла, и сейчас могу. Так что слушай внимательно. Ты собираешь вещи и едешь со мной в Москву. Там тебе дадут хату, жить будешь как человек.
— А если я не поеду? — в голосе Нади звучала слабая попытка сопротивления.
Фая улыбнулась уголком губ, глядя прямо в глаза сестре: — Тогда я тебя тут оставлю. Но Казань — это не рай. Здесь и тебя рано или поздно кто-нибудь уберёт. Или я сама. Так что выбирай, Надюха: либо новая жизнь, либо могила.
Надя закрыла лицо руками и всхлипнула. Фая подошла ближе, наклонилась к ней и почти шёпотом добавила: — Только не думай, что я шучу