Глава 3.
Утро в Казани началось тягучим и мрачным. Воздух пах мокрой штукатуркой и холодным металлом — словно город сам хотел сказать, что ему плевать, кто уезжает, а кто остаётся.
Фая шла по знакомым улицам, будто проверяя — осталось ли хоть что-то от прежней Казани. Она знала: завтра её уже здесь не будет. Москва ждала, а вместе с ней — новые дела и новые правила. Но сейчас хотелось пройтись по дворам, где она когда-то дралась, где звенели бутылки о бетон, где смех Турбо перекрывал ночную тишину.
Она дошла до качалки. Здание выглядело так, будто жизнь давно вышла отсюда: облезшие стены, двери нараспашку, ржавое железо в углу. Когда-то тут кипела кровь и сила, а теперь — лишь пустота.
— Ну здравствуй, Мурка.
Фая обернулась. У входа стоял Марат Суворов. Подросший, широкоплечий, но в глазах всё тот же дворовый пацан, с которым они когда-то гоняли мяч. Младший брат Вовы — того самого Вовы, чья жизнь закончилась от её руки.
— Живой ещё, — кивнула она, затягиваясь сигаретой. — Думала, ты уже в армию слинял.
— Думал, ты в Казань не вернёшься, — ответил он сухо. — А ты вот опять здесь.
— Я уезжаю, — пожала плечами Фая. — Москву посмотрю.
Марат хмыкнул, глядя прямо ей в глаза: — Москву?.. Ты изменилась, Фая.
Она усмехнулась краем губ: — Все меняются. Ты тоже уже не тот мальчишка, что верил брату во всё.
На миг между ними повисла тишина. Тишина, в которой чувствовался призрак Вовы. Фая знала: Марат догадывается, кто виноват. Но он молчал — то ли не готов, то ли боялся услышать правду.
— Ладно, — сказал он наконец, — береги себя там. В Москве таких, как ты, быстро ломают.
Фая улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. — А я для этого и еду. Чтобы ломать сама.
Перед самым вечером Фая получила маляву. Кривой почерк, знакомый до боли. Бибик.
«Мурка, фарту на гастролях. Только в гадюшник опять не попади. Там тебя словит Спирт, познакомишься с нужными людьми».
Вечером Казань накрыла темнота. На вокзале суетились люди: мужчины в кожанках с толстыми цепями, женщины в яркой помаде, дети с узелками. Поезд пах железом и углём.
Фая села у окна, прижимая к себе сумку и нож в кармане. В голове шумел город, в котором она больше не жила.
Ночью ей приснился Кащей. Он стоял на том же месте, где когда-то раздавал задания своим пацанам. В его глазах было что-то странное — не злое, не доброе, а одобрительное.
— Ты стала жестокой, Мурка, — сказал он голосом, будто из-под земли. — И я тобой горжусь. Но помни: гордость всегда платится кровью.
Фая проснулась в холодном вагоне. Нож был под подушкой, пальцы сами нашли рукоять. Она улыбнулась в темноту.
— Ну что, Москва, — прошептала она. — Поиграем?
Поезд скрипел на поворотах, а за окнами уже не было казанских улиц — лишь чёрные поля и редкие огни. Утро встретило Москву серым небом, запахом угля и перегаром, разлитым по вагону.
Фая выглянула в окно: бесконечные ряды домов, трубы заводов, крики на перроне. Москва не спала — она гудела, жила, шумела иначе, чем Казань. Тут даже воздух был другим, тяжелее, жёстче.
На перроне их уже ждали. Двое крепких и молодых парней, а также Сергей Савин. Постаревший, почти лысый, но в тех же очках, что и в 1989 году.
Один подошёл ближе: — Мурка?
Фая кивнула.
— Конечно Мурка, Бор, не видно разве? — весело подметил Савин, подходя ближе.
Котова прищурилась, узнав знакомый голос.
— Спирт... — медленно протянула она, выдыхая дым. — Даже не скопытился, я поражена.
— А как же, — Савин усмехнулся, поправляя очки. — Кто ж тогда мусор за вами подчищать будет?
Он подошёл ближе, обнял её так, будто встретил родную. Пахло от него табаком и дешёвыми духами — и всё тем же прошлым, которое Фая тащила за собой.
— Ладно, девки, — кивнул он на Надю, которая стояла чуть в стороне, растерянная и бледная. — Тут не Казань. В Москве лишние глаза и уши не нужны. Пошли, машина ждёт.
Двое молодых пацанов взяли сумки, направились к выходу. Савин шёл рядом с Фаей, чуть пригнувшись к её уху:
— Бибик сказал, ты в дело войдёшь. Серьёзное. Не базар какой-нибудь. Тут оружие, Мурка. Москва — это не твой Универсам. Здесь либо делаешь всё чётко, либо под землю уходишь.
Фая затянулась и бросила окурок прямо под ноги.
— Под землю я уже не раз ходила, Спирт. Выбиралась каждый раз.
Савин хмыкнул, снова поправил очки. — Вот и проверим, насколько тебе везёт.
Они сели в чёрную «Волгу». Водитель молчал, только иногда поглядывал в зеркало. Савин уселся рядом с Фаей, разлил из фляжки на троих — себе, ей и Борису, одному из молодых парней. Надя вежливо отказалась, сжав сумку на коленях.
— Ну, машинка, конечно, как в '89-м, мог уважаемую гостью и на «Линкольне» встретить, — шутила Файка, которая была действительно рада встретить Савина.
— Это вообще-то ГАЗ-3102, такая только у нас и у президента, — сказал молодой водитель, засмеявшись.
— Вот, а ты после тюремных шконок принцессой стала? Я думал, наоборот происходит, — снимая очки, кинул Спирт.
— Королевой, Спирт. Давай к делу.
— Ну, слушай сюда, Мурка, — начал Спирт, закуривая «Мальборо». — Тебя Бибик не зря сюда направил. В Москве бабки, в Москве связи. Но и врагов тут в три раза больше.
Он сделал затяжку, выпустил дым в окно. — Работа для тебя будет. Оружие. Не стволы, а серьёзнее. Арсенальчики всякие, кустари, заводские отходы. Будешь курировать. Поняла?
Фая посмотрела на него исподлобья. — А сестра?
Савин усмехнулся, ткнул пальцем в водителя: — Уже решено. Квартирка будет. Двушка в Марьино. Новострой, хоть и с бетонными стенами. Для училки — самое то.
Надя подняла глаза, растерянная: — Я... я не просила.
— А тебя и не спрашивают, — резко отрезала Фая, снова глядя на Савина. — Если Надя не в безопасности, я в игру не вхожу.
— Узнаю Котову, у вас порода у всех такая, — подметил Сергей. — Ладно. Бибик предупреждал, что будешь условия ставить. Пусть будет квартира. Но дальше — без фокусов.
Дворы тянулись одинаковыми коробками, как клетки для людей.
«Волга» остановилась у новостройки. Подъезд пах бетоном и свежей краской. Савин вышел первым, махнул рукой:
— Ну вот, училка, твоя хоромина. Двушка, окна на парк, отопление центральное. Документы — завтра.
Надя вошла внутрь, не веря глазам: голые стены, линолеум, ещё даже плинтуса не везде прибиты. Но это был её угол. Её шанс. Она обернулась на сестру:
— Фая... зачем ты это делаешь?
Фая прикусила губу, глядя в окно. За ним Москва кипела — стройки, машины, чужие лица.
— Потому что ты — моя слабость. А слабости надо прикрывать, — ответила она холодно. — Привыкай, Надя. Теперь твоя жизнь здесь.
Надя хотела что-то сказать, но слова застряли. Она чувствовала в голосе Фаи угрозу — ту самую, которую та шептала ночью в Казани. И понимала: спорить бесполезно.
Савин хлопнул ладонями: — Всё, девки. Надя остаётся. Мурка — в машину. Дело ждать не будет.
Фая затянулась, выпустила дым в потолок и усмехнулась.
— Пошли, Спирт. Покажи мне твою Москву.
Савин закурил, но в машину не пошёл. — Тут моя остановка, — сказал он. — Я тебе показал дорогу, остальное сам Бибик устроил. Моё дело прежнее — пыль заметать. Он поправил очки и с ухмылкой добавил: — Не дай бог мне снова за тобой следы убирать, Мурка.
Фая усмехнулась: — Да ладно, Спирт, тебе же скучно без меня.
Савин только махнул рукой и двинулся в путь.
— Всё, Мурка, — сказал Бор, — поехали. Работа не ждёт.
Фая достала из портсигара сигарету, щёлкнула спичкой, затянулась и, выдыхая дым, бросила взгляд на окна квартиры. Там, за занавеской, маячила Надя.
— Ну, веди, — бросила она. — Посмотрим, чем Москва меня удивит.
В цеху пахло маслом и железом. Несколько мужиков возились у длинного стола: кто-то крутил детали, кто-то раскладывал схемы. На ящиках лежали разобранные пистолеты, металлические трубки, обрезы.
Фая скользнула взглядом по железу, чуть приподняла бровь: — Это что за свалка?
— Не свалка, а мастерская, — сказал Бор, усмехаясь. — Тут из всякого хлама делают то, что стреляет.
— Бибик сказал, что ты будешь курировать, — добавил второй парень. — У тебя нюх, Мурка. А нам нужна голова, которая отличит шлак от настоящего.
Фая провела пальцем по холодной детали, затянулась сигаретой. — Бабу на такое дело пустить — значит, совсем Москва обнищала, — усмехнулась она.
— Не обнищала, — спокойно возразил Бор. — Просто Бибик в тебя верит. Шесть лет не зря тебя крышевал.
Фая посмотрела на него исподлобья. Он был моложе, но держал взгляд уверенно, без стыда. И в этой наглости чувствовалась не только преданность Бибику, но и что-то личное.
Она выдохнула дым и бросила окурок на пол: — Ладно. Посмотрим, что тут за игрушки.
Мужики переглянулись, а Бор чуть приподнял уголок губ, будто услышал вызов.
Фая вернулась глубокой ночью.
Она поднялась к квартире и тихо открыла ключом дверь. Внутри горел одинокий свет — настольная лампа на кухне. Надя сидела за столом в халате, волосы растрёпаны, глаза красные от недосыпа.
— Ты где шлялась? — голос сестры был сдержанным, но в нём звенело напряжение.
Фая сняла фуфайку, кинула её на стул и достала сигарету. — По делам, — коротко ответила она.
— Ты думаешь, я тупая? — начала она без приветствия. — Я всё слышала в машине. Про оружие. Про какие-то «дела».
— И что?
— «И что»?! — Надя резко поднялась. — Ты только приехала, Фая! Только вышла, и уже снова туда же?! Ты хочешь, чтобы тебя опять упаковали? Или хуже?
Фая молча затянулась, выпустила дым в сторону окна. — Москва не ждёт. Здесь или ты, или тебя.
Надя сжала кулаки, губы дрожали. — А я думала... хоть здесь у нас будет шанс. Новый город, новая жизнь. Я же поверила тебе!
Фая усмехнулась уголком рта. — Я тебя сюда вытащила, Надь. Ты теперь можешь жить, как хочешь. Квартиру держать, работать, петь свои гаммы в ДК хоть до старости. Но моя дорога другая.
— Другая дорога?! — Надя почти вскрикнула. — Она у тебя одна и та же! К могиле ведёт!
Фая резко обернулась, глаза сверкнули. — Лучше в могилу по своей дороге, чем жить чужой жизнью.
На секунду воцарилась тишина. Только часы на стене глухо тикали.
Надя опустилась на стул, прикрыла лицо ладонями. — Ты больная, Фаина. Больная... — прошептала она. — Посмотри на себя, ты же молодая. У тебя вся жизнь впереди, ты ещё можешь поменяться.
Мурка лишь громко рассмеялась, понимая, что Надежда несёт бред.
— Да какая у меня жизнь впереди, Надь? У меня нет будущего, по крайней мере в твоём мире. Мой путь другой, для тебя не понятный, но я иду по нему уверенно. И уже не сверну.
Старшая закрыла лицо руками, сдерживая слезы.
Фая раздавила окурок в пепельнице и, не сказав больше ни слова, ушла в комнату.
Она легла, но сон не шёл. Казалось, в комнате душно, хоть окно настежь. Веки закрылись — и сразу Турбо. Его лицо, его кудри, его взгляд, полный немого вопроса. Она тянула руку к нему, а он уходил в темноту, растворялся, оставляя её одну.
Фая резко села, прижимая ладони к вискам. Сон сгорел, как спичка. Она знала — теперь до утра глаз не сомкнёт.
Тогда достала из сумки потрёпанный блокнот и авторучку. Лист за листом, косыми неровными буквами она стала писать — как делал Кащей когда-то.
«Москва встретила тяжело. Савин всё тот же, только старше. Надя боится, не понимает. Я ей сказала правду — пусть думает, что я безумная. Пусть ненавидит, зато жива останется. Турбо снится мне каждую ночь. Смотрит так, будто знает, что я не смогу забыть. Кащей снился раньше, говорил, что я стала жестокой. Он был прав. Я иду дальше. Здесь оружие, здесь работа. Здесь смерть рядом, но и жизнь по-настоящему. Казань осталась позади. Но шрамы — со мной».
Рука дрожала, но Фая не останавливалась, будто боялась, что если перестанет писать, снова придёт сон.
Она вывела ещё одну строчку, жирнее, сильнее остальных:
«Я не отдам свою дорогу никому».