2
Прошёл год. Тот день рождения стал точкой невозврата. Окружение Егору казалось картонными декорациями, а собственное отражение в зеркале — чужой, надменной рожей. Он перестал бороться. Он начал стремительно падать, и это падение стало единственным, что приносило ему хоть какое-то ощущение реальности.
Pov Егора
Сегодня утром я проснулся и не понял, где я. Не пентхаус. Комната была маленькой, с обоями, на которых проступали пятна сырости. В воздухе витал запах дешёвого табака и чего-то кислого. Рядом на подушке лежала девушка с синими волосами и размазаным тушью по лицу. Я не помнил её имени. В горле першило, тело ломило, как после драки.
Я поднялся и увидел на своём предплечье свежий шрам и следы от уколов. Память отказывалась работать. Я шагнул к заляпанному зеркалу над раковиной. Из него на меня смотрел не Егор Крид. Смотрел бледный, осунувшийся мужчина с потухшими, впалыми глазами. Волосы, когда-то гордые кудри, висели грязными сосульками. Я провёл рукой по лицу и не почувствовал ничего, кроме омерзения.
Это была моя новая реальность. Пентхаус, машины, команда — всё это кануло в Лету после того скандала. Публичного срыва в прямом эфире, когда я в пьяном угаре рассказал, что думаю о своих фанатах, о продюсерах, о всей этой фабрике дерьма. Меня вышвырнули, как использованный презерватив. Контракты разорваны, аккаунты заблокированы, «друзья» исчезли. Остались только долги и всепоглощающая ненависть.
Маша ушла первой. Она сказала: «Егор, ты самоубийца. Я не хочу быть твоим палачом». Она была права. Я был палачом для самого себя.
Я вышел на улицу. Москва встретила меня грязным снегом и равнодушными взглядами прохожих. Никто не узнавал. А если и узнавали, то отворачивались с брезгливой гримасой. Я был не звездой, а позорным пятном.
Мой телефон разрывался от звонков. Не от поклонников, а от коллекторов. Я должен был всем. Банкам, бывшим партнёрам, даже своим же бывшим музыкантам. Мне предлагали «работу» — приехать на день рождения какого-нибудь нувориша и спеть две песни за сумму, которую я раньше тратил на один ужин. Я посылал их всех нахуй. Гордыня была единственным, что у меня осталось.
Вечером я оказался в каком-то подпольном баре на окраине. Здесь меня знали и терпели, потому что я платил наличными. Я сидел в углу и пил дешёвый виски, который обжигал горло хуже, чем тот, марочный. Ко мне подсел какой-то тип в потрёпанной косухе.
—Крид, привет. Слышал, ты в свободном плавании. Есть предложение. Нужна песня. Быстро, без вопросов.
—Какая песня? — пробурчал я, не глядя на него.
—Для одного... ну, ты понял. Человек хочет, чтобы его девушка стала «звездой». Нужен хит. Ты же умеешь.
Во мне всё закипело. Меня, Егора Крида, предлагали сделать подпольным композитором для какой-то содержанки какого-то бандита. Унижение было таким острым, таким сладким и горьким одновременно, что я чуть не кончил прямо в штаны. Это было то самое возбуждение от саморазрушения.
—Деньги на стол, — хрипло сказал я.
Он положил на стол толстую пачку купюр. Я её взял. Она пахла чужим потом и чем-то противным. Я встал и пошёл к выходу. Мне было плохо. Меня тошнило от себя, от этой жизни, от всего. Я зашёл в грязный туалет бара и его вырвало. Я стоял, опёршись о стенку кабинки, и смотрел на свою блевотину, смешанную с виски. Это было моё искусство. Это была моя жизнь.
Я вышел из бара и пошёл куда глаза глядят. Дождь со снегом мочил мою лёгкую куртку. Я дошёл до того самого концертного стадиона, где когда-то собирал толпы. Теперь он был пуст и тёмен, как моё будущее. Я прислонился к холодной стене и начал медленно сползать на землю.
И тут я увидел её. Ту самую девушку с каштановыми волосами. Ту, которую когда-то послал. Она шла, держа за руку маленькую девочку. Они смеялись, и на её лице сияло то самое счастье, которое я когда-то продавал по три минуты в своих треках. Она посмотрела в мою сторону. На её лице на секунду мелькнуло что-то — может, жалость, может, страх, может, просто вопрос. А потом она отвернулась, крепче сжала руку дочки и пошла прочь, в свою нормальную, настоящую жизнь.
Я остался сидеть на холодном асфальте, под ледяным дождём. У меня не было ни дома, ни денег, ни имени. Не было даже ненависти. Осталось только одно — леденящая, абсолютная пустота. И понимание, что это дно — не предел. Падение может длиться вечно. И я был его идеальным пассажиром.