3
Pov Егора
Я не знаю, сколько времени я просидел под тем дождём. Очнулся от пинка в бок.
—Эй, бомжара, проспался? Тут не ночлежка.
Надо мной стоял охранник стадиона.Тот самый, что когда-то пропускал меня за кулисы с поклоном. Теперь он смотрел на меня, как на мусор.
Я попытался что-то сказать,но из горла вырвался лишь хриплый кашель. Поднялся, пошатываясь, и побрёл, не разбирая дороги. Деньги, которые мне дали в баре, ещё были в кармане. Они стали моим проклятием. Я мог купить выпивку. Я мог купить дозу. Но я не мог купить себе клочка тепла.
Я добрался до вокзала. Запах пота, дешёвой еды и отчаяния стал моим новым парфюмом. Я нашёл свободную скамейку в самом тёмном углу и рухнул на неё. Сон не шёл. Перед глазами стояло лицо той девушки — Алисы. Её испуганный, жалеющий взгляд. Это был последний луч, который кто-то бросил в мою сторону, и я его тут же потушил своим существованием.
В кармане зазвол телефон. Последний разряженный кусочек связи с прошлой жизнью. Я посмотрел на экран. «Неизвестный номер». Я ответил.
—Алло? — просипел я.
—Егор Николаевич? — голос был молодым, взволнованным. — Это вы?
—Кто это?
—Я... я ваш фанат. Самый преданный. Я нашёл ваш номер... я знаю, что все вас бросили. Но я нет! Ваши песни... они всё для меня значат!
Во мне что-то ёкнуло. Старое, грязное, привычное возбуждение. Кто-то всё ещё хочет кусочек меня. Даже такого.
—Что ты хочешь? — спросил я, и голос мой приобрёл знакомые бархатные нотки, отработанные тысячи раз.
—Я... я могу вас увидеть? Я хочу помочь. Деньгами. Всё, что угодно!
Мы встретились в подземном переходе. Он был юн, пуглив и горел обожанием. Он протянул мне конверт.
—Здесь пятьдесят тысяч. Это всё, что у меня есть. Только... только спойте для меня. Здесь. Одну песню.
Я взял деньги. Грязные, пахнущие его наивной жертвой. Я посмотрел на его сияющие глаза и почувствовал не благодарность, а презрение. Презрение к его глупости, к его слепой вере в того, кого уже нет.
—Какую песню? — спросил я.
—«Самурай»! — выдохнул он.
Я расхохотался. Хриплым, пьяным, циничным смехом. «Самурай». Песня о чести, о верности. Какая ирония.
—Ты хочешь, чтобы я спел тебе про самурая? — я шагнул к нему. Он отступил. — Я тебе сейчас спою, пацан. Я тебе спою про то, как вся эта жизнь — дерьмо. Как все эти ваши кумиры — пустое место. Как ты сейчас отдал последние деньги какому-то бомжу, который тебя же и презирает.
Его лицо исказилось от ужаса и разочарования. Он был раздавлен. Я видел, как в его глазах гаснет свет. Та самая история с Алисой, только в ускоренном, гротескном варианте. И снова это дерьмовое возбуждение от того, что я могу уничтожить что-то чистое.
Он развернулся и убежал, не оглядываясь. Я остался один в переходе, с конвертом в руке, под аккомпанемент уличного музыканта. Я подошёл к бомжу, сидевшему с протянутой рукой, и сунул ему конверт.
—На, держи, самурай, — бросил я и пошёл прочь.
Ночь я провёл в каком-то подвальном притоне. Доза была плохой. Вместо эйфории — паранойя и галлюцинации. Мне мерещились лица: Маша, которая смотрела на меня с осуждением, та фанатка с мёртвыми глазами, Алиса с дочкой. Они шли за мной по пятам, шептали что-то.
Утром я выполз на улицу. Мне нужно было найти ночлег. Деньги кончились. Я вспомнил про того типа из бара. Я нашёл его.
—Работа есть? — спросил я, и голос мой был чужим.
—Есть. Но не для композитора. Для «лица». Нужно... поучаствовать в съёмках. Для частного просмотра. Деньги хорошие.
Я всё понял. Речь шла о порно. О том, чтобы использовать моё когда-то знаменитое лицо для каких-то извращённых фильмов. Дно, которое я думал, что уже нашёл, оказалось иллюзией. Под ним зияла бездна, и я был готов в неё прыгнуть.
— Да, — просто сказал я. — Я согласен.
Меня отвезли на съёмочную площадку. Это была обычная квартира, пахшая сексом и отчаянием. Меня загримировали, пытаясь вернуть хоть какое-то подобие узнаваемости. Я смотрел на свет софитов и понимал, что это — мой последний концерт. Апогей моего падения. Финал карьеры. Не красивые слёзы фанатов на стадионе, а тихий, продажный стон в грязной квартире под объективами камер.
Камера включилась. Я посмотрел в объектив и попытался улыбнуться. Но получилась лишь жуткая гримаса. И в этот момент я понял, что мой «Самурай» был прав. Проиграл. Всё. Окончательно и бесповоротно. И самый ужас был не в этом, а в том, что мне было уже всё равно. Абсолютно.