1
Егор Булаткин проснулся не от будильника, а от тупой, пульсирующей боли в висках. Вкус дорогого виски смешался во рту с привкусом таблеток, которые он принял, чтобы уснуть. Он лежал в своей огромной, холодной кровати в пентхаусе с панорамными окнами, выходящими на спящую Москву. Рассвет окрашивал небо в грязно-розовый цвет. Город просыпался, начинал жить, а он чувствовал лишь одно — всепоглощающую, тошнотворную пустоту.
Он поднялся, и его взгляд упал на идеально чистую, будто выставочную, тумбочку. Ни семейных фото, ни милых безделушек. Только беспроводная зарядка, паспорт и ключи от машин, которыми он уже не мог управлять сам, без водителя. Одиночество. Оно висело в стерильном воздухе его дома тяжёлым, невидимым покрывалом.
Pov Егора
Иногда мне кажется, что я живу в красивом, дорогом аквариуме. Стеклянные стены, идеальный декор, все смотрят на меня, а я делаю вид, что плаваю. Но вода в аквариуме спёртая, и дышать нечем.
Я пошёл на кухню, прошёл мимо огромной стойки из итальянского мрамора. В холодильнике стояли бутылки с органическим соком и еда от私人ного шефа, разложенная по контейнерам с датами. Всё для образа. Образа здорового, успешного парня. Я открыл морозилку, достал оттуда лёд и засыпал его в стакан. Потом налил туда виски. Первый глоток обжёг горло, но боль в висках немного отступила. Это был мой утренний ритуал. Проснуться и заглушить внутренний гул.
Сегодня был день съёмок. Рекламный ролик для нового бренда одежды. Меня ждал грим, улыбки, десятки людей, которые будут говорить мне «Егор Николаевич, вы гений!», «Какая харизма!», а в глазах я буду читать только одно: «Поскорее бы закончить, получить деньги и уйти от этого зазнавшегося мудака».
Маша, мой менеджер, приехала ровно в 9. Её лицо было маской профессиональной собранности.
—Егор, всё готово. Съёмочная группа в студии. Ты выглядишь... уставшим.
—Я в порядке, — буркнул я, отпивая свой утренний «лекарство».
В машине я уткнулся в телефон. Соцсети. Очередной поток: «Целую, родные!», «Жду вас на концерте!», «Вы лучшее, что было в моей жизни!». Ложь. Сплошная, сладкая, приторная ложь. Я ненавидел эти слова. Ненавидел их, потому что сам их порождал. Я был фабрикой по производству иллюзий для миллионов. А что оставалось мне? Пустота.
На съёмочной площадке царил привычный хаос. Меня усадили в кресло, гримёр начала замазывать синяки под глазами, следы бессонной ночи.
—Егор Николаевич, сегодня будем сиять! — улыбнулась она натянутой улыбкой.
Я не ответил.Я смотрел на своё отражение в зеркале. Кто этот парень с мёртвыми голубыми глазами? Булаткин? Крид? Маска. Просто маска.
Съёмки были адом. Я должен был прыгать, улыбаться, выглядеть счастливым парнем, который обожает эти дурацкие джинсы. Каждый мускул на лице ныл от фальшивой улыбки. Режиссёр кричал: «Супер, Егор! Энергия! Ещё больше счастья!». А внутри меня всё кричало от отвращения. Возбуждение? Да, было. Но не то, о котором пишут в романтических фанфиках. Это было грязное, адреналиновое возбуждение от власти. Я посмотрел на юную статистку, которая краснела при моём взгляде. Я мог щёлкнуть пальцами, и она была бы моей. На одну ночь. А утром я снова остался бы один в своей холодной постели, с ещё более горьким послевкусием. Это был порочный круг: власть -> мимолётное наслаждение -> опустошение -> необходимость снова почувствовать власть.
Вечером должен был быть концерт. Не большой стадион, а закрытый акустический вечер для «избранных» — спонсоров, блогеров, чиновников. Я ненавидел такие концерты. Они смотрели на меня как на диковинную обезьянку, которая поёт за их деньги.
Перед выходом на сцену я зашёл в гримёрку. Руки дрожали. Я достал из внутреннего кармана пиджака маленький пластиковый пакетик. Кокаин. Быстро, почти машинально, я вдохнул белую порошковую дорожку через свернутую купюру. Это был единственный способ выйти на сцену и не сломаться. Химический щит между мной и моей отвратительной жизнью.
Эффект наступил почти мгновенно. Тремор в руках прошёл, пустота внутри заполнилась ложной уверенностью и энергией. Я вышел на сцену под оглушительные аплодисменты. Я улыбался. Шутил. Пел свои песни о любви и боли, которые уже давно ничего для меня не значили. Я видел восторженные глаза в зале. Эти люди хотели кусочек меня. А я хотел только одного — чтобы всё это закончилось.
После концерта была вечеринка. Опять алкоголь, опять фальшивые улыжки, опять девушки, которые смотрят на тебя как на приз. Одна из них, с длинными каштановыми волосами и наивными глазами, подошла ко мне с дрожащими руками.
—Егор, я ваша самая большая фанатка. Ваши песни помогли мне пережить смерть отца... — начала она.
Что-то внутри меня оборвалось. Её искренность была как удар ножом в мою опостылевшую, лживую реальность. Я посмотрел на неё, на её полные надежды глаза, и почувствовал лишь раздражение и тошноту.
—Это очень мило, — сказал я ледяным тоном, глядя куда-то поверх её головы. — Маша, позаботься, пожалуйста, о девушке.
Я отвернулся и ушёл.Я видел, как её лицо исказилось от боли и разочарования. И мне было плевать. Хуже того — мне доставило удовольствие причинить эту боль. Это было доказательством того, что я ещё что-то могу чувствовать.
Поздно ночью я вернулся в свой пентхаус. Эйфория от наркотика сменилась жуткой депрессией. Я стоял у того самого панорамного окна, смотря на огни города, которые казались мне такими же фальшивыми, как и моя улыбка. У меня были миллионы, слава, любовь толпы. А на деле — лишь зависимость, одиночество и полная, абсолютная потеря себя.
Я подошёл к зеркалу в прихожей и долго смотрел на своё отражение. На человека, которого ненавидел всем своим существом.
— С днём рождения, Егор, — прошептал я в тишину своего идеального, отвратительного аквариума.
Сегодня ему исполнилось 30 лет. И не было на свете человека более несчастного, чем он.