𓆉︎ ханахаки/гиксос 𓆉︎
Золотой город был её домом. Она здесь жила, дышала пылью старинных архивов, просыпалась под аккорды солнца, просачивающегося сквозь колонны. Иногда - слишком часто - оказывалась в лаборатории Гиксоса.
Он сначала раздражался от её присутствия. Потом - начал оставлять для неё место. А потом... стал ждать.
Она не была скромной. Не была мягкой. Уверенная, прямая, с дерзкой искрой в голосе, она спорила с ним о формулах, перехватывала инструменты и иногда даже поправляла его расчёты. И он... позволял. Или почти позволял.
И всё бы шло своим чередом, если бы не диагноз, прозвучавший слишком тихо.
- Ты теряешь лёгкие, - спокойно сказал Осирис, проводя пальцами по голограмме её грудной клетки. - Цветок растёт. Это ханахаки. Довольно... запущенное.
Она только усмехнулась, сдержанно:
- Я заметила. Глупо было надеяться, что само пройдёт.
Он нахмурился.
- Почему ты не сказала?
- Потому что это моё дело. - Её голос был спокойным. - И потому что я не хотела, чтобы он узнал.
Но он узнал.
Гиксос стоял, сжимая лист анализа, который Осирис забыл в общей системе. Его пальцы дрожали. Не от страха - от ярости. От бессилия.
Она сидела в лаборатории, склонившись над таблицами, будто ничего не произошло. Всё такая же прямая, с собранными волосами, в облегающем белом топе и тёмной тканевой накидке, завязанной на бёдрах. Только плечи были чуть напряжённее, а дыхание - чуть тише.
- Ты умираешь. - Он проговорил это почти холодно, как приговор.
Она не обернулась.
- Замечаешь, наконец. Я думала, ты не способен на личные замечания.
Он подошёл, схватил её за руку, резко развернул к себе.
- Ты любишь кого-то?
- Конечно. - Она вскинула подбородок, не пряча ни презрения, ни боли. - Тебя, кретин.
Он застыл. Глаза под очками чуть дрогнули. Пальцы крепче сжали её запястье.
- И ты решила просто... сдохнуть, ничего не сказав?
- А ты бы что сделал, а? - она шагнула ближе, грудь к груди. - Продолжил пялиться на пробирки? Или выдал что-нибудь в духе "не стоит нарушать субординацию"?
Он молчал. Смотрел на неё, как на взрывоопасную смесь.
Потом шагнул вперёд - и поцеловал.
Жёстко, властно. Руки - в её волосы, тянет к себе, губы - грубые, глубокие, словно хочет вытянуть из неё всё, что та скрывала. Она ответила так же яростно: обвила руками его шею, прижалась, язык скользнул в его рот, и он застонал сквозь поцелуй.
Она чувствовала, как его ладони скользят по её спине, срывают накидку, пальцы находят линию талии под тканью. Его губы сдвинулись к её шее, оставляя жгучие поцелуи, дыхание - тяжёлое, сдерживаемое.
- Ты умираешь от желания ко мне, и всё это время молчала? - прорычал он у её уха, ладонью скользя по обнажённой коже.
- А ты всё это время делал вид, что я просто ассистент. - Её голос дрожал, но не от страха. От возбуждения. - Не думала, что гениальный учёный окажется таким идиотом.
Он усмехнулся, стиснув её бедро.
- Я всё исправлю. Я найду способ.
- Я не прошу спасать. Я прошу любить.
Гиксос смотрел ей в глаза. И в его взгляде не было ни капли привычного холода. Только яркое, болезненное чувство, которое так долго скрывалось за маской логики.
- Тогда начнём с этого. Прямо сейчас.
Лаборатория утопала в полумраке, но свет от голограмм мягко подсвечивал их силуэты. Всё вокруг замирало - кроме них.
Гиксос смотрел на неё, как на явление. Не как на ассистентку, не как на удобную тень под боком. А как на женщину, которая сейчас стоит перед ним - сильная, красивая, смертельно реальная.
Она стянула с себя верхнюю ткань без слов. Под ней - кожа, гладкая, чуть влажная от жара, ленты бинтов на боку, следы неосторожных касаний в лаборатории. Он шагнул ближе, как будто она гипнотизировала его каждым вдохом.
Он коснулся её плеча. Осторожно, почти с благоговением.
- Скажи, если захочешь, чтобы я остановился.
Она посмотрела ему в глаза.
- Я умираю, Гиксос. Ты правда думаешь, что я захочу остановиться?
Он хрипло выдохнул, притянул её к себе, и поцелуи стали другими - не просто требовательными, но поглощающими. Они сбивали дыхание, оставляли следы, заставляли тело откликаться, как будто оно давно знало этот огонь.
Он перенёс её на ближайшую поверхность - гладкий стол, на котором недавно стояли пробирки. Теперь - только её тело, изогнутое под его пальцами, её ногти, впившиеся в его спину.
Его руки жадно скользили по её рёбрам, животу, бёдрам. Он изучал её с точностью учёного, но с пылкостью мужчины, который слишком долго держал себя в клетке. Она выгибалась под ним, грудь касалась его груди, пальцы - в его волосах, стон - у него на губах.
Он был в ней - не только телом, но вниманием. Каждое движение, каждый звук, каждый дрожащий выдох он ловил, будто именно этим мог вернуть ей дыхание, отвоевать у цветка хотя бы одну ночь.
- Смотри на меня, - прошептал он, двигаясь медленно, глубоко. - Хочу, чтобы ты видела, кто с тобой. Кто принадлежит тебе.
Она смотрела. И впервые за долгое время не чувствовала боли в груди. Только сладкое напряжение, которое пульсировало во всём теле, захватывая разум и сжигая остатки страха.
Он держал её крепко, покрывал поцелуями шею, плечи, пальцы скользили между грудей, бедер, каждая секунда была откровением, освобождением. Она терялась в нём - и находила себя заново.
Когда всё закончилось, она лежала на нём, уткнувшись носом в его шею. Он обнимал её обеими руками, дышал тяжело.
- Я не позволю тебе исчезнуть, - прошептал он. - Мне плевать, что говорят врачи, или что диктует логика. Я сотру этот цветок из тебя, хоть голыми руками.
- Я знаю, - выдохнула она. - Но даже если не успеешь... я не жалею.
Он прижал её крепче.
- Я успею.
В этот момент даже цветок внутри её груди отступил. Возможно на одну ночь, но сейчас внутри -тишина. Потому что любовь, наконец, была взаимной.