Часть 35
Валя позволяет себе вдохнуть, когда под пальцем раздается удар. Еще один.
— Господи... — выдыхает она, продолжая держать руку на пульсе в самом прямом смысле. Она больше не пытается привести Юлю в чувство, странно, но она боится, что будет только хуже
— ведь тогда девочка начнет чувствовать боль. А она не хочет, чтоб ей такому несуразному, проблемной и юной Юляше было больно. Да она тут, блядь, сейчас весь изведется, пока ждет гребаную скорую! Да чтоб она еще раз доверила Юли работу, связанную с высотой!
Павел Алексеевич с трудом вынуждает первокурсников отойти хотя бы на пару метров, и все, затаив дыхание, наблюдают за тем, как дрожат переплетенные руки их учительницы и студентки, и именно в этот момент всем как-то плевать на их излюбленные подколы про то, что они парочка, потому что, блять, никому сейчас ни капли не смешно. Валентина Васильевна загнанно и рвано дышит, прикрыв глаза, отсчитывая каждый удар пульса.
Юля приходит в себя уже в машине скорой помощи от того, что ей прижигают рану на голове, и, ауч, это правда больно. Она шипит и пытается вырваться, но фельдшер придерживает её за плечи. Она правда пытается расслышать, что ей там говорит доктор, но в голове огромный вакуум, не пропускающий сквозь себя четкую речь, и она слышит лишь смазанные слова, вырванные из контекста: «больница», «упал», «зашивать» и еще много-много всего, что она не в силах разобрать. Девочка устало прикрывает глаза и почти не ощущает манипуляций специалистов над своим телом. Она расслабляется и погружается в себя. Над ухом тихий смех фельдшера, который просит её быть не такой эмоциональной и не отключаться, ведь это причинит им неудобства, а Юля аккуратно кивает, продолжая жмуриться.
— Девочка, эй, серьезно, приехали почти. Ну хочешь я тебе заряд энергии вколю? — предлагает врач, потянувшись к ампуле с прозрачной жидкостью, но из губ Юли вырывается слабое «нет, все в порядке». Она концентрируется на том, что отвлечет её от заманчивого сна, и в голове тут же, как по щелчку пальца, появляются яркие карие глаза, искрящиеся теплой согревающей заботой, красивая и искренняя улыбка и розовый шарф, обвязанный вокруг шеи, скрывающий их общий маленький секрет. Валентина Васильевна . Она очень волновалась...
— Где Валя?.. — почти проскулила Юля, заставляя себя приоткрыть глаза.
— Это которая? — отзывается взрослый мужчина, судя по форме, врач. Она подносит к её носу неприятно пахнущую нашатырем вату, и девочка морщится, окончательно приходя в себя.
— Кареглазая брюнетка, — выдает первое, что приходит на ум, девочка , поморщившись от головной боли.
— Это твоя фантазия или описание Вали этой?.. — с улыбкой подкалывает её мужчина, вызывая мимолетную кривую улыбку и у Юли.
Как бы вам сказать... знаете, и то, и другое вместе, между нами говоря.
— Она в шарфе еще розовом была, — находится Юля, щелкнув в воздухе пальцами.
— Да что ж ты задергалась, лежи уже, — коротко вздыхает фельдшер.
— А, эта... так она вроде за нами поехала, на машине своей... черная ауди... или хонда... не рассматривал, в общем, — махнул рукой врач, а Юля удивляется его спокойствию и выдержке... это ж на сколько вопросов пациентов он каждый день отвечает?..
— Она, да, — удивленно утверждает девочка, не в силах осознать, что, блядь, кажется, преподавательница едет в больницу, чтоб... что? Поддержать её? Поругать? Сказать, какая она дура?.. А черт её знает, это же Валентина, мать её, Васильевна, от неё никогда нельзя предсказать, чего ожидать в дальнейшем.
***
Юле диагностировали сначала легкий ушиб головного мозга, а после диагноз сузился до легкого сотрясения с небольшими осложнениями, и звучит это все как-то не слишком радужно, чтоб успокоить её. Ей делают КТ, подозревая изначально вторую (среднюю) степень черепно-мозговой, но, видимо, она везунчик... Какой я нахер везунчик? Свалиться со стремянки! Пиздец.
Её то и дело клонит отключиться, а еще сильно тошнит, к тому же болит и кружится голова, но врач заявляет, что так и должно быть, и проваляется она на больничном еще две недели. Когда приходит время зашить рану на затылке, где ткани повреждены и отсюда взялась та самая кровь, перепугавшая, кажется, всех, то Юля понимает, что не может нормально сидеть на кушетке, наклонив голову, как её просит хирург, потому что её тянет завалиться вперед и упасть моськой в пол, а в лежачем положении эту манипуляцию было проводить сложнее. В какой-то момент кто-то тянет её на себя, вынуждая уткнуться себе в грудь, как бы обнимая её и придерживая в нужном положении, пока на фоне звучат какие-то размытые и неразборчивые голоса.
Запах лаванды. Очень, очень знакомый запах гребаной лаванды...
В какой-то момент становится легче и она даже начинает различать фоновый шум, состоящий из множества баритонов.
— Госпитализация не обязательна, но первые сутки мы её по наблюдаем , потом можно и на дому долечиться, если будет, кому за ней присмотреть, — сообщает врач, делая финальный шов и обрезая нить, тут же прижигая ранку на голове чем-то болючим и неприятным.
— Могут быть ухудшения? — Юля вздрагивает, как от удара током.
Валентина Васильевна.
— Кто знает... наука зашла не так далеко, чтоб предугадать точно... но девочка она молодая, думаю, организм справится, — жмет плечами хирург, накладывая поверх раны прямоугольник стерильной марли.
— Вы ей кем приходитесь?.. — уточняет мужчина, убирая в сторону инструменты и кивком головы позволяя уложить девочку на кушетку, не удерживая её больше в таком положении. Валя осторожно опускает её, помогая устроиться на животе, чтоб не тревожить рану. Да почему же так плохо... нихера не соображаю. Давай же, тряпка, глаза хоть открой
***
Юля выныривает из темноты, и тут же глубоко вдыхает, словно все это время лежала под водой. Она широко открывает глаза, а над ней нависает монотонно-белый потолок. Она простонала тоненькое «ум-м-м-гр», приподнимаясь на локтях. Больничная палата. Роскошно. На тумбе, рядом с ним, лежат свежие апельсины, от одного взгляда на которые тянет тошнить. Видимо, очень предусмотрительный персонал и оставил тут тазик на этот счет.
Больница — это ад. Смотреть телек нельзя. Ходить нельзя. Читать, слушать музыку и далее по порядку тоже. Н и ч е г о нельзя. Ад. И это только первый день... Юле подают невкусную пищу, от которой она отказывается, и лишь пару раз колупает в каше вилкой, создавая эффект поглощения малой части порции. Её воротит от одного вида ненавистной овсянки. А еще подташнивает от запаха все тех же апельсинов.
Вечером следующего дня в дверь раздается стук и в комнату влетает перепуганная и взволнованная Катя, которая тут же льнет к ней , утыкаясь в объятия, для чего девочке приходится немного приподняться.
— Да что ж ты за дурочка такая, — ругается она, а ее плечи слегка подрагивают.
— Ну ты чего, ну Ка-а-а-ать, — тянет она, прижимая к себе девушку одной рукой. Голова по-прежнему болит, и она не решается оторвать ее от подушки.
— Я чего? Мне тут рассказывают, как ты падаешь с четырех метров, разбиваешь бошку и попадаешь в больницу, а потом «ты чего?»! Вы посмотрите на неё! — возмущается она, наконец позволяя себе отстраниться и уставиться на девочку. Она приглушенно смеется, а после улыбается, довольный тем, что хоть кто-то решился скрасить её серый больничный день.
Там не больше трех с половиной было, какие четыре, — отмахивается она, словно разница столь огромна. — Я просто неудачница, ты не привыкла еще? — усмехается она и ловит легкий шлепок по плечу.
— Привыкнешь с тобой, — фыркает она, запуская ладонь в её волосы и легонько поглаживая их.
— Ну ты как вообще? — сбавляет она обороты, окидывая её жалостливым взглядом.
— Такое, — неопределенно качает она в воздухе рукой.
— Эх-х,Валя еще, блин, рядом была... вот могла бы и поймать! — возмущенно произносит Катя, взмахнув свободной рукой.
— Согласна, виновата, — раздается тихий, но такой знакомый и родной голос со стороны двери. В проеме застыл женский силуэт, который Юля узнала бы даже в полнейшей, казалось бы, темноте.
Валентина Васильевна стоит, привалившись к дверному косяку, и скрестив ноги. Она тут же прячет взгляд, ловя на себе два других.
— Здрасьте, — усмехнулась Юля, немного приподняв руку над больничной простыней и махнув ею в приветливом жесте.
— Привет, шкеты, — раздается в ответ. Девушка проходит вперед, в палату, прикрывая за собой дверь, и становится рядом с Катей, кладя руку ей на плечо. По ней видно, что она так и норовит что-то сказать, но молчит, зная, что этим двоим нужно немного личного пространства в диалоге.
— Ты как, дите? — спрашивает она, стараясь скрыть эмоции, ведь до сих пор корит себя за свою растерянность там, в актовом зале.
— Лучше всех, — врет девочка, привычно игнорируя недоверчивый взгляд карих глаз.
— Господи, какие вы милые, не могу-у-у, — тянет Катя, хотя по голосу ясно, что она ерничает.
— А че не по фамилиям? Раз уж светскую беседу ведете! — Девушки одновременно закатывают глаза, вздыхая.
А что нам, сосаться, что ли?
— Так, ладно, ты к выписке готова? — прерывает неловкую паузу Валентина Васильевна.
— Какой выписке? Врач же запретил, — хмурится Юля, переводя взгляд на преподавательницу и возвращая к Кате, которая, кажется, тоже озабочена этим фактором.
— Тебе же сказали — под присмотром отпускают, — напоминает ей девушка, стараясь не смотреть на заинтересованный взгляд Кати, которая уже начала догадываться, к чему все идет.
— Если вы забыли, — устало вздыхает девочка, и даже самой обидно добавлять:
— Катя от меня уже съехала и...
— Все я помню — прерывает её Валя, а девушка, окончательно разобравшаяся, к чему она клонит, как-то больно уж радостно взвизгивает и зажимает рот ладонью.
— Я давно звала тебя на чашечку настоящего глинтвейна. Думаю, самое время погостить у меня... — завершает она, а Юля только непонимающе ведет бровью, потому что в её голове пазл по-прежнему не собрался воедино.
— Юля, бля, не тупи, — подстегивает её Катя, довольно улыбаясь. Валентина Васильевна старается не улыбаться, но Юля выглядит довольно забавной, когда в её голове бегают невидимые шестеренки.
— Юлящ,я тебе тут уже пару минут предлагаю собрать манатки и поехать ко мне. Даже присмотр гарантирую, — добавляет она немного виновато. Потому что, черт, девочка правда свалилась отчасти по её вине, ведь... черт, ну очевидно же. Во-первых, она видела, что той не хотелось лезть наверх, во-вторых, — она сама должна была страховать её и подсказывать, на каких ступеньках стоит быть аккуратнее, да и Катя права — она, блять, могла поймать её, но в последний момент почему-то испугалась и остановилась в шаге от Юли, которая в следующую секунду ударилась о пол и вот результат. Это все — её вина.
— Вы... что? Нет, конечно нет! — тут же протестует Юля, когда картина целиком выстраивается внутри черепной коробки.
— Дурочка, соглашайся, — сквозь стиснутые зубы рычит Катя.
— Нет, если тебе тут нравится, — Валя окидывает помещение и порцию остывшей овсянки на тумбе брезгливым взглядом: — То я, конечно, не настаиваю, но... неделя, Юль. Еще целая неделя тут, — напоминает она, и девочка морщится, как от зубной боли.
— Не нравится мне, но... ну неудобно мне, — стыдливо сознается она, отводя взгляд.
— Это же ваша квартира, а я... да ну, нет, — качает она головой, а самой обидно, что она отказывается от такого заманчивого предложения.
— Катя, давай ты, — вздыхает Валентина Васильевна, пряча руки в карманы.
— Отвратительная овсянка, холодные ночи, постоянный шум, соседи со всякими неприятными болячками, режим и никаких развлечений, — она указывает пальчиком на помещение позади себя, а потом переводит его на Валю, ткнув почти в грудь:
— Комфорт, забота, вкусная еда и, если будешь хороший девочкой, она даже почитает тебе что-нибудь перед сном... почитаешь же? — уточняет она, и девушка зажигается стеснительной улыбкой, опуская взгляд на носки ботинок.
— Каждую ночь новую сказку, — соглашается она. — Да ну не... — её одновременно прерывают два голоса, слитых в единое «Юля!».
— Да, ладно, хорошо, да, я согласна, — вздыхает она, устремляя взгляд в потолок.
— Хотя...
— Хватай её вещи, пока она не передумала, — шутит Валентина Васильевна, выходя в коридор и прося какого-нибудь врача, чтоб проконсультироваться с ней и при хорошем исходе забрать выписку.