Часть 14
Юля сидела в наушниках, из которых доносилась музыка, отражающаяся от стен комнат, настолько высокой была громкость. Она смотрела прямо перед собой, о чем-то размышляя и вообще не подавая признаков жизни, кроме как мерных вдохов и выдохов. Катя помешивала зеленый чай, стоя между коридором и комнатой, привалившись плечом к дверному косяку. Все было как-то не так, неправильно. Юля должна быть более живой, а не просто функционировать, как робот. Пришлось преодолеть повторное желание побыковать на историчку и оставалось лишь ждать, что она предпримет.
На часах была почти полночь, а Юля даже с места не двинулась. Она игнорировала любые слова, словно впала в прострацию, из которой не могла найти выход.Девушка снова потеряла свой нежно-розовый оттенок щек и чуть загорелый тон кожи, превратившись в бледную мумию. У Кати чесались руки взять телефон и повторно высказать одной тупенькой историчке, какого она о ней мнения, но Юля вздрагивала всякий раз, как ее рука тянулась к телефону — в какой-то момент ее это даже позабавило и она, на зло ей, стала брать и класть телефон обратно на стол с периодичностью в полминуты. В итоге она перестала реагировать и на это.
— Юль, ты должен поесть, — напомнила ей девушка, ставя на стол уже третью чашку зеленого чая, две предыдущие остались нетронутыми, но она упорно продолжала готовить новый — свежий и горячий.
— Ну давай поговорим, что ли, — она знала, что была услышана, ведь музыка в наушниках стала совсем тихой, и ее даже не было слышно, хотя в комнате до этого стояла абсолютная тишина.
— Давай, — вдруг говорит Юля, заставляя девушку вздрогнуть и уронить пустую чашку, в которой собиралась сделать чай уже для себя.Юля подрывается с кровати, молча отодвигает Катю в сторону и сама начинает собирать осколки, один из них как-то незаметно режет её кожу на внутренней части ладони, и она вовсе не против этой легкой, но все же отвлекающей и саднящей боли. И ей не нравятся эти мысли, если честно, но от самой себя ведь не уйти, правда?
— Что она тебе сказала? — спустя минуту задает она наводящий вопрос, потому что Юля, кажется, продлевать свою мысль не собирается.
— А тебе? — с той же интонацией говорит она, выкидывая в мусорное ведро собранные осколки и, намочив тряпку, проводит по полу, собирая особо мелкие крупицы стекла, которые мог не заметить. — С чего ты взял, что... — но Юля просто выставляет вперед ладонь, прося остановиться и не продолжать.
— Я знаю, что ты общалась с... ней, — говорит она, становясь напротив и складывая руки на груди.
— Ну прости, — разводит в стороны руками Катя , пожимая плечами, как бы говоря «ну, так получилось». — Ему жаль, кстати, — между прочим упоминает она, в ответ Юля хмыкнула, отводя взгляд в сторону, глядя в окно, за которым раскинулось необъятное небо.
— Ладно, поздно уже, — произносит она, обходя Катю и беря с вешалки, прибитой к двери, теплую кофту.
— Куда ты собралась? — вздыхает она, присаживаясь на старую кухонную тумбу, чудом помещавшуюся в их небольшой комнате. Правда, для такого маневра пришлось сдвинуть в сторону чайник, пакеты с чаем и печеньем и прочую бытовую ерунду.
— Покурю, — коротко бросает она, нервно стараясь попасть рукой в замятый рукав, но, психуя, резко сдергивает с себя теплую одежду, швыряет ее на пол и выходит в одной футболке, громко хлопнув дверью.
***
Юля сидит на перилах, с двух сторон обступающих невысокие ступеньки, ведущие ко входу в общагу, и её колотит от холода, потому что, блять, футболка действительно не спасает от октябрьского ветра. Еще неделя до ноября, а она уже, кажется, попала в пиздейшую пизду, из которой не имеет ни малейшего представления, как выбираться. На самом-то деле она даже не поняла, за что заслужила такие обидные слова со стороны человека, в котором видела один из немногих лучей надежды прожить эти пять гребаных лет учебы. Катя и Валя. Валя и Катя. По сути, у неё никого не было, кроме этих двоих. А теперь она даже не понимает, стоит ли все еще верить в то, что Валя — ее луч света, или же она погасла раз и навсегда, как луна тает утром в светлом небе.
Кстати о луне... ее совсем не видно за тяжелыми тучами. Но ведь и тучи расступаются, да, Юль? Погода не всегда благоволит луне быть самой яркой на небе. Порой и у нее нет настроения освещать закоулки города. Но тучи ведь проходят... они расступаются. И луна снова светит ярче, чем любая звезда. Ей просто нужно время.
Юля прожигает окурок взглядом. Самый кончик сигареты тлеет, излучая красновато-оранжевый огонек. Она медленно подносит его к запястью и через какое-то время начинает ощущать тепло на своей коже. Хочется сделать последний рывок и ощутить, как кожа печет и горит от огненного прикосновения, но она ведь не настолько идиотка?.. Или настолько.
Юля одергивает руку с окурком, которому не хватило жалкого миллиметра, чтоб оставить шрам, когда дверь подъезда открывается и перед ней возникает Катя.
Юля улыбается, глядя в ее глаза напротив. Может в её жизни всего один лучик, но до чего он теплый, и имя у него до того красивое — Катя.
Девушка неуверенно изгибает бровь, кажется, уже прикидывая, какая психушка расположена ближе всего к общаге и как быстро приезжают «дяди в белых халатах». Юля вдруг притягивает ее к себе за плечи и обнимает, уткнувшись носом в воротник синего пальто. Девушка сначала делает попытку воззвать её к совести и продолжить обнимашки в теплом подъезде, но послушно расслабляется и заводит руки ему за спину, разрешая даже повиснуть на ней, если ей того захочется. Они не говорят друг другу ни слова, ведь без единого звука было сказано так много в этот вечер
***
Юля засыпает на удивление быстро, не желая возвращаться к событиям дня, и только руки еще пару минут мелко дрожат от того холода, что успели впитать в себя.
Утром она даже не против завтрака, но кроме овсянки в комнате ничего нет, но взгляд вдруг цепляется за батончик «Twix», накануне подаренный Валей.Юля тяжело вздыхает, мнется, но все же решает, что батончик-то ни в чем не виноват, а потому устраивает себе сладкий перекус напополам с чашкой зеленого чая. Настроение вполне сносное, и даже изучение матриц не вызывает у неё разлада. А история, стоявшая четвертой, вызывает. Она хочет уйти, но в то же время хочет узнать, как себя будет вести Валентина Васильевна, хочется.
Юля ловит на себе удивленный взгляд карих глаз, когда проходит в просторную аудиторию и старается дышать как можно спокойнее, отправляя все силы на то, чтоб следить за походкой: она вдруг словно забыла, как переступать ногами и её походка становилась неестественной, она нервничала или волновалась слишком сильно. Валя как-то виновато опускает голову или отводит взгляд всякий раз, если пересекается с зелеными глазами, впивающимся в неё по меньшей мере с таким выражением, словно Юля мысленно швыряла в неё кинжалами, лезвия которых покрыты ядом гадюки. Юля ослабляет ворот рубашки, оттянув его вперед и расстегнув одну пуговицу. Еще никогда ей так сложно не давалась лекция по истории.
***
Прозвенел спасительный звонок. Юля быстро сгребает в охапку вещи, но все равно подходит к выходу одной из последних, не успевая за скоростью однокурсников. Только она собирается сделать еще пару шагов, чтоб покинуть, наконец, аудиторию, поверх его торса ложится рука, а ее обладательница в лице Валентины Васильевны невинно смотрит на то, как дверь закрывается, и притягивает девушку еще сильнее, огибая рукой её тонкую фигуру и вынуждая сделать пару шагов к себе, а потом резким жестом тянет руку на себя, уцепившись в край её рубашки, вынуждая повернуться к себе лицом.Юля изгибает губы, желая выпалить нечто грубое, как кажется Валя, но девушка её опережает:
— Ее звали Есения, — говорит она,сглатывая ком в горле и на пару секунд отводя взгляд к потолку, часто моргая. Её руки привычно лежат в карманах темных однотонных джинс.
— Что?.. — тихо спрашивает Юля, заинтересованная столь неожиданной фразой. Ей кажется, что она вот-вот услышит что-то личное, а потому продвигается в эту тему с опаской.
— У меня была сестра. Ее звали Еся, — повторяет Валя, добавляя новый подпункт.
— Была? — напряженно переспрашивает Юля, немного хмурясь.
— Она была совсем как ты, — с грустной улыбкой добавляет она, переводя взгляд на Юлю и протягивая руку к её щеке, взглядом и кивком головы интересуясь «можно ли?», а после ответного кивка накрывает ладонью её щеку, ведя вниз, к шее.
— Такая же смущающаяся, со странными шутками, искренняя и жизнерадостная малявка, — добавляет она, прекращая столь сентиментальный жест и заставляя себя вернуть руку в карман, боясь снова зайти за грань.
— Ей было восемнадцать, когда она влюбилась в одного не слишком хорошего человека. И ради крохотного жеста внимания с его стороны была готова буквально на все, — дрогнувшим голосом продолжает она. — А она ему не нравилась. Ему нравились тощие до невозможного девушки, а она такой не была. Ее это сильно зацепило, — вспоминает она, не в силах стоять, и опускается на выступ кафедры, кладя руки на согнутые колени и склоняя вниз голову. Юля, замявшись, садится рядом, кладя сумку к ногам.
— Она перестала есть, говорила, что просто ест меньше, но я ведь видела, что не ест. Вообще. Но пила много воды — литрами, — хмыкает она, откидываясь назад, касаясь спиной стола и складывая руки на животе.
— Через месяц она скинула весь лишний вес, через два скинула минимальный для своего роста, а спустя полгода ей поставили анорексию, — говорит она. Юля не в силах перебить. Она просто смотрит на профиль Вали,которой каждое слово дается с таким трудом, что хочется закрыть ей рот и сказать «не нужно, не рассказывай, я знаю, чем закончится история, по тебе видно». — Она умерла в июле. Ей только исполнилось 19. Она справляла день рождения в больнице. А ее последние слова были сказаны мне: «Валь, пообещай, что не будешь таким же мудилой, как...». — Она не стала называть имени парня, который так извел её сестру, лишь тяжело сглотнула, прижимая руку ко рту и подавляя в себе скулеж. — А на следующий день мне позвонили из больницы. «Вы сестра Есении Карнауховой?.. сожалеем, она скончалась в реанимации полчаса назад. Наши соболезнования», — цитирует она слова медсестры, ощущая, как контур глаз заполняется влагой и задирает голову, стараясь не разреветься. — И... — Юля удивленно распахивает глаза, до этого смущаясь смотреть на преподавательницу, когда та продолжает речь. Ей казалось, что та самая «неловкая пауза» уже наступила.
— Поэтому я сорвался, увидев, как ты себя гробишь. Ты и так со стороны скелет напоминаешь, знал? — старается выдавить из себя улыбку девушка, обернувшись к Юле.— Извини, — добивает она последним словом. Юля внутренне содрогается от того, как сильно старается подавить в себе желание прижать к себе девушку и разрешить выплакаться, если ей это требуется, как это делала Катя, но разве она имеет на это право?.. Валя проводит рукавом по глазам, пару раз подряд моргает и подрывается на ноги, как-то резко меняясь в интонации, снова надевая на себя привычную броню: — Не кисни. Идем, пока нас не закрыли, — говорит она, улыбаясь только губами, а глаза отражают всю боль.
Юля протягивает руку, напрашиваясь на то, чтоб ей помогли встать, но на самом деле она просто хочет коснуться руки преподавательницы, как бы намекая, что вот он я, вот моя рука, и я в любой момент разрешу ее сжать, если вам захочется проявить сантименты, а можно даже меня обнять. Но все эти мысли не выходят за пределы головы. Валентина Васильевна легко тянет её на себя, действительно без утруждения принимая на себя вес худощавой девушки , и ждет, пока Юля перебросит лямку сумки через плечо, чтоб пропустить первым на выход.
Но тучи ведь проходят... они расступаются. И луна снова светит ярче, чем любая звезда. Ей просто нужно время. Чувствуешь, Юль?.. А тучи ведь расступились. И твоя луна снова сияет ярче звезд. Им просто нужно было время.