Попробуй украсть

Гречкину не известно, сколько дней он провел в размышлениях, нервно подкуривая себе папиросу, ожидая хоть какое-то само собой разумеющееся решении, однако не понимает, как он все эти три дня делал вид, что ему противен не то, что Лёша, как одно его упомянание. Внутри всё будто выворачивает наружу, но прочный барьер из кожи не даёт выплеснуть все . Что бы он не говорил в сторону этого милого и зашуганного ребенка во время подготовки к краже, он не имел это в виду. Вечные стебы и рык о том на сколько младший тупой, на самом деле не имели никакого отношения к данному персонажу. Скорее Гречкин злился на себя, что не мог принять его сразу и проецировал эту грёбаную горечь и грязь на собственном возлюбленном.

Да, он принял этот факт.

Его бесил Лёша, когда только открывал свой рот или смотрел на него чуть больше трёх секунд.
Терпеть не мог даже запах спелого персика от его шампуня, чувствуя себя слишком... слишком счастливым.Но что-то заставляло его с каждым разом под покровом ночи, который убаюкивал не на шутку после тяжёлого дня, приходить в комнату Макарова, практически прокрадываясь. Сидеть так тихо-тихо. На другом конце кровати, повернувшись к Лёше спиной, будто подглядывал изподтишка.

На третий день, когда он подумал про троекратное повторы, то решился кое-что опробовать.

Гречкин проскользнул в комнату, даже не прикрывая дверь, чтобы ненароком не разбудить.

Лёша лежит спиной, мирно посапывая, чуть прижавшись к собственной руке.

Гречкин ловкий, но такой боязливый. Ставит колено на кровать и аккуратно, будто боиться порвать пленку паттали поднимает одеяло. Шурша покрывалом и чувствуя, как Макаров ежиться от проскальзнувшего по ногам холода, чуть дёргается. Этот скрип позволяет Кириллу залезть под одеяло полностью, проползая ближе к Лёше и утыкаясь тому грудью в голову.
Лёша почёсывает в полудрёме нос, но позже не понимает, что лежит сзади него.

Ёжиться, оборачивается и видит лицо Гречкина.
Не соображая и шугаясь, Макаров летит с кровати вниз, позже сгребая себя в охапку и отползая к батарее, на что Гречкин закатывает глаза и укладывается на подушку уже не спиной, а головой.

-Ты что тут забыл?!- рычит уже протёртый глаза Лёша, поднимаясь и придерживаясь рукой за подоконник.

-Запомни, что твоя отмороженая задница не помешает мне выебать тебя, если у тебя ничего не получиться завтра.- безэмоционально отчеканивает Гречкин, проверяя собственные ногти и делая вид, что ему абсолютно плевать.

-Съеби с моей кровати и я не буду морозить себе зад.Это моя кровать.- Скалиться на белобрысого юноша, чем вызывает усмешку у старшего.

-Просто ложись рядом.- без пафоса, а больше с горящими глазами говорит Гречкин, но его желание обладать скрывает тьма комнаты.

-А что если нет.- глупый вопрос, однако ответ в полне в стиле Гречкина.

-Просто блять переведи своё тело в горизонтальное положение и не еби мозги. Я не хочу спать один. - Шипит Кирилл, не особо настроенный сейчас орать на Макарова.

-Ладно. - с опаской говорит Лёша, понимая головой, что Гречкин похоже свихнулся.

-Так то,- Жмурит глаза Кирилл, притягивая лежавшего на краю парня и разворачивает к себе лицом. - не смей от меня отворачиваться, иначе получишь хуже той пощёчины на дороге. - сжимая с некой злобой челюсть младшего, Гречкин вновь подкладывает руки под голову, прикрывает глаза и чувствует не смиренное дыхание и витающую в воздухе злобу.

А Макаров даже в какой-то степени захотел ту пощёчину. Секундное прикосновение и тот жар, который так разгоняет кровь по клеткам.

Он знал, что Кирилл ненавидит, даже когда на него смотрят, что вечно цыкал в сторону Лёши, закатывал глаза, от чего Макарова вечно торкала собственная фантазия. А что, если так его довести до наслаждения, лишь бы эти закатанные глаза были не признаком неприязни. Боже, стой, Лёша! Это одержимость!

Лёша не хочет вновь его целовать. За это может быть удушен. Не хочет ему грубить или отворачиваться. Он просто...

Он просто ложит свою голову к нему на медленно вздымающуюся грудь. Сглатывая накопившиеся слюни и сжимая глаза до мельтишащих мошек, закидывает и руку, докосаясь до кубиков пресса, которые хорошо прощупывались через ткань футболки.

Гречкин пугается. Его пожирает паника со злостью наперевес, но он чувствует эту маленькую ладошку на своем торсе, которая в последующем сжимает его футболку от кошмара и он умиляется, лишь хмыкая.
Чует Лёшу, его дыхание и это так одновременно бесит и успакаиваешь, что он продолжает лежать в этой позе.

Чувствует, как Макаров переодически ворочается и только большая ладонь, что скатилась по его спине успакаивает мандраж и освобождает потрёпанную руками Лёши футболку от хватки, будто младший сжимает эспандер.

Он гладит Лёшу по спине, позже не задумываясь о последствиях целуя его в макушку от того, что возлюбленный рядом. Он не запомнил как заснул. Он не знал, что только Кирилл может остановить его кошмары. Он не знал, что его стук сердца и мирное дыхание будет в унисон с гречкинским. Они так друг друга ненавидят, что любят до одури и холодных пальцев от истерики.
Так неправильно, но так приятно.
Жаль, что никто из них не напомнит друг другу об этой ночи, посчитав собственным воображением.

Кирилл ближе прижимает к себе Макарова, когда тот забылся сном и обхватывает его двумя руками, боясь потерять. Он так боиться, но сам же делает больно. Чувствует себя своим отцом, что прогонял всех к чертям собачьим, но так любил баловать детей и собственную жену. Он думал, что в мире решают деньги. Был прав, но так опрометчив.

-Что же ты делаешь, сладкий. Я не выдержу.

Собственная метка холодит. Он видит, как пару красных ответвлений втягиваются в красный шрифт. Он улыбаеться. Видит, что светлая макушка сопит как Умка и он так хочет запомнить этот момент. Как он обнимает его, как он унюхивает эти нотки персика, какие его волосы на ощупь, на сколько мягкая его кожа, на сколько правильны и изящны его изгибы.
Был бы Гречкин скульптором - все его работы били бы точной высечкой Макарова.

Слишком идеально, чтобы быть правдой.

На следующий день когда идиотские мысли о повторе прошлого наказания растворились в небытие, Макаров вспоминает Гречкина в своей комнате, которого с наступлением рассвета и след простыл. Голова впервые не болит, как оказалось не только у Лёши и он тянется к тумбе за водой, но натыкается на стикер с красиво выведенным "Прости".

Метка горит приятно. Он будто чувствует что-то странное. Так глупо умиляется тому, что его не скинули. Это настораживает, но так плевать.

Гречкина вновь холодит. Он встал от Макарова с особой не охотностью и выдвинулся в душ. Хоть как-то нужно себя успакоить.

Метка вчера и в правду сильно поуменьшилась. Он этому рад. Только сейчас он не хочет сорваться, лишь бы и в правду переосилить это наваждение гнева, которое он не осознаёт.

Хотелось бы. Только как?