Глава 8
Тсери с наслаждением скинула капюшон, едва три всадника свернули к городским воротам. Они скрылись где-то там, за пеленой дождя, и Тсери сама не заметила, что улыбается. Впрочем, свидетелей этому не было: Его Величество снова куда-то сбежал, что было ей даже на руку – не придется тащить обленившегося кота на себе. Ничего, пусть побегает!
Но вдруг из тени колонны блеснуло живое золото, будто раскаленное. Чей-то прищуренный взгляд неприятно царапнул Тсери по ее обостренному ощущению чужого присутствия. Прошуршали шаги, которые этот человек мог бы попытаться скрыть за шумом воды, но не скрыл, и чувство, что на нее смотрят, исчезло и одновременно осталось маячить неясной тенью в памяти Тсери.
Она торопливо натянула капюшон снова, хотя так и не смогла понять, кому что-то понадобилось от девчонки в неприметных пыльных тряпках. И прикрыла глаза. Прятаться от дождя в старой галерее было не запрещено никому, а помятых путников в повидавших виды плащах тут было, пожалуй, даже слишком много. Шумная компания забрала лошадей и уехала, что ж, туда им и дорога, а она тут как сидела, так и сидит, никем не интересуется, никуда не торопится. И дел никаких к ним не имеет...
– Волей звезд и штормов, не иначе, – прошипел Тсери на ухо незнакомый голос, и цепкие пальцы впились ей в плечо. В воздухе так запахло мокрым клевером и пряностями, что у нее закружилась голова.
Она шарахнулась от жреца в сторону, но он каким-то невероятным образом сумел удержать ее.
– Я позову стражу! Что тебе нужно?! Отвяжись!
– Номер не пройдет, – Эверард поморщился от ее крика и не сдвинулся ни на сантиметр.
Тсери попыталась ударить его головой, и это не удалось ей тоже: удар пришелся по воздуху, зато хватка на плече только усилилась. Неприятно, пусть пока и не страшно.
Страшными оказались следующие слова:
– Ты слишком долго следила за моим другом, и я хочу знать, почему его дела так тебя волнуют.
– Другом? – Тсери вскинулась и попыталась заглянуть жрецу в лицо. На этот раз смогла, но они оба знали, что только потому, что он это ей позволил. – Да ты таскал его за ухо, как строптивого ребенка, по всей галерее! Тоже мне, друг!
На миг Эв непонимающе замер, а потом неожиданно фыркнул. Должно быть, это означало у него смех. Пальцы, впрочем, не разжались и даже не дрогнули.
– Не он. Впрочем, разницы, похоже, нет...
– Наемник Лир! – догадалась Тсери.
Жрец пожал плечами. Будто ему все равно – значит, на деле как раз наоборот. Это был мизерный, но шанс.
– Ты ведь понятия не имеешь, кто я! Ты и так здорово рискуешь, но ничего не зная обо мне – в сто раз больше, – зашептала Тсери, быстро, не давая ему вставить ни словечка. – А я видела, как он говорит с тобой. Даже не попрощался! Стоит ли оно того? Не похоже, что ради тебя он стал бы так рисковать, да и вообще, с чего бы жрецу так печься о наемнике?
– О, тогда и ты понятия не имеешь, кто я, – губы Эверарда растянулись в улыбке, граничащей с гримасой отвращения.
В следующее мгновение Тсери, поняв, что просчиталась, выхватила кинжал.
Эв выпустил ее, но отрезал путь к отступлению. На поясе у него, как у большинства служителей богов, висел средний меч с безликой черной рукоятью, но почему-то он не спешил хвататься за него – умный ход, умнее, чем Тсери ожидала.
Торговцы, путники и проходимцы, что нередко было одним и тем же, которым не повезло оказаться в той же части старой галереи, лишь раздвинулись в стороны, освобождая немного свободного пространства. Их было не удивить ни ссорами, ни поножовщиной, причем с упоминанием как магов, так и богов – все едино для тех, кто верит только в силу золота и стали. Шуршал по древним камням занудный дождь, звенели монеты, и вещи, секреты, действия и бездействие продавались и покупались, а сердце города билось, равнодушное ко всему человеческому.
Не медля ни секунды, Тсери сделала быстрый выпад, который должен был если не ранить, то хотя бы отпугнуть жреца, а ей самой дать драгоценное время. Успей Тсери схватиться за сумку, он вскоре был бы мертв, а путь для нее оказался бы свободен.
Но Эверард без труда уклонился от кинжала. И вскинул руку. Его пальцы уже были сложены в жесте благословения, и только это и остановило Тсери от того, чтобы швырнуть в него ядовитым порошком мгновенной смерти. Благословение – не магия, ее не развеять контрзаклинанием и от нее не уберечься артефактами. Это что-то вроде мелкого стукачества богам, почему-то безотказно срабатывающего, даже если тело того, кто решил наябедничать, уже остывает на земле.
Тсери цыкнула. Встреча с богами занимала в ее огромном списке возможных катастроф на почетное второе место. И кем бы ни был этот странный жрец, он, похоже, об этом знал. И не только об этом.
– От тебя пахнет магией так, что я едва могу дышать, – охотно объяснил он, будто услышал ее мысли. – И магией такого толка, что я уверен: Совету в Башне это совсем не понравится! Может, поболтаем лучше с ними?
– Еще чего!
Эв вздохнул, услышав ее злое, отчаянное упрямство.
– Я так и думал.
И вдруг Тсери поняла, что только что рассмотрела в его глазах. Что-то, чего совсем не ждала от этого хмурого типа: проблеск преданности, бесконечной верности в глазах, которые скорее напоминали металл, чем живую жизнь. И холодную решимость, в случае чего, обратить весь гнев богов и всю их мощь на нее одну – парадоксально, удивительно! – за одно лишь намерение причинить возможный вред нахальному и самовлюбленному наемнику, который, кажется, плевать хотел на всех, кроме себя.
Тогда она сделала вторую безумно, совершенно идиотскую и рискованную вещь за эти сутки. Это было так глупо, что даже смешно, но Тсери еще раз попыталась вглядеться в бесстрастное лицо под капюшоном, прочесть по нему хоть что-то, и, когда ей это не удалось, выдохнула – и подняла руки.
– Будь по-твоему, – сказала она просто.
– Что?
Другого выхода все равно не было.
– Я сдаюсь. Давай сыграем на твоих условиях. Волей звезд и штормов, – Тсери приторно улыбнулась жрецу и тут же снова посерьезнела. – Вдруг мы хотим одного и того же? Неразумно было бы драться, так это и не выяснив, а, святой отец? Поэтому я все же предлагаю, хотя и обижена на такой неизящный способ знакомства... – и она протянула ладонь для рукопожатия.
Эв глянул на нее с сомнением:
– Ты не выглядишь как та, кто стала бы честно соблюдать условия сделки. А способ проверить это у меня есть только один, – он приподнял руку, пальцы которой были все еще сложены для благословения.
– Если бы я могла и хотела убить твоего друга, то уже убила бы. На темных улочках Ваэлайер очень удобно подкрадываться и обрывать чужие жизни, уж я-то знаю, можешь мне поверить, – Тсери поежилась и продолжала, – и тем более это было бы удобнее делать до того, как к нему присоединился маг.
– Звучит убедительно, но все еще недостаточно. Почему бы тебе по приказу Тео не выпроводить их из города, а там не передать с рук на руки тем, кто в отличие от тебя убивает получше и не боится магов? Как много ты успела узнать? С чего бы от тебя так пахло магией, если ты сама не колдуешь и не собираешься? И, главное, чего ты вообще добиваешься? Зачем ты здесь?
– Как много вопросов, жрец! Мне уже можно начинать отвечать?
Эверард цыкнул.
– Не трудись, я все равно не узнаю, лжешь ты мне или нет.
– Как и я не узнаю, могу ли сама тебе доверять.
– И что в этом слу...
– Но я рискну, – перебила его Тсери, делая крошечный шаг вперед. – Рискну, потому что если я ошибаюсь, то в худшем случае лишусь жизни. Но если я окажусь права... – еще шаг, сразу за ним второй, против которых жрец будто бы и не собирался ничего предпринимать, – любой риск будет этого стоить.
– Не говори со мной как с парнями в квартале Золота Дураков! – пока Эв возмущался, Тсери приблизилась к нему еще немного.
– Прости, больше не буду, – покаянно отозвалась она тут же.
Теперь они стояли так близко, что жрец мог бы проткнуть ей сердце ее собственным кинжалом. По его лицу было не понять, хочет ли он всерьез это сделать или просто раздражен, и Тсери вдруг подумала, что завидует ему. По крайней мере, его боги не требуют от него притворяться, а мнение людей его не заботит вовсе. По крайней мере, у него есть смелость заглядывать буре в ее слепые глаза. По крайней мере...
– Зачем ты здесь? – повторил Эверард почти осуждающе.
Сильный, внезапно налетевший порыв ветра со стороны улицы вдруг бросил изменил направление дождя, и целый столп мелких холодных брызг обдал их обоих с ног до головы. Под крышей ахнула женщина, кто-то выругался и расхохотался, зазвенели монетки в деревянной миске и звенья разложенной на яркой ткани кольчуги.
И тогда Тсери качнулась вперед и произнесла несколько слов – простых, как имена древних богов, и честных, как их гнев. Ее голос утонул в шуме старой галереи, но Эверард легко все прочитал по губам.
Золотые глаза сверкнули пониманием и опаской. Тсери увидела, как дрогнули пальцы жреца, и подумала было, что сейчас ее все-таки благословят, мучительно, безжалостно и, скорее всего, насмерть, уже почти ощутила тепло от прикосновения к силе богов, но еще не успела по-настоящему испугаться.
– Идет, – Эв ударил по ее руке своей, наконец скрепляя рукопожатием их странный договор. Рука у него была прохладной, как дождевая вода. – Тебе невероятно повезло сегодня – волей звезд и штормов.
ххх
Там, где зеленые холмы уходили вдаль до самого горизонта и не ступала нога человека уже несколько столетий, ревела буря. Небо было черным таким низким, что до него, казалось, можно было дотронуться рукой, если подняться на вершину холма. Свинцовые тучи, нахмурившиеся, как недра разъяренного океана, никогда не рассеивались, и вода, которая обрушивалась и обрушивалась из них на землю, еще не смела все на своем пути только благодаря несгибаемой воле богов.
Здесь не было ничего, кроме бури, изумрудных диковинных трав, какие не встречались больше ни в одном уголке земель людей, и воды. И едва заметного, непривычного глазу сияния, что струилось по пологим склонам. Не магия и не творение рук людей, оно не могло быть ничем иным, кроме божественной силы, которая неизменно проявлялась там, где натиск беспощадного шторма рисковал начать разрушать сам этот мир. Если бы не это сияние, то бесконечные бури размыли бы корни холмов, снесли бы на своем пути и их, и все живое, что тут еще оставалось, и ринулись бы дальше, навстречу друг другу. Но боги не отвлекались ни на мгновение, и шторм бился и ревел тщетно.
Сверкали молнии, гремел гром, а впереди, в какой-то сотне шагов, не больше, ярость непогоды становилась сплошной непреодолимой стеной.
И как раз здесь, так близко от этой негласной границы, в траве сидел человек. Ветер бросал потоки воды ему в лицо и рвал мокрую насквозь рубашку, надувая ее, как парус, а длинная русая коса, в которую как-то сама собой отросла некогда придворная прическа, то и дело хлестала его по плечам.
Этот мужчина был не молод и не стар, и из-за льющейся с небес воды никому не удалось бы рассмотреть, есть ли седина у него в волосах. Он сидел, откинувшись назад и опершись на отставленные за спину руки, и его лицо было умиротворенным, будто в сладком, беззаботном сне. А глаза – если бы нашелся рядом кто-то, кто заглянул бы ему в глаза – были глазами старика, полными усталости и боли, и в их тусклой синеве словно бы навсегда отпечаталась буря.
Что-то вокруг было не так, и он давно уже понял, что, а теперь лишь силился понять, что стало тому причиной – если вообще было хоть что-то, кроме капризов непредсказуемой судьбы. Но сколько бы он ни всматривался в завесу дождя, яснее не становилось, и древние книги, за которыми он проводил почти все свои дни, тоже не давали ответов.
Буря надвигалась с небывалой доселе скоростью, и с недавних пор будто бы нашла новые силы, чтобы устремиться к людям. Что ж, может быть, это просто то, что однажды должно было произойти? Этот мир и так всегда висел на волоске.
Мужчина улыбнулся тенью прошлой улыбки сожаления, вглядываясь в бесконечно меняющиеся черные тучи.
– Лотта, Рин, Винс, Бесси. Амарант... – он вздохнул, – Риса. Иногда я думаю, как долго бы вы смеялись, если бы узнали, что все же покорились воле и звезд, и даже штормов?
А потом закрыл глаза, словно ни грохот с небес, ни сверкающие все чаще и чаще молнии его вовсе не интересовали и не пугали. Помедлил мгновение и упал на спину в волнующуюся подобно морю и такую же мокрую траву.
Он не видел, как его самого окутало божественное сияние, берегущее этот край, и не видел, как оскалилась на него гроза. Он лежал и думал о смущенной девушке с крошечными розочкам в разлетающихся на ветру волосах. О том, как вдвоем с серьезным и гордым юношей, побросав мечи, им приходилось лазать за этими розочками на стену старого замка. О том, как хохотала, опасно высунувшись из окна гораздо дальше, чем по пояс, бесстрашная мечтательница, и как замахивалась книгой раздраженная чародейка, ни разу так и не бросившая ни в кого из них ни единого заклинания. О солнечных зайчиках, почти стершихся из памяти, знаменах, реющих на фоне ярко-голубого неба, и о мелодичном переборе струн, вместе с которыми пело, кажется, и его сердце.
Он лежал так, пока не пришла ночь, и только когда единственным светом в кромешной темноте остались всполохи молний, поднялся на ноги. Потянувшись, как после долгого сна, откинул косу за спину и побрел вниз по холму, даже не глядя на бурю и страшную злую черноту над головой. Его походка больше подошла бы усталому танцору в конце долгого вечера, чем отшельнику, который таинственным образом выживает в одиночестве в краю вроде этого.
Вниз по холму и снова вверх лежал его путь, и могло бы показаться, что он идет наугад, пока вдруг очередной грозовой высверк не очертил во мраке силуэты множества башен, будто вырастающих прямо из травы. Башенки не шли ни в какое сравнение с нарядными замками лордов или королей, но они изящно тянулись вверх и были по-настоящему прекрасны, прекраснее и воздушнее всего, что когда-нибудь строили люди, насколько позволял рассмотреть окружающий хаос.
В них было темно. Не горело ни огонька, не мерцало ни отблеска свечи, но все же они почему-то казались теплыми – как рука друга или место, которое согрел мягким боком кот. Если и было место, где можно было бы укрыться от дождя и ветра, то только здесь, под ажурными и обманчиво хрупкими ребрами холма.
Каблук сапога ударил по первому камню, и вскоре уже зазвучало эхо мерных шагов по мраморной лестнице, совсем как во дворцах. Мужчина вошел в распахнутые ворота прямо в склоне, поросшем травой, и они плавно затворились за ним. А буря продолжила бесноваться и бушевать снаружи, и сила богов все так же струилась по этой проклятой странной земле вместе с холодной водой.