Купание
Пока она будила малышню, Соня успела ликвидировать остатки сна и собрать рыбацкие снасти.
К реке их маленькую компанию вёла Нина — оказалось, что Соня слабо ориентируется на лесистой местности. А Нина как раз знала отличный рыбацкий пирс неподалеку от лагерного пляжа. Пока они брели к нему, вокруг совсем посветлело, день начинал вступать в свои права.
— Ребята, все помнят, как нужно себя вести? — спросила Соня с назиданием. — Напомню. На пирсе не прыгать и не бегать, сидеть спокойно. Рыбалка — это не игра. Рыба любит тишину — будете кричать, напугаете её и ничего не наловите!
Но ребята вроде бы и не собирались шкодничать — они толком не проснулись, плелись за Нинель медленно и сонно, зевая через каждые две минуты.
У реки шумели камыши и надрывно квакали лягушки. Нинка глубоко вдохнула свежий влажный воздух и ступила на пирс. Доски чуть скрипнули под её весом. По воде стелился утренний туман, который разрезали лучи восходящего солнца. У самого пирса, по густому покрову ряски, прыгала маленькая неприметная птичка. Нина удивилась — и выдерживает же её такой ненадёжный покров.
Она даже и не мечтала, что найдет такую тишину и идиллию там, где присутствуют дети из пятого отряда. Но в это утро у реки на рыбацком пирсе было тихо и мирно. Ни шкодник Олег, ни взбалмошный Санька даже не собирались чудить. То ли до сих пор не могли проснуться, то ли просто были заинтересованы в рыбалке. Сидели на деревянном настиле, держа в руках удочки, и внимательно следили за поплавками — только бы не пропустить клёв.
Но рыба не клевала. Клевала Нина. Носом.
— Может, рыба ещё спит? — в шутку спросила она, широко зевнув. За прошедшие полчаса один раз клюнуло только у Олежки, но он не успел быстро вытащить удочку — на крючке осталась половина червяка, а рыба сорвалась.
— Какая умная лыба! — Олежка тем не менее не унывал. — Челвяка укусила, а на ключок не поймалась!
Нина следила за своим поплавком, то и дело теряя связь с миром и проваливаясь в дрёму. Недосып и вчерашняя усталость сказались именно сейчас.
Сидящая рядом Соня тихонько подбадривала ребят:
— Ничего страшного, в рыбалке же главное не улов, а процесс!
Это было последним, что расслышала Нина отчётливо. Она не заметила, как уснула. Только что следила за поплавком, а вот уже склонила набок голову и закрыла глаза, а по телу разлилась сладкая приятная нега…
— Клюёт! Клюёт! — Громкий голос Кати ворвался в её сонный уютный мирок.
— Тащи! — пискнул Олежка.
***
Нина открыла глаза и обнаружила под щекой что-то твёрдое и тёплое… Сонино плечо. Нинель резко подняла голову, заозиралась по сторонам. Её удочка лежала рядом, а в сетке за спинами мальчишек плескалось несколько небольших окуней. Соня молча смотрела на неё.
— Ой, что-то я… — Нина замялась, глядя на плечо, на котором только что лежала. — Уснула…
— Правда? А я и не заметила, — деланно удивилась Соня. Она казалась довольной и едва сдерживала смех. — Можешь ещё поспать… полосатая.
— Кто?.. — не поняла Нина.
— У тебя складки ткани на щеке отпечатались. Вот тут. — Соня ласково коснулась её скулы и рассмеялась. А Нина, впервые оказавшись так близко к её лицу, разглядела на Сониных щеках ямочки.
***
Дрёма во время рыбалки не решила Нининой проблемы: спать хотелось ужасно. Она собиралась компенсировать часы сна, которые недоспала ночью, во время тихого часа днём. Но у корпуса её ждала Соня. Заметив её высокую фигуру издали, Нина решила, что вожатая сейчас наверняка предложит снова пойти исправлять реплики в сценарии, и хотела отказаться.
— Привет. — Показательно широко зевнув, Нина прикрыла рот кулаком. — Спать хочу — умираю.
— Не время спать! — Соня лукаво улыбнулась и вытащила из кармана связку ключей, звякнула ими. — У меня есть ключи от лодочной станции. Поплыли?
Сон как рукой сняло. Нинель в нетерпении хлопнула в ладоши и заметила, шутя:
— О! А от дружбы с вожатой есть свои плюсы!
Соня хохотнула и, спускаясь со ступенек крыльца, кивнула Нине, чтобы та шла за ней.
— А тебе ничего не будет за то, что ты ключи взяла? — спросила Нина десять минут спустя, когда Соня склонилась к замочной скважине ворот станции, подбирая ключ из связки.
— А что может быть? Я же их не крала. Расписалась в журнале и получила. Ключи у нас в администрации висят, кто угодно из вожатых может брать.
— Даже на просто так? — удивилась Нина.
— Неужто ты считаешь, что вожатые — нелюди, которые не любят сбегать с тихого часа? — Соня подмигнула.
За воротами и небольшим складским помещением раскинулся длинный причал, выложенный большими бетонными плитами. На воде, ударяясь о шины-кранцы, покачивался десяток лодок, каждая под своим номером крепилась к низким железным сваям тяжёлыми цепями.
— Ты с веслами обращаться умеешь? — обернулась Соня, шагая к дальнему краю причала.
— А то! Каждое лето гребцом подрабатываю, когда нам разрешают поплавать. Бери вот эту, — она указала на предпоследнюю лодку, выкрашенную свежей голубой краской, — у неё вёсла удобные.
Дальше командовала Нина. Они стянули брезент, укрывающий лодку от дождя, и спустились в неё. Нина указала, как лучше усесться, чтобы соблюдать равновесие, и только тогда забрала у Сони ключи, открыла замок и размотала цепь. Она громко звякнула о бетон, а Нина оттолкнула лодку от причала и уселась, выруливая на середину реки.
— Течение здесь сильное. Полдороги на вёслах — я, на обратном пути — ты. А то у меня руки отвалятся.
— Ты точно знаешь, куда плыть? — спросила Соня с сомнением.
— Конечно, знаю! Прямо! Тут ни перекрестков, ни светофоров нет.
— А если серьёзно?
— Говорю же, всё время прямо, пока река не повернёт. Кстати! Есть тут одно место… — вспомнив о нём, Нина восхищенно взглянула на Соню. — Уверена, что тебе понравится. Туда точно нужно сплавать!
— Что за место?
— Ну… вожатые запрещают туда заплывать — говорят, что там опасно. Брехня это всё! Я завернула туда однажды, конечно, меня потом отчитали, но… Давай сплаваем? Там очень здорово!
— Нина, вообще-то я вожатая… — начала было она.
— Тем более! Скажешь «разрешаю» — и нет проблем.
— Ну не знаю… — протянула та.
— Ну Соня! — весело воскликнула Нина. — Ну не будь ты такой… такой Соней. Там неопасно, если из лодки не выпрыгивать. Правда!
— А если выпрыгнуть? Акулы? Крокодилы?
— Пираты! А на самом деле просто водоросли. Много!
— И долго туда плыть?
Нина повела плечами:
— Да минут десять. Может, пятнадцать…
— По такой-то жаре? — нахмурилась Соня. Солнце в безоблачном небе и правда палило нещадно, а им предстояло плыть по неглубокой, но широкой, без единой тени реке. — Ну ладно. Но под твою ответственность! — всё-таки сдалась она.
— Ответственность — моё второе имя, — хмыкнула Нина.
Течение в этой части реки в самом деле было быстрым и сильным, а грести приходилось против него. Нина кряхтела и пыжилась, с непривычки долго подстраивалась под нужный темп — всё же в последний раз она упражнялась в гребле год назад.
Какое-то время они плыли в полном молчании под мерный плеск вёсел о воду да шелест камышей. Справа раскинулся пологий берег, уходящий зелёно-жёлтым полотном вдаль, к ограде пионерлагеря. Слева высокий изрешеченный гнёздами ласточек берег устрашал крутыми обрывами, торчащими из песочных стен корнями деревьев, заболоченными отмелями и нависшим сверху лесом. Но высоты деревьев не хватало, чтобы отбросить на реку приличную тень, и Нина, вдобавок ко всему махающая вёслами, жутко потела.
— Нинель, я спросить тут хотела, — неуверенно нарушила тишину Соня. — Можно?
— Ну спрашивай, раз уж начала.
— Я кое-что слышала о происшествии в прошлом году. Ольга Николаевна говорила, что с тобой плохо обошлись. В общем-то поэтому они решили взять тебя на эту смену — пожалели. Раньше я думала, что знаю не всё о том случае, а когда познакомилась с тобой получше, поняла, что вообще ничего об этом не знаю. Расскажи, что случилось и почему?
Нина глубоко вдохнула и медленно выдохнула.
— Да знаешь, отдыхала у нас тут одна… хмырь. Та самая, у которой батя номенклатурный, ну, которая… Хм, тут придётся рассказывать с самого начала. Я же раньше училась в музыкальной школе при консерватории, мечтала стать пианисткой… — Заметив, как от удивления округлились Сонины глаза, Нина опередила её вопросы: — …а не рассказывала, потому что не люблю даже вспоминать обо всём этом. Понимаешь… я очень любила пианино, я жить без него не могла. Нет, «очень» — не то слово, я фанатично любила. Всегда тянуло к клавишам, с самого детства.
Нина сделала большую паузу, подбирая правильные слова. Она крепко задумалась, как объяснить и как показать Соне, насколько музыка была для неё важна. Что она не представляла без неё свою жизнь и не представляла без музыки самой себя. С раннего детства она всегда была с ней, сопровождала звучанием в мыслях, утешала, успокаивала, радовала, снилась каждую ночь и играла каждую минуту бодрствования. Нина никогда от неё не уставала. Наоборот, в минуты тишины ей становилось тревожно, всё валилось из рук, она не могла могла сосредоточиться. Порой, чувствуя себя фанатиком — ничто кроме фортепиано её не волновало и не трогало, — Нина пугалась своей отчужденности от большинства людей. Она будто существовала в другом измерении, пытаясь понять, живёт ли музыка в ней или она живёт в музыке? Она ли сверкает внутри неё крохотной, но жаркой звёздочкой или это она — внутри огромной, осязаемой только ею одной вселенной?
Но как было объяснить всё это Соне? Подруге, но все же человеку чужому и чуждому музыке? Вдобавок Нина никогда не говорила об этом вслух. Музыка была её личным, внутренним переживанием, и оно, тонкое и хрупкое, никак не хотело формулироваться в примитивные слова.
— Я училась не в общеобразовательной, а в средней специальной музыкальной школе. Знаешь о таких? — Соня пожала плечами, а Павленко объяснила: — Кроме обычных школьных предметов там преподавали музыкальные. Учиться нужно было десять лет, а потом без всяких училищ, можно сразу в консерваторию поступать. Так вот, первые экзамены после четвертого класса я сдала на отлично, но с восьмого всё пошло под откос. В конце восьмого всегда проводится экзамен, и на него помимо наших учителей пришли преподаватели из консерватории — школа работала при ней, — смотреть и заранее подбирать музыкантов, которых возьмут после окончания в консерваторию… — Нина замолчала на полуслове.
Соня смотрела на неё испытующе, чуть наклонив голову, не моргая и не дыша:
— Ну?
Нина остановилась, вытерла лоб и отвёла взгляд:
— Я провалилась. Мне сказали «средненько».
— Ну и что? Главное ведь, что не неуд!
— Это музыка, Сонь! Там всё серьёзно, там либо гений, либо ничто. «Среднячков» в музыке не терпят! Вот мне и посоветовали уйти, потому что, раз провалилась на экзамене, места в консерватории мне было уже не видать. Но я же упрямая, я же осталась. Зря осталась. Полгода мешали с грязью, двойки ставили, гадости говорили. А когда окончательно вбили в голову, что я ничтожество, я ушла. Сама. Бросила всё. С тех пор к инструменту не прикасаюсь.
Соня молчала, а Нина, как заворожённая, смотрела на реку. Думая о том, как тяжело, почти невозможно было после позорного вылета из школы заставить музыку замолчать, а потом научиться жить в тишине. Она до сих пор не поборола рефлексы и била себя по рукам, до боли стискивала пальцы, лишь бы отучить их барабанить любимые произведения и произведения собственного сочинения по любой поверхности. Вот и сейчас она невольно колотила пальцами о вёсла, не узнавая, да и не стараясь узнать мелодию.
— Но почему это выявили только в восьмом классе? — осторожно поинтересовалась Соня. — Неужели раньше?..
— Да потому что я и мой талант тут вообще ни при чём! — фыркнула Нинель.
Соня раскрыла рот:
— В смысле?
— В прямом! Училась у нас дочка депутата. Посредственность полная, и школу прогуливала, но в консерваторию поступить хотела. Вот её и продвинули на моё место. — Нина схватила вёсла и издевательски ухмыльнулась: — Как тебе такой расклад: Нинель живёт музыкой, но учиться она недостойна — «среднячок» же, а Вишневская школу прогуливает, но ей можно, она ведь — талант? Причём никаким талантом она не была! Каково, а?
— Да уж… — протянула Соня, явно не зная, что на это ответить, стушевалась и отвела взгляд.
Нина старательно, но безуспешно душила в себе злость, которая вырывалась наружу, проступая красными пятнами на щеках, звуча желчью в её голосе, сверкая лихорадочным блеском в глазах. Призывать к благоразумию настолько раздражённую Нину — даже её гребки были такими резкими, что лодку мотало, — бесполезно, наверное, поэтому Соня и молчала. А у Нины слова нашлись, она начала сдавленно:
— А каково было мне, когда на следующее лето я попала в «Ласточку» с этой уродиной в одну смену, в один отряд? А эта пид!..
— Эй, потише с выражениями, — перебила Соня, но охваченная гневом и обидой Нина не обратила на неё никакого внимания. Налегла на вёсла и принялась грести с остервенением, обливаясь потом, но совершенно забыв о жаре.
— Это всё из-за неё, из-за неё меня турнули! Это она мне жизнь сломала! И ведь моего унижения в школе ей оказалось мало! Она решила ещё и здесь подгадить — при всём лагере назвала меня жидёнком! Тут уж я не выдержала, вмазала по роже, тоже при всех. Хорошо вмазала, нос расквасила, кровь хлестала… Я никогда так сильно не била, — Нина горько усмехнулась, — руки берегла. Мне ведь бабушка с самого детства твердила: «Нина, береги руки. Нина, береги руки». А что их беречь? Для чего беречь?
––Погоди, а почему «жидёнок»? Ты разве еврейка? — спросила Соня, пытаясь увести её от болезненной темы.
— По матери, — не глядя, кивнула Нина.
— Но как Вишневская об этом узнала? По тебе этого вообще не видно, русская как русская: имя, фамилия, лицо, волосы — ничего еврейского.
— Не знаю, наверное, в душе увидела…
— Как это? — не поняла Соня.
Нина хмыкнула и легкомысленно пожала плечами:
— Наверное людей насквозь видит) Ну либо всевышний нашептал
––А ты религиозна?
— Дура, что ли?
— Тогда тем более…
Нина фыркнула и оглянулась, лишь бы отвлечься. Вокруг не было ни следа цивилизации: ни домика среди зарослей. Они проплыли уже не первый километр. Лагерь и станция давно скрылись за крутым поворотом реки, и теперь девушек окружал красивый, но скучный пейзаж — одинаковые редкие леса и дрожащие в жарком мареве поля. Взгляду было не за что зацепиться. Пожалуй, только за виднеющийся вдалеке высокий холм и крохотную беседку на нём. Но их путь лежал не туда. Нина прикинула, уже совсем скоро они прибудут к месту назначения. Негромкий Сонин голос вырвал её из размышлений:
— И всё же я очень рада, что ты рассказала мне об этом. В смысле, о музыке. Оказывается, я совсем тебя не знаю.
— Как и я тебя, — пожала плечами Нина. — Я рассказала тебе про музыку не потому, что ты спросила… Точнее, ты, конечно, спросила, но я могла бы умолчать или как-нибудь обойти этот вопрос. Но тебе решила довериться.
Соня посмотрела на неё с благодарностью.
— Знаешь… — тихо сказала, — я тоже могу открыть тебе самую страшную тайну, но о ней никому никогда ни в коем случае нельзя узнать. Обещаешь?
Нина кивнула, недоумевая — разве она успела дать повод для недоверия? Конечно же, она не расскажет, в чём бы Соня ни призналась.
— Вот ты, Нина, отказываешься жить так, как велят, — Соня склонилась к ней ближе и совсем понизила голос, хотя их некому было услышать посреди реки, в шуме камышей. — Говоришь, у тебя родственники в Германии… А сама ты никогда не хотела из страны уехать?
Этот вопрос походил на риторический, но Нина ответила:
— Ну… бабушка пыталась вернуться в Германию, это ведь её историческая родина. Но не пустили. У меня там дядя, но двоюродный, так что вряд ли…
— А я хочу уехать, — перебила Соня. — Вернее, не просто хочу, а это и есть моя главная цель!
У Нины отпала челюсть:
— Но ты же..ты же такая… правильная, партийная, ты же… И куда ты хочешь? — спросила Нина.
— В Америку.
— На мустанге по прериям? — нервно хохотнула.
— На мотоцикле. «Харлей Дэвидсон» — слыхала о таком?
Нина чуть не пропустила нужный поворот.
— О, а вот и оно! Вот тут, — воскликнула она и указала пальцем на стену камышей.
Весло ударилось о дно — глубина в этом месте была небольшой. Нина развернула лодку и направила её аккурат в камыши.
— Ты чего делаешь? — удивлённо спросила Соня.
— Всё в порядке. Помоги мне. Раздвинь камыши перед носом, только не порежься.
Лодка прочесала дном по отмели, прошла сквозь заросли, и взору девушек открылась небольшая заводь, густо покрытая ряской и кувшинками. Течение сюда не заворачивало, и вода застаивалась, давая водной флоре разрастаться. Вёсла путались, Нине то и дело приходилось их доставать и снимать налипшие куски осклизлых водорослей. Но она знала это место и знала, зачем привезла сюда Соню. Оно того стоило, несмотря даже на специфический запах заболоченной воды и тучи жужжащей мошкары.
По поверхности воды сновали водомерки, из камышей раздавалось надрывное кваканье, а некоторые особенно наглые лягушки расселись прямо на восковых листьях кувшинок, наблюдая за проплывающей мимо лодкой. Кувшинки тут были жёлтыми, такие везде встречаются, и Нина внимательно всматривалась вдаль, обшаривая заводь взглядом.
— Смотри, цапля! — крикнула она, махнув рукой в сторону заросшего густым камышом берега.
— Где? — Соня ткнула пальцем в переносицу и прищурилась, глядя в указанном направлении. — Да вон же она, — Нина ткнула пальцем в камыши, но сообразила, что Соня, как ни напрягается, не видит. — Маскируется хорошо, зараза, от камышей почти не отличить. — Нина схватила её руку, навела на стену бурых растений, откуда торчал длинный клюв, и скомандовала: — Палец вытяни!
Соня послушно вытянула палец, и Нина окончательно скорректировала направление.
— А… Вон, вижу! — воскликнула Соня радостно. — Ух ты!
— Что, никогда не видела раньше?
Она покачала головой:
— Не-а. Какая забавная, на одной ноге стоит! Притворяется, что её тут и нет вовсе.
Соня следила за цаплей, а Нинель поймала себя на мысли, что всё ещё держит её руку и отпускать совсем не хочет… Впрочем, и Соня руку не убирала… Но разомкнуть пальцы всё же пришлось, чтобы снова взять вёсла и направить лодку ближе к берегу.
— Приехали, — объявила она. — Смотри, какая тут есть красота.
Соня оглянулась по сторонам, непонимающе посмотрела на Нину, а та кивнула на воду. Она развернула лодку поперёк заводи, бросила вёсла и расслабилась, разминая плечи.
Повсюду, куда ни глянь, на воде качались белые цветы. Десятки крупных белоснежных кувшинок с густо-жёлтой, точно яичная, сердцевиной, плавали посреди тёмно-зелёных лопухов-листьев, а над ними то замирали, то стремительно пролетали перламутрово-голубые стрекозы.
Соня любовалась заводью, её взгляд то замирал на цветах, то устремлялся за насекомыми, то искал среди листьев лягушек. А Нинель любовалась ею. Заворожённо наблюдая за нежной улыбкой, которая блуждала на её губах, Нина готова была хоть сто раз грести сюда против течения и терпеть жалящую мошкару, лишь бы хотя бы ещё один раз увидеть такое же восхищение в её взгляде.
— Речные лилии! Как здорово! — Соня перегнулась через край и пальцами коснулась белых лепестков — так нежно и трепетно, будто трогала нечто хрупкое и драгоценное. — Как их много… Они прекрасны. Будто из сказки о Дюймовочке.
Нина вскочила со своего места, лодка под ней опасно качнулась.
— Давай сорвём одну? — предложила она. Потянулась к цветку, взяла его под соцветие и собиралась дёрнуть, но Соня шлёпнула её по запястью.
— Ну-ка перестань! Ты вообще знаешь, что эти цветы занесены в «Красную книгу»?
Нина испуганно моргнула, уставилась ей в лицо.
— Вот поэтому ты и искала их так долго, — нравоучительно продолжила Соня. — Плавают всякие, обрывают, а потом такие кувшинки оказываются вымирающим видом! А смысла в этом, между прочим, никакого нет! Это же лилии — водные растения, только вытащи их из воды, мгновенно вянут. Прямо у тебя в руке сжимаются и умирают. Их не получится держать в горшке или в вазе, как какие-нибудь розы.
— Ладно, ладно, — Нина примирительно выставила руки перед собой, как бы показывая, что вот они — пустые, ничего не сорвали и не погубили. — Я просто хотела оставить тебе… на память.
–– Я и так их запомню. Спасибо. Это на самом деле стоило того, чтобы плыть сюда.
Любуясь цветами, они посидели ещё немного. Нина слушала кваканье лягушек, жужжание перламутровых стрекоз и думал о том, что ужасно устала жить в тишине. Не внешней, разумеется, а внутренней. Но, несмотря на печальные мысли, здесь ей было до того спокойно и легко, что хотелось остаться до самого вечера, но Соня взглянула на наручные часы и забеспокоился:
— Уже час прошёл, наверное, не успеем сегодня к барельефу?
— Доплыть доплывём, но от берега до барельефа прилично топать…
— Жаль… — грустно вздохнул он. — Тогда что, сразу обратно?
— Это уж как хотите, у нас есть ещё полчаса до горна.
— Тогда давай посидим в теньке хотя бы десять минут? Вон там, у берега есть, видишь?
— Вижу, — угрюмо кивнула. Она и сама хотела бы охладиться, от жары всё тело горело изнутри. — Но если поплывём туда, мы лилии повредим…
— Нир, а давай искупнёмся? Тут есть где? Река же, должно быть…
Павленко задумалась . Кажется, вон там за поворотом было местечко. Пляж — громко сказано, но лодку пришвартовать можно. Одна проблема — у него не было с собой плавок.
— Мне не в чем, Сонь. Плавки в отряде, а трусы… — Нина замялась. Намочить их значило насквозь промочить шорты. — Ну… не голышом же в шорты потом.
— Зачем голышом в шорты, если можно голышом в реку? — подмигнула Соня, в предвкушении расстёгивая рубашку, хотя ребята ещё не двинулись с места. — А что? Ни одного человека за километр, никто не увидит.
— Резонно, — признала Нинель и повернула лодку в сторону пляжика.
Но всё-таки она растерялась. Раздеться… Нет, в действительности и правда ничего такого в этом не было, девчонки же. Нина сто раз купалась нагишом. И не только купалась — и в душ ходила, и в раздевалку, и никогда при этом не стеснялась перед подругами. Но то подруги, а то — Соня, это совсем другое. Впервые в жизни такое — другое.
Но нет, она ничуть не стеснялась. Несмотря на все эти рассказы про религиозные традиции и кажущийся непристойным Сонин интерес, стыдно не было, было до онемения волнительно. Но отказаться? Ну уж нет!
Нина кивнула. Но, помня вчерашний конфуз, отвернулась, когда Соня стала раздеваться, а сама сняла одежду, только когда тот нырнула.
Окунувшись с головой и вынырнув, Нинель едва успела протереть глаза, как Соня рванула на другой берег и уже почти что его достигла. Она била по воде так сильно, что брызги фонтаном взлетали из-под рук и, переливаясь в солнечных лучах, появлялись и тут же исчезали маленькие радуги. «Вот это брасс! Бодрый, резвый, мне бы так уметь!» — позавидовала Павленко, и ее взгляд упал на Сонины плечи. Сама собой возникла полная искреннего восхищения мысль — она вроде худая, а какие блестящие и сильные у нее плечи!
Нина так и стояла в тёплой, как парное молоко, воде. Не шевелясь, любуясь тем, как Кульгавая плывет, как грациозно и естественно она выглядит — такая свободная, такой раскрепощенная. Смотрела, как Соня остановилась, поправила волосы, нырнула, и над водою на одну секунду показалось неприкрытое тканью то, чем вчера утром залюбовалась Нина. Одно мгновение, она и разглядеть ничего не успела, но к горлу пробрался ком, а тело свело приятной, каких ещё никогда не было, судорогой. Нина окоченела.
И тут осознание всего, что происходит с ней, рухнуло на голову и пригвоздило ноги ко дну. Осознание столь чистое и простое, что ошарашило Нину— как же она раньше не догадалась и почему только сейчас нашла этот единственный ответ на миллион вопросов сразу? Он же так прост! Ведь кто ей Соня? Друг. Конечно же, друг. Такой, при мыслях о котором сладко засыпать и радостно просыпаться. Тот, на кого так приятно смотреть, тот, от кого взгляда не отвести, любуешься им и любуешься. Самый красивый человек на свете, самый добрый и самый умный, во всём — самый. Тот, с кем интересно даже молчать — такая Соня ей друг. Друг, который «нравится» в том странном, глупом, общепринятом смысле.
«Нет, не может этого быть!» — не поверила Нинель. Такого не бывает в природе, она никогда и ни от кого о таком не слышала. Даже ребята со двора об этом не шутили, а они знали всё обо всём и шутили над всем. Нина попросту не верила в то, чтобы друг так сильно стремился к другу, что…
Она думала, что раньше ей было страшно. Вот, например, после зарядки, но на самом деле тогда это была так, тревога, а настоящий страх появился сейчас. Почему это произошло и что это такое? Есть ли у этого название? Нина — единственная, с кем такое случилось? Нет, чем бы это ни было и как бы оно ни называлось, — это противоестественно, такого не бывает и не должно было произойти с ней! Может, болезнь какая психическая? Или просто усталость? Нина ж за эту смену так извилины напрягала, так утомилась и выдохлась, что, видимо, мозг забарахлил. Домой вернётся, поплюёт в потолок, и всё у нее снова станет отлично. Вот бы уже домой, только с Соней расставаться совсем не хотелось.
Хотелось другого — поделиться своим страхом и открытием с лучшим другом. Хотелось сказать ей заветное: «Ты мне нравишься, я счастлива, что ты есть». Но даже просто представить, как Нинель будет говорить ей это, страшнее, чем прыгнуть с тридцатиметровой вышки в ледяную воду, хуже, чем нырнуть в бездну. Но если всё-таки решиться? Если всё-таки окунуться в омут с головой и сказать как есть — что тогда будет? В глубине души Нина знала, что именно: Соня рассмеётся, думая, что смеётся с ней, но на самом деле — над ней. Вот что будет.
И даже если у Нинель откроется дар красноречия и она сможет объяснить, что на самом деле значит «нравишься» и «счастлива» и что Нина ничего от Сони не требует, а говорит это от радости и только затем, чтобы она просто знала… Соня всё равно не сможет этого понять. Она сделает всё, чтобы понять, но не поймёт, не уложит в голове. Конечно, не сможет, ведь даже Нина все ещё не могла.
Как это объяснить Кульгавой и как самой понять? Ясно пока было только одно — теперь Нина точно ее не покинет, не бросит и не забудет. Километры не будут помехой, Нина останется ей преданным другом всегда и везде, куда бы жизнь ее ни забросила, хоть на другой континент, хоть на Луну, хоть на астероид Б-612. Теперь Нина станет нуждаться в Соне ещё больше и ещё острее ощутит одиночество и пустоту, когда его не будет рядом. А ещё он непременно познает горе. Оно настигнет ее, когда Соня тоже переживёт это чувство, но обращено оно будет не к трудной Павленко Нинель, а к понятной другой.
Нина стояла, как вкопанная. Боясь пошевелиться, смотрела на Соню и думала, думала, думала. Голова кружилась, глаза слепило — брызги воды, будто искры, пылали на солнце, плеск стоял шумом в ушах. Ошарашенная, Нина смотрела, как самый лучший и особенный ее друг пыхтит, отдувается и смеётся, а сама не могла сделать и шагу. Замерла всем телом по пояс в воде, руки по швам.
Соня вскоре заметила ее странное поведение и подплыла. Нина испуганно уставилась ей в лицо и сделала полную глупость — прикрыл руками грудь. Зачем прикрыла? От чего прикрыла? Инстинктивно и от стыда — голая всё-таки. Но только ли телом теперь?