Неправильно

— Нинель, всё нормально? — И коснулась холодного даже на солнце плеча. — Что-то с ногой?

Что ей соврать? Порезалась? Нет. Соня попросит посмотреть, а предъявить нечего. Голова кружится? Тогда отправит в тень, а чем это лучше? От чего ей теперь вообще может стать лучше?

— Ничего. Нормально, — вяло пробормотала Нинель.

–Ты белая вся… Судорога? Давай помогу… — Соня приблизилась и сунула руку под воду.

— Нет, не надо, сейчас само отойдёт. Это не судорога, просто… просто я… устала и вообще всё как-то не так. К барельефу, например, не успели. — Нинель покраснела. Точно покраснела — щёки опалило жаром, будто к ним приложили грелку.

— Нашла о чём переживать, — недоверчиво протянула Соня.

Спустя несколько минут, когда обе оделись и уселись в лодку, Соня, так и не добившись от Нины правды, попыталась успокоить её:
В другой раз успеем. Давай мне вёсла. — На что Нинель лишь вяло улыбнулась.

Назад плыли куда быстрее, потому что течение действительно само несло лодку вперёд. Соня тихонько напевала какую-то песенку, Нина её не узнавала. Она и не старалась прислушаться и узнать, смотрела на воду и думала о «нравится».

— Вот это ива! — вдруг воскликнула Соня, тыкая пальцем в сторону высокого берега. — Видишь? Вон та огромная, как шатер… нет, как целый дом! Никогда таких не видела!

Там, куда она указала, берег плавно спускался вниз, к самой реке. Небольшая песчаная отмель, с хорошим подходом к воде, наполовину скрывалась в густых ветвях плакучей ивы, склонившейся кроной в самую реку.

— Давай остановимся, Нинусь, — попросила Соня.

— Тогда мы к подъёму не успеем, сама же сказала, — поспешила ответить Павленко, но, увидев воодушевление в глазах Сони, предложила: — Может, завтра?

— А если завтра у меня не получится взять лодку?

— Тогда я постараюсь запомнить, как дойти дотуда по берегу. Сто процентов можно добраться без лодки. — Нинель внимательно вгляделась в обрыв и в его верхнюю часть: — Я знаю, что вон там должна быть тропинка, ведущая прямо к берегу. Она начинается от брода, который возле нашего пляжа, я там когда-то гуляла… Вожатые туда не пускают детвору, но оно и понятно — это опасно. Берег песчаный, сыплется под ногами, а грохнуться с такого обрыва будет ого-го.

— Давай завтра попробуем туда добраться? — в нетерпении предложила Соня.

Нина опешила:

— С каких это пор ты такая авантюристка? На приключения потянуло?

Соня пожала плечами:

— Не знаю. С тебя вот пример беру.

***
Вечером Нинель отправилась искать иву, сбежав с репетиции. Пытаясь отвязаться от назойливых пугающих мыслей о «нравится», она запоминала каждый поворот тропинки, каждый подъём и спуск, каждый бугорок и камушек, и на поиски пути потратила немало времени.

Вернулась в кинозал спустя целый час после начала репетиции. Актёры отыгрывали достойно, Соня была всецело поглощена репетицией, а Нинель, скучая, шаталась по кинозалу.

В кои-то веки пианино молчало. Видимо, Соня попросила у Вики немного тишины, и теперь она, насупленная, сидела в зале недалеко от сцены.

Нинка то и дело поглядывала на инструмент и жалела о том, что вспомнила ту историю. Теперь ей очень хотелось подойти к пианино, открыть крышку и хотя бы на мгновение коснуться клавиш. Даже звуков не извлекать, просто ощутить прохладное лакированное дерево под пальцами. Пока все были заняты действом, происходящим в левой половине сцены, Нинель осмелилась подойти к инструменту, в правую. Открыла крышку. Световой блик пробежал по клавишам, и вдруг Нинель охватил панический ужас. В долю секунды она оказалась в паре метров от пианино.

Кусая губы, посмотрела на него затравленно, по старой привычке «потянула» пальцы. Вдруг в голове грянул внутренний голос, только чужой, не Нины — экзаменаторши, старой толстой тётки с химзавивкой. Нинель даже удивилась, что смогла его вспомнить. Она постаралась отвлечься или проигнорировать голос, но не смогла. Она не хотела слышать, но слушала, и от этого было больно: «Протяни руку и коснись инструмента, вон он стоит. Играй что хочешь и сколько хочешь, всё будет без толку. Всё равно ты — бездарность и посредственность, и у тебя нет музыкального будущего. Играя, только сыплешь соль на рану». Конечно, именно этих слов она ей никогда не говорила. Это Павленко говорила себе сама.

— Ну всё, привет, шизофрения, — ядовито прошептала она и скрылась за кулисами.

Пока не кончилась репетиция, Нина бесцельно бродила по кинозалу и скучала. Мечтала попасть в рубку киномеханика, но она, как обычно, была закрыта. В огромном здании удалось отыскать всего одно более или менее интересное место — подсобку за сценой. Она забралась в неё и нашла там коробку с фильмами и проектором, а после репетиции предъявила находку Соне.

Несмотря на панику, возникшую из-за Ниненого пугающего открытия, и на плохое настроение, мучившее весь последующий день, после отбоя она, конечно же, отправилась к Соне и её малышне. Вместо страшилок всем пятым отрядом выбирали фильмы. Мальчишки голосовали за «Приключения Чиполлино», а девочки очень хотели «Спящую красавицу». Спустя четверть часа жарких споров юные кавалеры приняли волевое решение: уступить дамам.

Как только дети улеглись и сделали вид, что спят, Нинель с Соней вернулись на «их» место. Нина была хмурой как никогда. Даже разговаривать о чём-нибудь, а тем более переписывать сценарий, ни сил, ни желания у неё не было. Соня снова пыталась узнать правду, но Нинель была тверда и молчала как партизан.

Если до «Великого открытия» Павленко её тянуло к Соне приятно — в предвкушении весёлых разговоров и интересных занятий, то теперь стало тянуть мучительно.

Это состояние было для неё совершенно новым и непонятным, поэтому самым лучшим и безопасным для себя Нинель считала вообще не встречаться и не видеться с Соней. Если бы могла, она так бы и поступила, возможно, даже специально с ней поссорилась. Но от одной лишь мысли, что она не услышит её приятного голоса и не увидит обращённую только к ней одной особенную, кротко-ласковую, улыбку, грудь сжимало до боли. Казалось, будто кто-то втиснул под рёбра магнит, который так сильно и так болезненно стремился к Соне, что казалось, вот-вот разорвёт мышцы и вывернет кости. Во всяком случае, всё предшествующее утро Нинель ощущала себя именно так и едва дождалась отбоя.

Во время тихого часа они отправились к иве по суше. Вчера в сумерках Нина исходила берег вдоль и поперёк, благодаря чему найти дорогу днём не составило труда. Но вот дойти по ней до ивы оказалось куда сложнее. Путь петлял через густой лес. К иве не вела ни одна из тропинок, и идти приходилось напролом, путаясь в высокой траве, пробираясь сквозь заросли кустов, перешагивая через торчащие из земли корни. Если Нинель в лесу чувствовала себя как рыба в воде — она знала эти места, — то за Соней нужен был глаз да глаз. Один раз она чуть не свалилась с обрыва вниз, в реку, оступившись на зыбкой песчаной почве, а в другой — едва не плюхнулась в небольшое болотце, не заметив его в зарослях камышей.

Каким бы трудным ни был путь, он того стоил. В солнечном свете ива казалась живым шатром, в тени которого так и хотелось скрыться от дикой полуденной жары. Листва водопадом струилась до самой земли, из-за тяжёлой зелёной шапки не было видно ствола.

Раздвинув обеими руками пушистые гибкие ветви, девушки ступили под крону и оказались на крохотной полянке, будто ковром покрытой травой и тонкими опавшими листочками. Покров этот был пушистым и мягким и манил на него улечься.

— Здесь ещё и светло! — воскликнула Соня. Её голос, поглощённый зелёными «стенами», звучал глухо. — Я думала, что под такую густую крону солнце не пробьётся, а ты смотри — вон они, лучи. — И правда, редкие и оттого кажущиеся неестественно яркими косые лучи падали на траву.

Соня прихватила с собой колонку . Включив ее, долго искала песню, а когда нашла, из динамиков, шипя и прерываясь, полилась классическая музыка. Вивальди.

— Ты издеваешься! Включи нормальное! — предложила Нина.

— Нет, мы будем слушать классику, — настояла Соня.

— Да ну её!

— А ты любишь классику. Кто твой любимый композитор?

— Из русских — Чайковский… — начала было Нинель, но резко прервалась: — Да какая разница! Зачем ты это делаешь?

— А почему именно Чайковский? — проигнорировав вопрос, бодро поинтересовалась Соня.

Нинель догадалась — она принесла включила не просто так. Она пыталась чего-то добиться от неё, но чего именно, Нинель не понимала, поэтому рассердилась:

— Соня, что это значит?! — она нахмурилась и потянулась к приёмнику. — Дай телефон.

— Не дам! — Соня спрятала его у себя за спиной.

— Ты что, издеваешься надо мной? — взорвалась Нина, уверенная, что Соня включила классику специально для неё. Но зачем? Чтобы она ещё помучилась?

— Нинель, а ты не задумывалась, что всё равно можешь попробовать поступить в консерваторию? Да, позже остальных, ну и что?

— Нет! Сказано же тебе, не возьмут. Я — бездарность! Не стану даже пытаться. А ну выключи! Зачем душу травишь?

— Ничего я не травлю. Я всего лишь ищу главную тему для спектакля, — ответив, Соня посмотрела на неё подкупающе честным взглядом.

— Тогда что это за расспросы про консерваторию? — насупилась Нинель.

— Во-первых, не расспросы, а всего один вопрос, а во-вторых, просто к слову пришлось.

— А… к слову, ну да. Ладно, — Нина решила поиграть по её правилам. — Тогда зачем ищешь что-то ещё, если уже решила оставить «Лунную сонату»?

— Не решила, а отложила решение. А сейчас самое время искать новую.

— Вика не успеет выучить, — хмыкнула Нинель, не в силах сдержать злорадства.

— Успеет, никуда не денется, — отмахнулась Соня.

Они укрылись за зелёной стеной свисающих до земли ветвей. Достали тетрадку и карандаш, намереваясь сегодня доделать сценарий для Олежки, но постоянно отвлекались.

— «Ария из оркестровой сюиты номер три», — в очередной раз не дождавшись диктора, объявила Нинель. Она узнавала все мелодии с первых нот. — Бах.

— Не, не подходит, — вяло пробормотала Соня, они прослушали довольно много композиций, но так и не выбрали ни одной.

— Если только у тебя случайно не завалялось симфонического оркестра, — также вяло заметила Нинель.

Когда «Ария из оркестровой сюиты номер три» закончилась, Нинель снова подала голос:

— «Канон». Пахельбель. Он, кстати, потрясно звучит на фортепиано. Но опять не для нас — слишком весёлый.

— Правда? — приободрилась Соня. — Вот бы послушать… Может быть, наиграешь мне? — Нинель бросила на неё уничтожающий взгляд, и Соня поспешно заверила: — Шучу-шучу. Хотя… Знаешь, а мне правда было бы интересно посмотреть, как Павленко Нинель сидит за пианино в костюме, причёсанная, с прямой спиной прилежно музицирует, — Соня хохотнула.

— Началось, да? Ты теперь от меня не отстанешь?

— Не-а, — она улыбнулась, но, заметив, что Нинель снова начинает хмуриться, вернулась к переделыванию текста: — Так, нужен синоним «спрятать»…

— «Засунуть»? Засунуть в дупло? А что, годится!

Соня хохотнула:

— Давай-ка лучше «положить».

Спустя два предложения и полчаса Нинель отобрала у Сони карандаш и села на траву. Принялась грызть его и раздумывать над очередным синонимом. Соня устало легла рядом, закрыла глаза и закинула руки за голову.

— Спать хочу, просто атас, — она зевнула и потянулась так сладко, что на саму Нинель напала сонливость. Веки потяжелели, тело расслабилось, ещё чуть-чуть — и сама бы уснула. Но Нина сдержалась. Тряхнула головой, прогоняя сон. Сдвинула брови:

— Ну ладно, я вчера умоталась по лесу бегать, а потом и не выспалась, но ты-то отчего устала?

— О, да ты, наверное, думаешь, что вожатые в лагерях отдыхают так же хорошо, как дети, да? И совершенно не устают?

— Ну… Не прям так же, явно, что по-другому, но чтобы вы отдыхали меньше — ни за что не поверю. Вы ж только и делаете, что командуете да поручения раздаёте, а сами, пока другие работают, под ивами лежите и балдеете. — Нинель улыбнулась. — Что, разве не так?

— Тебе ли не знать, как дети выматывают! У меня из-за них нервы уже ни к черту. Так что нам, вожатым, чтобы выспаться и набраться сил, надо больше времени, сна и еды. Особенно еды! — Соня воздела палец вверх. — И, кстати, это касается всех вожатых — опытных и не очень. Так что когда видишь любого, пусть самого матёрого вожатого, знай — он хочет есть. И спать.

— Никогда не замечала за тобой вялости.

— Это потому что обычно я злая, а когда злая, я бодрая.

Нинель развеселил этот разговор, она рассмеялась и сказала:

— Ну так спи, злая вожатая, пока дают.

— Нет, мы норму ещё не выполнили…

— Я доделаю, спи.

Соню не нужно было долго уговаривать: она закрыла глаза и тут же глубоко задышала. Похоже, она правда сильно устала, ведь уснула мгновенно.

Яркий луч, сверкнув, пробился сквозь листву ивы и пополз по Сониным скулам к глазам. Заметив это, Нинель пересела левее, чтобы её тень закрыла Сонино лицо. Черкая сценарий, она почти не шевелилась, лишь бы случайно не сдвинуться и не дать солнцу потревожить или разбудить Соню. Украдкой поглядывала на спящую — не проснулась ли?

Порыв тёплого ветра задрал край Сониной рубашки, обнажив пупок. Нинель уставилась на её впалый живот, на белую кожу, тонкую и нежную. Вот бы Сонину кожу потрогать. От этой сиюминутной мысли дышать стало трудно, жар опалил щёки. Нинель хотела отвернуться и дальше заняться сценарием, но, замерев, не могла отвести даже взгляда…

Жар опустился со щёк на скулы, скулы свело. Нинель уже не просто хотела, а жаждала коснуться. И одновременно боялась — вдруг Соня проснётся. Но страх этот был до того зыбким и туманным, что развеялся очередным порывом ветра, оголившим ещё один сантиметр Сониной кожи.

Не владея собой, не отдавая себе отчёта, Нинель протянула к ней руку, опасливо и медленно. Соня вздохнула и повернула голову набок. Она всё ещё спала. «Такая беззащитная», — подумала Нинель, нависла над ней, занесла руку. Её пальцы оказались над самым пупком. Она схватила краешек рубашки, и в голове вспыхнула мысль: «А смелости-то хватит?» Не хватило. Нина вздохнула и накрыла уголком ткани обнажённую кожу. Отвернулась.

Растерянная, сидела, не двигаясь, так долго, что затекли ноги.
Она выпрямила спину, попыталась встать, но — вот так номер — не смогла разогнуться. Тревога колючим холодом пробежалась по всему телу — Нинель не могла осознать, что произошло, и мучилась уже надоевшими вопросами: «Что со мной такое?», «Почему мне так тесно?»

— Уже кончила? — Внезапно раздался Сонин голос. Нинель подпрыгнула на месте.

— Что? Я? Нет, я случайно.

Она натянула футболку пониже.

— То есть? — не поняла Соня. — Не дописала?

— Нет, — настороженно протянула Нинель.

Она вскочила и рывком отвернулась от Сони, не могла на неё смотреть — стыдно. Чтобы успокоиться, стала выполнять дыхательную гимнастику. Глубокий вдох, медленный выдох. Вдох. Выдох… Не помогло.

Соня молчала.

Мысли сыпались на Нинель одна страшнее другой: «Почему опять? Вдруг она заметила? Но ведь она не могла — глаза же не открывала. А если всё-таки заметила, что тогда? Скажу, что журналы вспомнила. Некрасиво получится, но она хотя бы поймёт, — решила она, но тут же рассердилась. — Да я ничего такого и не делала. Я только подумала. Я, вообще-то, имею право думать, о чём хочу! — А потом принялась успокаиваться. — Соня не могла ни увидеть, ни узнать», — но успокоиться так и не получилось.

Что она там от ребят со двора однажды слышала — нужен холодный душ? Нинель зло сплюнула под ноги и стала раздеваться. Соня тем временем села, уставилась на неё подозрительно:

— Нин, ты чего?
— Жарко, — бросила та через плечо, задрала ногу и плюхнулась в воду.

***
В лагерь возвращались не спеша, молча слушая музыку. Она не головой, а телом ощутила, что знает её, знает так хорошо, как ни одну не знала. Она словно услышала не фортепиано, а родной, полузабытый голос. Сердце стиснуло до того сильно, что стало больно дышать. Нинель резко остановилась. Соня, ушедшая на пару шагов вперёд, обернулась, но ничего не сказала.

— Слышишь её? — прошептала Павленко, сдавленно, даже немного испуганно.

— Кого? Мы тут вдвоём.

— Не кого, а что — музыку. Это она, Соня! Ты только послушай, какая красивая.

Нельзя было сделать и шага, как мелодию заглушали помехи. Девушки прислушивались, боясь пошевелиться. Нинель, грустно улыбаясь, смотрела себе под ноги. Её внезапная бледность сошла, и появился румянец. Соня не отрывала подозрительного взгляда от её щёк — Нинель заметила это боковым зрением, но не обратила должного внимания на то, каким странным и пристальным оказался её взгляд. Нинель вообще ни на что не обращала внимания, она вся погрузилась в звуки: то наслаждалась ими, то мучилась, то грелась в них, то горела.

— Очень красивая! Спокойная, гармоничная… — согласилась Соня, когда композиция закончилась. — Что это?

— ПИЧ, — торжественно прошептала Нина, продолжая смотреть вниз. Она не могла заставить себя поднять голову, а тем более сдвинуться с места.

— ПИЧ?

— Пётр Ильич Чайковский. «Колыбельная», это вторая из восемнадцати пьес для фортепиано, — Нинель говорила как робот, без единой эмоции.

А вот Соня, наоборот, воодушевилась:

— Знаешь, а эта «Колыбельная» идеально нам подходит… Правильно ты говорила — никаких ноктюрнов и любовной лирики! А это как раз то, что нужно! И как хорошо, что это Чайковский. Его ноты сто процентов есть в библиотеке, надо срочно пойти, поискать…

— Я так её ненавидела и так любила… — невпопад ответила всё ещё потрясённая Нинель.

Эта была та самая конкурсная пьеса, которая всё сломала. 
Но не воспоминание о провале так сильно её изводило. Павленко душила память о том, какой она была счастливой, когда музыка присутствовала в её жизни, когда была важнейшей, неотъемлемой её частью. И ещё больнее в ней отозвалось напоминание — такого больше никогда не будет. Без музыки вообще ничего не будет. Не будет «будущего», без музыки Нинель осталось только «завтра».

— Та-а-ак… — протянула Соня до того напряжённо, что Нинель насторожилась. — В общем, Нин, мне надоело делать вид, что я ничего не замечаю, — громко, чётко, безотлагательным тоном заявила она. Нинель захлебнулась выдохом: «Что она заметила? Что?!» Но Соня не заставила себя долго ждать и продолжила обеспокоенно: — Позавчера ты бегала от меня по лесу, вчера — вся белая ходила, сегодня — дышишь тяжело, румянец какой-то нездоровый. Раз ты сама ничего не говоришь мне о том, что с тобой происходит, то и я больше спрашивать не буду
— Со мной всё нормально, –Перебила Нина– просто пыль в глаза попала. Я же аллергик, ты не знала? — Нинель не думала, что говорит, лишь бы сменить тему.

— Но аллергия не проявляется… — поспорила было Соня.

— Обострение у меня. Пойдём, — сказала Нинель как отрезала и ринулась вперёд, Соня за ней.

— По поводу этой «Колыбельной»… у тебя с ней случайно не связано что-нибудь особенное? Не пойми неправильно, но так бледнеть от музыки… это странно.

— Соня, я уже всё про себя рассказала, больше нечего. А чего ты всё о секретах, будто у тебя их целый шкаф?

— Ну, шкаф-то вряд ли, — усмехнулась Соня. — Главные мои секреты ты тоже уже знаешь, но, конечно, у меня есть и другие. Всё как у всех.

— Тогда давай самый страшный!