Неправильно

5238 слов 😛

Здравствуйте, дети, слушайте «молодёжную зорьку», — разносилось из динамика, пока Нинель чистила зубы. — После завтрака по сигналу горна к Зарнице будь готов! Сбор отрядов на главной площади лагеря…

Начиналось это утро как обычно — как очередное физкультурное, которое Нина не очень-то и любила: ей проснуться толком не давали, как тут же заставляли бежать на зарядку. В этот раз она даже явилась вовремя и оттого сердилась вдвойне — пришлось с другими ребятами из отряда ждать Олесю, когда большинство вожатых были тут как тут. Например, Кульгавая уже разминалась со своей малышней. Нина хотела подойти поздороваться, но передумала — вожатая была занята. Стоя к ней спиной, показывал упражнения малышне — усердно, на совесть. Разминка шеи и плеч, затем — локтей и суставов, махи руками вверх-вниз, в стороны. Краем уха слушая, как стоящие рядом девчонки щебечут о вчерашней дискотеке, Нина наблюдала за Соней , как та командует:

— Ноги на ширину плеч! Выполняем разминку туловища. Наклоны вперёд, тянемся ладонями к полу. — Соня выполняла свои же указания. — Саня! Не нужно так резко, ты же сломаешься!

Нина хмыкнула про себя: «Что же такое делает Саня?» — но даже не попыталась найти его. Перед ее глазами развернулось куда более любопытное действо: Соня медленно и грациозно наклонилась вперёд и коснулась пола, притом не пальцами, а ладонями. Ее футболка сползла, оголив поясницу, а спортивные красные шорты обтянули стройные бедра, затем — ноги, а затем и мягкое, округлое место, что повыше.

Соня снова выпрямилась и снова наклонилась. Хаос в голове Павленко сменился звенящей тишиной, тело оцепенело. Она не могла отвести взгляда. Лишь спустя несколько долгих мгновений опомнилась и поймала себя на том, что уже с минуту, скрючившись в полунаклоне, бесстыдно пялится на обтянутые красной тканью ягодицы.

Тело как кипятком окатило, кровь прилила к лицу, даже на лбу выступили капельки пота — и вовсе не от жары, на улице ещё было по-утреннему свежо.

«Да куда же ты смотришь?!» — внутренне взвыла девушка. Стало неловко от всего: от глупой позы, оттого, что раскраснелась, от того, что пялилась, а тут ещё эта непонятная реакция — лёгкий приятный спазм. Нет, реакция была вполне себе понятной, Нина не раз испытывала её. Но непонятно было то, почему к Соне? Почему не к парням? Ведь их, красивых, стройных, гораздо более интересных, чем Соня, тренировалось здесь немало. Но если парни были «интереснее» Сони, то почему же Нинель смотрела так именно на нее? Может быть, во всём виновато утро, Нина попросту не успела проснуться?

Вряд ли кто-то обратил внимание на ее поведение — всё это продлилось недолго, но после вчерашнего разговора о журналах и откровенных и нелепых вопросов Нине стало невероятно стыдно перед собой же. Но от жуткого смущения и новых мысленных укоров ее отвлек голос физрука Сени, вместе с которым на площадку явилась и Олеся:

— Доброе утро, ребетня! Начинаем зарядку!

***

Нина была настолько ошарашена тем, что произошло на зарядке, что вот уже час не могла прийти в себя. Как будто сквозь слой густого тумана она брёла на завтрак, потом — возвращалась в корпус, собиралась на торжественную линейку, надевала форму для Зарницы, повязывала галстук.

Она посмотрел на настенные часы — опаздывает. Из корпуса уже все разошлись, с улицы слышались отдаленные звуки проходящей линейки — голос Ольги Николаевны, усиленный динамиками. А Нина в одиночестве стоялк перед зеркалом и никак не могла соорудить правильный узел из красной тряпки на шее. Начала злиться.

Ты чего это на линейку не идешь? — Голос Сони так внезапно разорвал повисшую в комнате тишину, что Павленко вздрогнула. А внутри ее будто молнией ударило — Соня появилась слишком неожиданно, и совсем некстати было видеть ее сейчас.

— Я… я скоро. А ты чего тут?.. Сюда?..

— Моих Вика повела на линейку, тебя на площади не было, вот и пришла. Мой отряд в штабе остаётся, ты с нами?

Искоса поглядывая на подбородок Сони в отражении зеркала, Нина даже не повернулась к нему — не хотела поворачиваться и смотреть в глаза… А когда сообразила, что сегодня целый день ее не увидит, будто гора с плеч свалилась. Хорошо, что вчера от Лешки отвертелась и не согласилась остаться в штабе.

— Нина, ау! Чего молчишь? Что-то случилось?

— Не с той ноги встала, наверное. Теперь ещё и опаздываю. Ты иди, я догоню. — И ей на самом деле в этот момент больше всего на свете хотелось, чтобы Нина поскорее ушла .

Но она, наоборот, шагнула ближе, понимающе улыбнулась и хмыкнула:

— Ну как так, Нин? Ты все прошла, взрослый уже человек, а галстук завязывать не умеешь, — сказал она и, протянув руки, ловко принялся перевязывать Нине галстук.

— Я не… — захлебнулся тот собственными словами. В горле пересохло, Нину снова бросило в жар.

Соня справлялась с узлом до того ловко, будто всю жизнь только этим и занималась— завязывала галстуки. Тут намотать, там продеть, затянуть — и готово. Заправляя галстук под воротник, она легонько коснулась Нининой шеи. Казалось бы, случайное секундное прикосновение, а Нину будто током ударило.

— Нужно будет научить тебя повязывать галстук, — решила Соня.

— Что? — Нина ее вроде и услышала, но за гулом в ушах не поняла смысла сказанного.

Соня вздохнула:

— Научу тебя плохому, говорю! — и хитро подмигнула.

— А-а? — Нина изумленно изогнула бровь.

Соня закатила глаза и чуть отвернулась от девочки, чтобы улыбнуться.

— Ну так что, пойдёшь со мной в штаб? — снова спросила Соня, будто не замечая, что с Ниной что-то происходит.

— Нет, я со своими в лес. На отрядном собрании решили, что буду разведчиком.

— А, ну ладно…

Блеск в ее глазах померк, Соня погрустнела, а Нину кольнула совесть.

— Я просто обещала! — поспешила оправдаться она. Хотя на самом деле никому ничего не обещала. Попроситься в разведку она только собиралась… И зачем она врёт? Снова! И кому? Соне!

Но времени на размышления не оставалось — Соня слышала, что на площади замолк микрофон и протрубил горн, призывающий детей строиться и выдвигаться к месту проведения Зарницы.

— Ладно… Идём, — Соня пошла к выходу из корпуса и помахала девочке рукой. — Вечером, может быть, свидимся, моя малышня тоже в лес просилась, но мы с Викой пока не придумали, как всё устроить.

Нина только агакнула и унеслась в сторону площади — туда, где колонны ребят под началом физруков и вожатых расходились в разные стороны — две команды, каждая на свою локацию.

Но, избежав общества Сони, Нина не смогла избежать собственных мыслей, которые так или иначе ее преследовали. Она не могла не думать обо всём, что произошло, о своих реакциях. Она не могла не думать о Соне. Так получалось, что даже если Нина пыталась не вспоминать об утреннем конфузе, все равно рассуждала о чем-то, что так или иначе касалось Сони. Например, о том, как она там, справляется ли с малышней в штабе. И ещё о том, что обещала вечером прийти к ним в палаточный лагерь с ребятами. А потом — о вчерашней ссоре, о разговоре. Какой виноватой Соня вчера выглядела там, у сетки корта! И таким искренней, что теперь Нина корила себя! Как она могла усомниться в ней? Как только могла — пусть лишь мысленно — назвать ее врушкой и не поверить в искренность ее дружбы?

А мысли о дружбе так или иначе возвращали Нину к мыслям о том, что случилось на зарядке и позже — в корпусе. Искренность дружбы… А сама-то Нина искренняя? И если да, то почему так испугалась случайного прикосновения?

То, что это был вовсе не испуг, Нина совсем, ну вот совсем-совсем, не хотела признавать.

За этими тяжкими думами интереснейшее действие, одно из самых долгожданных и важных событий в лагере— Зарница, прошло как в тумане и запомнилось лишь отрывками.

Нина пыталась сосредоточиться, но ничего не выходило. Она злилась : «Сколько можно думать о посторонних вещах! Соберись, тряпка! — И тут же бросалась оправдываться: — Ну как это о «посторонних»? Разве Соня — посторонняя? Нет, она очень… очень…» — Но так и не могла подобрать точного определения тому, насколько и в чём Соня для неё «очень».

Олеся разрешила ей быть разведчиком и даже обрадовалась ее стремлению, убежденная, что она обязательно раскроет диспозицию вражеской базы. Нинина команда расположилась на отведенной для них территории. В компании Ваньки и Михи, Нина принялась ставить палатку, как ее огорошили совершенно безрадостной новостью — Маша напросилась в разведку с ним. Просилась она долго, хныкая и заламывая руки — Олеся не хотела оставлять их наедине, но всё-таки сдалась и отпустила. Застёгивая гимнастёрку, Нина поглядывала на них искоса и задавалась всего одним вопросом — на кой чёрт, спрашивается, Маше нужно быть с ней в паре? Нина терпеть не может Машу в душе.

Её мотивы прояснились совсем скоро. Стоило оказаться посреди леса, где уже могли шнырять вражеские шпионы и бойцы, как Маша, помявшись несколько минут, скромно спросила:

— Нин… Вы же с Соней дружите?..

Нина закатила глаза и цокнула языком — ну, всё ясно. Зачем же ещё она нужна девчонкам? Чтобы выполнять функцию рупора, разумеется, — трещать про вожатого пятого отряда!

— Нин, а почему она на дискотеки не ходит?

Сначала Нина пыталась её игнорировать. Решила, что, если станет показательно молчать и не будет отвечать на вопросы, она поймёт… И Маша, наверное, поняла. Вот только не успокоилась:

— Ну Нин, но я же не прошу тебя делать что-то там или… Ну просто расскажи! Ей нравятся девочки?

Спустя вопросов десять, которые стали повторяться заезженной пластинкой, Нина начала злиться.

— Нин, ей кто нибудь нравится? Она же наверняка делился с тобой…

— Маш, мы на разведке, понимаешь? Если нас с тобой заметят и возьмут в плен или убьют, наши потеряют целую кучу баллов!

И она успокоилась. Минут на двадцать.

— Ну Нин… Тебе что, сложно сказать? Понимаешь, просто… — она покраснела, подошла ближе, дёрнула Нинку за рукав. — Понимаешь, Соня… она мне нравится… Но она какая-то непонятная. Как будто никого не замечает вокруг, как будто ей никто неинтересен… Поэтому ты — моя единственная надежда, чтобы с ним сблизиться…

— Сблизиться? Маша, вот только не надо впутывать меня в свои дела! Мне и так из-за тебя досталось. Хватит.

— Ну Нин, разве я много прошу? Просто спроси её про меня. Ты же можешь. Вы ведь с ней часто бываете вдвоём. Ночью, например, или днём в отбой просто скажи ей… то есть, спроси…

— Постой-ка, — велела Павленко и остановилась сама. — Откуда ты знаешь, что в отбой я ухожу к ней?

— Тоже мне секрет! Все об этом знают. И что по ночам ты тоже с ней.

— А сама-то ты по ночам с кем и где шатаешься?

Маша опешила:

— «Шатаюсь»? Сама ты шатаешься! И вообще, это не твое дело!

— Это мое дело! Потому что Олеся думала, якобы мы с тобой какие-то шашни завели с мальчиками из других отрядов. Вдобавок из-за этого она с Сонькой поссорилась, так что твои прогулки теперь касаются и ее. Почему она так подумала? С кем ты шатаешься и где? И при чём здесь я?

— А мне-то откуда знать? Олесю об этом и спроси. И про меня спроси. Только не её, а Кульгавую...  Я ведь сама не могу: во-первых, это неприлично, что она обо мне подумает? А во-вторых, у меня даже случая нет, чтобы просто поговорить. Ты все время рядом. Помоги, а? Давай не за просто так. Давай я уступлю тебе пианино? Не на весь спектакль, а на какую-нибудь композицию. Не «Сонату», конечно, а на что-нибудь попроще…

Павленко страшно раздражали такие расспросы. Но она держала бы себя в руках, если бы не последнее.

— «Попроще»? — повторила она. — Попроще! Мне послышалось, или ты удумала ставить себя выше меня?

— Да что ты? Конечно нет, я просто…

— Размечталась! Ты ведь ставишь себя выше не только меня, а всех остальных. Думаешь, ты — единственная, кто её достоин? Вот Соня взяла, разогналась и влюбилась в тебя!

— Я себя выше не ставлю! — начала сердиться Маша. — Но почему бы и не в меня? Ты оглянись вокруг! В кого еще-то?  В тебя, что ли?

Нинка закатила глаза и от досады хлопнул себя ладонью по лбу.

Павленко так разозлилась и так разошлась,  что не заметила слёз, навернувшихся ей на глаза. Зато заметила мелькнувшие неподалеку в кустах за Машиной спиной жёлтые пятна — вражеские погоны.

— Прячься! — прошипела она и сорвалась с места.

Разведчики вражеского отряда — в одном из них Нинка узнала Кузьмина — протопали мимо. Ни Машу, ни её не увидели. Павленко определила по примятой ребятами траве, когда следует свернуть с тропинки, чтобы выйти к их базе, и отправился в путь.

Маша, всем видом показывая, что дуется на нее, шла молча. И наслаждающийся тишиной Нинка спустя минут двадцать вывела их к вражескому лагерю.

Жёлтая команда расположилась на территории, где лиственный лес переходил в хвойный. Песчаник под палатками был усыпан шишками и иголками, а в воздухе пахло смолой. Нинка в очередной раз нырнула в густые кусты и принялась наблюдать за врагами издали. Но ничего исключительно интересного не заприметила — там происходило всё то же самое, что и в Нинкиной команде. Пара девчонок хлопотала у костра, Петлицын с напарником пересекали лагерь по центру — судя по всему, топали к палатке командира. Физрук Семён принимал у ребят спортивные нормативы: прыжки, приседания, отжимания, растяжку. Большинство ребят стояло на стрёме вокруг жёлтого флага.

Павленко посидела в укрытии ещё недолго: отметила на самодельной карте местоположение врагов относительно собственной базы и, сверившись с компасом, обрисовала путь. Теперь им с Машей предстояло целыми и невредимыми вернуться в свой лагерь, чтобы отдать информацию командиру Олесей и начать штурм.

Она чувствовала себя выжатым лимоном. Грязным, пыльным и замученным лимоном! До базы она кое-как добралась, но на её пути трижды встречались вражеские бойцы, по перешептыванию которых Нина с Машей узнали, что все остальные разведчики их команды были обезврежены. Поняв, что они остались совсем одни и что теперь от них зависит очень многое, Нина по-настоящему испугалась. Но страх, что их поймают и штурм задержится, был «хорошим» — рациональным. И на время перекрыл собой другой страх — «плохой», иррациональный, глубинный, стыдливый — подозрение, что с Ниной что-то не так.

В шуме мыслей о Зарнице потерялись воспоминания о произошедшем, и Нине впервые за этот день стало хорошо. Появлялись новые, правильные решения, желания и предположения, например, что Нина могла бы уложить каждого шныряющего мимо бойца и сорвать с него погоны. И её это искренне увлекало. Потом появлялись новые мысли, тоже «хорошие» — что, нет, ей нельзя убивать врагов, ведь она — гонец с важнейшей информацией. Нина наслаждалась свободой от страха, стыда и сомнений, волнуясь за Машу, за штурм, за победу, то и дело прячась, скрываясь и притворяясь деревом.

Когда они явились в лагерь и отдали разведданные Олесе, деловитая вожатая, крутясь на месте и демонстрируя капитанские погоны на солдатском кителе, разделила бойцов на три группы: первая должна была остаться в лагере, чтобы охранять синий флаг, вторая во главе с нею — идти напрямик к вражеской базе, а третьей во главе с Сеней она приказала пробраться к базе с тыла, то есть по обходному маршруту. К большой Нининой радости Олеся взяла с собой Машу, а её отправила к Сене. Путь был долгим и муторным, потому запомнился перепутанными картинками бесконечного леса, гимнастерками товарищей, перешёптыванием и волнением, что из-за шума, производимого десятком ребят, их засекут и поймают. Но всё-таки войска были благополучно переброшены и оставлены в засаде ждать, когда другая половина явится на передовую. Сеня лежал под кустом рядом с Ниной и лихорадочно шептал: «Жёлтые не ждут нападения с тыла, у нас есть преимущество, мы возьмем флаг раньше Олеси». Нина прыснула в кулак, ей хотелось добавить: «И бросим его к её ногам».

Как только был получен первый сигнал о прибытии войск, ребята выступили, но начался не организованный штурм, а какая-то детская драка. Все столкнулись, всё смешалось в куче малой. То кружась в этой куче, как в центрифуге, то выныривая из неё и снова ныряя, Нина сорвала погоны у двоих ребят. Одного ранила — это был Митька, его левый погон остался на месте. А второго — Кузьмина — убила, сорвав с него сразу оба.

Когда  молитвами Олеси и Ванькиными руками жёлтый флаг был взят, синий отряд встал строем и отправился восвояси, распевая военные песни. Олеся светилась радостью. Сеня, расстроенный тем, что первым к флагу подошёл не ее, а её боец, плёлся в стороне и тихо матерился. Нина хохотала и пела вместе со всеми:

«Спой песню, как бывало, отрядный запевала,
А я её тихонько подхвачу.
И молоды мы снова, и к подвигу готовы,
И нам любое дело по плечу!»

Но радость радостью, а от усталости подкашивались ноги. Хотелось покоя и тишины. Вернувшись в победно гомонящий лагерь и наскоро поужинав, Нина скрылась от шума в своей палатке и распласталась на жёсткой подстилке звездой.

Пытаясь задремать, она закуталась в спальник с головой, но сон не шёл, ведь уснуть мешали не звуки с улицы, а собственные мысли. Теперь, как Нина ни старалась, заглушать их не получалось. Если днём, занимая себя делами, они кое-как гнали эти мысли, то теперь, оставшись в одиночестве, больше не смогла: надо набраться смелости и прекратить обманываться — то, что произошло на зарядке, не могло быть обычным утренним конфузом. Ведь интерес и желание смотреть на Соню оказались столь сильными и глубокими, что до сих пор от воспоминания об этом приятно щекотало в груди. Да что это? Как же так… Ведь неправильно засматриваться так на людей, а тем более на неё… И неловко от того, что, если отбросить все отговорки и быть честным, взгляд отводить совсем не хотелось! Нине стало тошно от самой себя.

Она резко села. Скинув спальник, потёрла лицо руками, с остервенением принялась чесать голову. Не потому, что она чесалась, а потому, что хотелось содрать с себя все эти постыдные мысли — не нужны они!

Снаружи смеркалось, доносились звуки лагеря: кто-то бренчал на гитаре, лилась негромкая весёлая песенка. Со всех сторон галдели десятки  голосов, и Нине даже показалось, что она отчётливо слышит, как неподалеку пухляк Сашка делится мнением о гречневой каше, которую подавали на ужин.

— Вечер только начинается, а ты уже спишь, боец?

Сперва Нине показалось, что голос Сони ей снится. Но только приоткрыла глаза… И над ней действительно стояла она. В таком же, как у Олеси кителе, но с двумя отличиями: на Кульгавой сверкали блестящие пуговицы, а погоны на плечах были не капитанскими. Совершенно растерянная — мысли о причинных местах ещё не до конца выветрились из головы, — Нина попыталась поприветствовать её спокойно, но нервозные нотки в голосе всё равно проскочили:

— Здравия желаю, товарищ лейтенант.

— Старший лейтенант, — улыбнулась Соня, повернувшись, чтобы продемонстрировать погоны полностью, и указала пальцем на звёзды.

— Ой, и правда, — неискренне удивилась Нина и снова легла. — Жива ещё?

— Почти. Но они пытались! Представь, забыла пропуск получить, пошла в штаб, а мои на стрёме, требуют предъявить. Повисли на руках и ногах и давай тянуть в разные стороны и колотить по спине. Они же не понимают, что кулаки у них хоть и маленькие, но бьют прилично. Всё тело теперь болит. И плечи. Не разомнёшь?

— Н-нет… — заикнулась Нина. — Не умею.

— Жаль… — Соня поджала губы и растянулась рядом на спальнике, с наслаждением выдыхая: — Как хорошо-о-о…

Нина лежала, боясь пошевелиться. Сонино плечо с жёсткими подплечниками и чёрными погонами прижималось к её плечу. Нина не могла ни игнорировать это прикосновение, ни отодвинуться, прекратив его. А Соне, казалось, всё было нипочём. Она повернулась на бок, посмотрела на Нину и прищурилась — та отвела взгляд.

— Что это у тебя… — Она протянула руку к её всклокоченным волосам, но Нина отпрянула. Ещё вчера она ни за что бы этого не сделала, но после произошедшего Сонины прикосновения ощущались слишком остро, будто пронизывали её с ног до головы, пугали. — Трава? Почему у тебя в волосах трава?..

— … а в голове опилки… — сконфуженно закончила за неё Нина. — Разведчик. Весь день по лесу шаталась.

Соня посмотрела на нее с печалью во взгляде.

— А меня весь день доставала моя малышня… После обеда как сговорились, давай ныть: хотим как взрослые, хотим на Зарницу с ночёвкой! Капризничают, канючат. Вику чуть до крика не довели. — Соня положила руку под голову. — Саня и Олежка разбушевались так, что у меня и выхода другого не было, кроме как привести их сюда.

Нина старалась слушать её, но получалось не очень. Смысл сказанного терялся в желании тоже прикоснуться к Соне… Нина резко отвернулась и пробурчала

— Олеся говорила, что с тобой придёт только несколько ребят. А остальные?

— Я им сказала, что пойдут только те, кто лучше всех себя в работе штаба проявят.

— И много проявивших?

— Нет, я их строго отбирала… в основном наши театралы. Некоторые расстроились, конечно, но пришлось дать им выбор: либо идут несколько ребят, либо не идет никто, потому что я на себя такую ответственность брать не собиралась. Ну и потом Вика пообещала их вечером в кинозал отвести, мультики поставить…

Нина поднялась и сверху вниз посмотрела на Соню— расслабленную, без следа усталости на лице. Ну да, она, конечно, по кустам не бегала и вражескую базу не штурмовала, но ведь малышня выматывает не меньше…

Кульгавая лежала с закрытыми глазами. Она совершенно спокойно дышала. Взгляд Нины переместился ей на губы.

— Пойдём к костру? Мы сейчас будем рассказывать интересные истории.

— Страшилки опять? — буркнула Павленко, пряча за фальшивым раздражением от страшилок недовольство самой собой.

— Надоели уже, да? — кивнула Соня. — Мне тоже. Но нет, не обязательно страшилки. Хотя если попросят, расскажу одну про Пиковую даму.

Кульгавая тепло улыбалась, в её глазах плясали озорные искорки, но Нине вдруг стало безумно тоскливо на душе. И она буркнула: «Идём» — и пулей вылетела из палатки. Из-за этого треклятого утреннего происшествия ей теперь казалось, будто в Сонином поведении есть какой-то подтекст, будто не от усталости она легла и не из любопытства полезла к её волосам. Но всё это только казалось — Соня не могла ни о чём знать, просто не могла! Она же ничего не видела, а всякие неприличные мысли — Нина бы зуб дала, — никогда не роились в её честной голове.

Соня вышла за Ниной следом и в недоумении уставилась на неё. Вожатую тут же окружили Олежка и Саня и повели усаживать на специально занятое ими для неё место. А Нина, пользуясь временным одиночеством, уселась в отдалении от костра.

Слушая Олесю Владимировну, ребята так притихли, что даже до Нины доносился её негромкий голос:

— …Первые же пионерлагеря были, а появились они  в двадцатых годах и были полевыми, то есть вместо корпусов и палат первые пионеры жили в палатках. Помните кинофильм «Бронзовая птица»? — дети закивали. — Было в точности как там. Разумеется, если получалось найти пригодное для лагеря здание, пионеры селились там. Но, как вы должны знать, ненадолго, потому что в те времена развитых городов, как сейчас, было мало и в основном люди жили в деревнях. Так вот, главной задачей пионеров того времени было помогать деревенским вести хозяйство, обучать грамоте детей…

— …чтобы они строчили доносы и получали за это путевки в «Артек», — дополнила Нинель, но её никто не услышал. Олеся продолжала:

— Главным мероприятием в пионерлагерях было собрание вокруг костра, на котором обсуждались результаты работы пионеров за день: скольких обучили грамоте, скольким помогли, что построили или починили. Составлялись планы на завтра. Пионеры самостоятельно, без взрослых, решали, кто из них достоин похвалы, а кто — порицания, и проводили воспитательную работу…

История появления лагерей Нине наскучила — Олеся рассказывала её каждую смену, потому что всегда находились те, кто об этом ещё не знал. Сейчас, например, в роли главных слушателей выступали Сонины малыши, особенно Олежка, который был поглощен историей настолько, что выпучил глаза и забыл закрыть рот. Остальные вежливо молчали, молчала и Нина. Всматриваясь в ночную темноту, она внимала надоевшей истории, лишь бы она заглушала внутренний голос, который опять её донимал.

Вдруг позади раздался негромкий, но отчётливый шорох. Определив, откуда идёт звук,Павленко напряглась. В кустах, что росли в паре метров от неё, шуршал какой-то зверь! Вспомнив, что в этом лесу диких зверей уже давно не водится, она мигом догадалась, что за животное планирует ночной набег на лагерь, и, никому ничего не сказав, на цыпочках подкралась к кусту.

Тихий-тихий писк раздался откуда-то снизу справа,Нина озадаченно присмотрелась к основанию куста. Жухлая прошлогодняя листва, укрывающая землю, зашевелилась… Сердце ушло в пятки, а по загривку пробежался табун холодных мурашек: «А вдруг там змеи?!» — подумала Нинель в ужасе, и время будто остановилось. Медленно, стараясь не делать лишних движений, она шагнула от куста назад.

Нина видела этих прелестных пресмыкающихся не раз и прекрасно знала, что приближаться к ним ни в коем случае не следует. Знала, что днём гадюки, как создания хладнокровные, любят погреть тельце под солнечными лучами, но знала ещё и что июль для них — период плодовитости, так что клубиться в гнёздах они тоже любят. В памяти быстро заскакали фразы с уроков ОБЖ и биологии, что гадюка — как заводной механизм: чем ближе ты к ней подходишь, тем в более плотные кольца она сворачивается. А потом она как пружина: прыгает и кусает. Чем ближе укус к голове — тем опаснее.

А Нина, дура, отважно полезла в кусты среди ночи, о змеях даже не вспомнив и никому ничего не сказав. Собираясь крикнуть вожатым, что, возможно, нарвалась на змеиное гнездо, она уже успела попрощаться с жизнью и приготовилась к тому, что на неё сейчас бросится разъяренная гадюка, как тут бурый кленовый лист приподнялся и оттуда показался… нос-пуговка. А потом послышалось тихое «Фы-фы-фы-фыр».

— Ёж! — с облегчением вздохнула Нина, когда из листвы показались и колючки. Всё-таки правду говорят, что первая мысль всегда самая правильная, а в первую очередь Нина подумала именно о еже. Ёж тоже думал о Нине — его маленькие глазки-бусинки внимательно наблюдали за ним из-под куста.

Присев на корточки и вытянув руки,Нина приготовилась его схватить. Но зверь, вопреки ожиданиям, не удрал. Наоборот, он вышел к ней и уткнулся любопытным носом в кроссовок. После такого приветствия Нина просто не могла оставить его — такого милого и смелого, под кустом. Незваного гостя определенно нужно было показать детям! Хмыкнув, она сняла куртку, укутала в неё нового знакомого и отнесла к костру.

Ёж произвел настоящий фурор как среди первого, так и среди пятого отряда. Не дослушав Олесю, ребята повскакивали со своих мест и сгрудились вокруг Нины кучкой. Отобрали ежа, стали передавать из рук в руки, пытались тискать и гладить. Умиляясь над тем, как смешно фыркает, окрестили Фыр-фыром. Никто, даже сам Фыр-фыр, не возражал против этого имени.

Когда эмоции поутихли, нужно было решать судьбу Фыр-фыра. Олеся объявила голосование, как поступить: отпустить его или отнести в красный уголок. Единогласно решили, что прежде всего ежа нужно накормить, а потом оставить для красного уголка. А когда все успокоились окончательно, поняли, что ежа до утра негде держать.

— Я видела в полевой кухне коробки из-под тушёнки, — вспомнила Соня. — Думаю, что Зинаида Васильевна не будет против, если мы возьмем одну.

— Картонные? А не прогрызет? — с преувеличенным сомнением протянула Олеся , своим тоном ещё раз напомнив Соне о том, что мир между ними не установлен.

— Даже если прогрызёт, — вмешался Сеня, — ничего страшного не случится, убежит в лес и всё.

— Зинаида Васильевна нас за это по головке не погладит! — нахмурилась Олеся.

— Олеся, чего ты хочешь? — спросила Соня.

— Чтобы мы отнесли его в лагерь? Среди ночи и через лес?

— Нет. Ночью не отпущу. Закрой у себя в палатке.

— Я не одна буду спать, а с девочками .

— Ну придумай что-нибудь, — огрызнулась она.

— Что ты хочешь услышать? «Под мою ответственность»? Хорошо, под мою ответственность. Нашла повод для скандала! — рассердилась Соня

— Ребята, давайте не при детях. — Сеня примирительно похлопал обоих по плечам. Дети, стоящие кружком, озадаченно переглядывались. — Если что, я найду Зинаиде хоть десять отличных коробок.

— Тогда я пошла за коробкой, — и, не дождавшись ответа, потопал Нина к кухне.

— Я с Павленко , — послышалось сзади, и вскоре Нину настигла недовольная Соня.

Включив непонятно откуда взявшийся фонарик, она осветила Нине путь, хотя ночь была лунной и электрического света не требовалось.

—  с тобой-то что не так? — спросила Соня сердито.

— Вот только не надо срывать злость на мне, — буркнула Нина. — Всё со мной нормально.

— Нет-нет, я не собиралась срываться. Если это так прозвучало, то извини. Но… Нин, мне кажется, что ты меня избегаешь.

— Да нет, я просто устала.

— Нина, ну не обманывай меня. — В ее голосе прозвучала досада. — Я вижу, что что-то не так. Ты обиделась? Почему? Я что-то не то сказала? Или что-то не так сделала? — Соня быстро опередила девушку и преградила ей путь. Она смотрела на её с высока и прям в глаза.  — Неужели это до сих пор из-за журналов?

— Да нет, просто…

— Ну что ты заладила «просто-просто»! Говори прямо, что не так?

— Всё нормально. У меня настроение с самого утра плохое, не хотела тебе портить.

— И всё равно испортила.

— Чем это?

— Тем, что избегаешь меня. Я ведь беспокоюсь…

— Чего-чего, беспокоишься? — опешила , но в груди почему-то потеплело. — За меня?

— Ты же моя подруга – Соня ей подмигнула – конечно, я за тебя беспокоюсь, и волнуюсь, и… — Соня замялась и опустила взгляд. Поджала губу, потом прокашлялась и произнесла осторожно: — Давай так. Если на самом деле что-то случилось, обязательно скажи мне, я всё-таки… не чужая. А еще — вожатая. Я помогу. Хорошо?

— Хорошо. Но я правда всего лишь устала. Всё в порядке, Соф, — но Нина не ее, а скорее сама себя убеждала в этом.

— Договорились. Завтра, пока все спят, мы собираемся сходить на рыбалку. Хочешь с нами? Или устала? Придётся вставать в пять утра.

— Ох, в пять утра — это караул… Если я не высплюсь, буду целый день злая, сонная и вообще сама не своя.

— Ты и так сама не своя, — пробормотала Соня, когда они, найдя коробку, повернули с ней к костру. — И я из-за тебя — тоже! Мне когда лёша сказал, что ты еще вчера отказалась идти в штаб, я подумала, что обидела тебя, и вот — весь день всё из рук валится, места себе не нахожу.

На такие слова Нина просто не могла отреагировать равнодушно. Соня без нее сама не своя? Места не находит, всё из рук валится? Значит, Нинель нужна ей. Как приятно было чувствовать себя нужным. Тревоги о том, что случилось на зарядке, отошли на второй план, захотелось, чтобы всё вернулось на свои места.

— Хорошо. Ладно. Встану.

— Только у Олеси не забудь отпроситься.

— Конечно. Ты ей, если что, подтверди, что я с тобой. Где встретимся?

— Я сама тебя разбужу.

***
Нина была уверена, что проснуться в пять утра выше ее сил. Она, конечно, заставит себя, но это будет не пробуждение, а воскрешение. Она и в обычные дни просыпалась ой как неохотно, а тут ещё и после такого напряженного дня… Но ее опасения остались всего лишь опасениями.

Стоило забраться в палатку, как усталость дала о себе знать — она уснула сразу же, как уткнулась носом в подушку. Но сон был тревожный — и тут мысли о Сони не оставили ее в покое. Соня всю ночь повязывала ей галстук, постоянно путаясь в узлах, а потом касался ее шеи. Под несмелыми прикосновениями Сониных пальцев Нинина кожа покрывалась мурашками. А за ней уже в реальности всё Нинино тело покрылось ими, и она проснулась резко, в панике.

Открыла глаза, села, тяжело дыша, попыталась сообразить, где находится и сколько сейчас времени. Вокруг стояла кромешная темнота и полная тишина, только ветер снаружи шумел, шелестя листвой в кронах деревьев.

Тихо и осторожно, стараясь не разбудить девочек , Нина вылезла из палатки и первым делом в свете луны посмотрела на часы — 4:07. Нина вздохнула. Можно было поспать ещё, но сна не было ни в одном глазу.

Небо начинало еле-еле светлеть. Нина прикинула — рассветет только минут через тридцать, но уже виднелось первое слабое зарево и далекие солнечные блики нового дня.

Делать было нечего, и Нина отправилась искать, где умыться. Нашла самодельный умывальник, висящий на дереве возле полевой кухни, плеснула в лицо воды. По телу пробежала дрожь, а на Нинку напало желание вернуться в палатку, закутаться в спальник и никуда не идти.

«Какая рыбалка, какая речка? На улице натуральный дубак!»

И она побрела к палаткам, но не к своей. Решила найти Соню. Хорошо, что они с ребятами разбили свой лагерь поодаль от основной команды — иначе бы Нинка , заглядывая в окна-сеточки, часа два искала нужную палатку в потёмках.

Три палатки пятого отряда стояли треугольником, выходами друг к другу. Нина заглянул в каждую по очереди. В одной спали девчонки, в двух других — мальчишки. И Соню  сразу не узнала— та лежала, завернувшись в спальник по самый нос. Рядом с ней похрапывала Катька, посапывала Пчёлкина и посвистывала носом Каринка.

Осторожно переступив через малышей, Нина подобралась к Соне и села на колени рядом. Растрёпанная спящая Соня выглядела смешно и как никогда глупо: видимо, читала перед сном тетрадь — она лежала на груди, а рядом валялся включенный фонарик, — да так и уснула. Нина не смогла сдержаться — как можно тише хихикнула в кулак, стараясь не разбудить. Но всё равно разбудила.

— Я проспала?!

— Наоборот, ещё десять минут до подъёма.

–Ну тогда вообще прекрасно – Соня резко завалила Нину с собой обратно. Нина засмеялась, а Кульгавая лишь закрыла ей рот.

— Ты чего проснулась так рано? — спросила шёпотом.

— Да и сама не знаю. Так получилось.

— Ладно, уже всё равно половина пятого, надо ребят будить. Разбудишь? Я пока умоюсь схожу.