Неправильно

Польщенная, довольная собой Нина принялась в подробностях рассказывать о происхождении своих любимых импортных вещей.

— Там, в Германии, ты знаешь, не только одежда обалденная.

— Да, знаю, и техника тоже, и машины. Как-то в журнале я видела такой мотоцикл!.. — Соня округлила глаза.

— В журнале… Да, журналы там такие, каких в России никогда не будет.

— Во даёшь! Я ей про мотоцикл, а она про журналы. Не очень-то на тебя похоже.

— Ты просто не видела их и не знаешь, о чём говоришь. Там тако-о-ое! — Нина заговорщицки подняла и опустила брови.

— Ну что, что?

— Не скажу.

— Павленко! Что за детский сад вторая группа? Говори.

— Ну, хорошо, скажу, но по секрету, ладно?

— Честное молодёжное.

Нина с прищуром посмотрела на неё:

— Могила?

— Могила.

— Весной к нам дядя приезжал, всякого навёз: шмотки, естественно, маме косметику, папе там кое-что и журналы. Ну, обычные журналы, только на немецком, с одеждой и всяким в дом. Ну и вот. Вечером меня отправили спать, а сами закрылись на кухне. Мама быстро ушла, и дядя остался с отцом вдвоём. Моя комната как раз ближняя к кухне, там хорошо разговоры слышно… А тут они уже того, датые, заговорили совсем громко, так что я каждое слово разобрала. В общем, лежала я, слушала. Оказалось, что дядя и отцу журналов привёз, только, кхм… других. А потом, когда осталась дома одна, я эти журналы нашла.

— И о чём там пишут? Про пропаганду что-то? Тогда такие журналы держать дома опасно.

— Да нет же! Я немецкий пока не так хорошо знаю, чтобы читать бегло. Да и текста там совсем не было, одни картинки. Фотографии. — Нина наклонилась к Соне так близко, почти касаясь губами уха, её голос опустился до шёпота. — Женщин!

— А-а-а..Ну да, знаю, что есть такие журналы… — Кульгавая отсела от Нины на расстояние вытянутой руки, но не тут-то было — Нинель почти прижалась к ней и захрипела в самое ухо:

— Они там с мужчинами… Ты понимаешь, с мужиками! Они там…

— Нин, не надо, я поняла, — Соня снова отсела.

— Представляешь! — произнёсла Нина восторженным шёпотом.

— Представляю. Давай закроем тему? Это не для лагеря всё-таки.

— Неужели тебе неинтересно? — расстроилась Нина.

— Если скажу, что совсем не интересно, то совру, но… это не зря запрещено, это очень, очень неприлично! — Софья поднялась и отошла на пару шагов.

— Слушай, там непонятное есть, Сонь. — Нина снова оживилась. — Я кое-что необычное видела… Вот ты старше и должна знать. Я одно хочу понять, взаправду ли там было сфотографировано или это, может, рисунок такой…

— Нин — Соня метнулась к ней и прошептала на ухо, — это называется «порнография»! Ты находишься в лагере, я вожатая, и вожатая сказала тебе — смотреть такое нельзя, это разврат!

— Так ты и не смотришь, и я не смотрю. Я просто рассказываю, что там. Объясни, это просто неправильно, или невозможно, или, может быть, это ненастоящее?

— Чёрт возьми, Павленко!

— Ну Сонь… ты мне друг или как?

— Друг, конечно,

— Тогда скажи… Есть вот как обычно — тут всё ясно.  Но там на нескольких фотографиях показывали, как он её не туда… понимаешь, а в то место… ну, на котором сидят!

— В стул? — Соня вроде бы пошутила, но лицо ее было не просто серьёзным, а злым.

— Ну перестань! Я только узнать хочу, так делать вообще возможно или нет?

— «Перестань»? — ядовито передразнила ей Кульгавая . — Нин, ты перегибаешь палку. Всё, закрываем тему! Ещё слово, и я уйду, и будет Олежка «плизывать к больбе с влагом», и я скажу ему, что всё из-за тебя!

Разговор прервался горном, оповещающим, что тихий час кончился.

***

На полднике, вполуха слушая возбуждённую болтовню о предстоящей Зарнице, Нина маялась всего одним делом — жалела о том, что стала спрашивать Соню о таком. Соня даже не смотрела в её сторону, а если ее взгляд случайно падал на Нинин угол столовой, выражение лица сменялось с серьёзного на брезгливое. Или Нине казалось? Всё ей что-то да кажется — например, что они с Соней стали настоящими, действительно близкими друзьями. Но теперь ее реакция, лёд в обычно тёплом голосе доказали, что между ними могло быть всё что угодно, только не дружба. Странная тоска охватила Нину. Они вроде бы не ссорились даже. Так, повздорили, какая ерунда. Ерунда, а Нине больно и стыдно теперь.

«Почему я спрашивала об этом именно ее? Для чего?  А ещё говорит, что друг! Ага, как же! Врушка она, а не друг! Друзья так уж точно не поступают!»

На площадке у эстрады как всегда было людно. Девчонки из второго отряда чертили мелками на асфальте какую-то карту, рыжий ушастый мальчишка крутился возле них, что-то им советовал и подсовывал мелки.

— Что это вы делаете?

— Как что? К Зарнице готовимся. Вот, рисуем карту для главного штаба. Олеся так здорово придумала — в главном штабе будет своя разведка, и мы на карте будем разведданные отмечать, где какой отряд.

— Так дискотека же сегодня вечером, карту затопчут.

— Это ничего, завтра просто обведём. Так ведь быстрее, чем с нуля рисовать, — затараторил Лёшка. — А ты не хочешь к нам в разведчики?

— Не хочу.

— Павленко, ну ты всё-таки подумай.

— Леш, никто меня в главный штаб не возьмёт, я со своими буду. Ты давай, это… иди, занимайся своими делами…

— Почему не возьмут? Возьмут, если попросишься. Попросись, Нин! У тебя вон какие ноги длинные, ты бегаешь быстро…

Может, зря отказалась от разведки? Бегала бы завтра по полю, нашла бы повод остаться с Сонькой. Она ведь опять будет нервничать, что какие-нибудь пухляки Сашки скатятся в траншею, поломают и ноги, и руки, и саму траншею. Конечно, вторая вожатая не оставит Соню в одиночестве, но совершенно точно, что Нина тоже будет ей нужна, это совершенно точно, совершенно!

Да больно надо! — запротестовала Нинкина гордость. — Бегаешь вокруг неё, суетишься, как лёшка, а ей всё равно. Я ведь не ради себя с этими дурацкими страшилками и театром старалась, а она только фыркает и поучает. Вот и обойдётся! Никуда больше не пойду. Ни-ку-да! Тем более на репетицию. Нечего было так зыркать, пусть теперь сама возится со своим дурацким спектаклем, а я никуда не пойду!» — и не пошла. Развернулась на крыльце и дала дёру обратно через танцплощадку к теннисным кортам, где по расписанию собирался играть первый отряд.

***
Кортов было целых два, плюс столы для настольного тенниса. Первый отряд во главе с Олесей присутствовал почти в полном составе — кроме Вики и девочек. Кто-то играл в бадминтон, кто-то болел, а кто-то просто околачивался в обтянутой сеткой-рабицей коробке корта. Нина любила, навалившись спиной на сетку, качаться на проволочных ромбах и смотреть, как играют другие. Но сегодня она не планировала болеть, она планировала всех победить и выместить всю злобу на воланчиках.

Завидев её издалека, Ванька и Миха синхронно замахали руками, приглашая к себе в команду. Она - то была игроком хоть куда, а вот эти двое ни разыгрывать, ни отбивать толком не могли, в их команду шёл только тот, кто любил проигрывать. Нинка не любила, но и к другим ребятам проситься не стала, молча схватила ракетку и сделала подачу. Воланчик порхнул к соперникам и стукнул Олеське по лбу.

— Извините! — выкрикнула Нина.

Вожатая прекратила беспричинно делать из неё виноватую и крайнюю, и в итоге между Ниной и Олесей Владимировной воцарился хрупкий и неловкий, но мир. Чего нельзя было сказать о её отношениях с Кульгавой.

Едва Нина припоминала об этом, как в воображении тут же всплывала и расцветала всеми красками та отвратительная сцена в театре — Олеськино белое лицо, дрожащие руки, слёзы ярости в глазах и зло сощуренная Соня напротив. «Ох, не простит ему Олеся , такое точно не простит…» — посочувствовала Павленко,  тут же досадливо сплюнув — опять она вспомнила о Соне!

Она везде, даже там, где её быть не может. Сейчас Соня точно занималась с актёрами в кинозале, а Нине казалось, будто вон за теми кустами мелькнула её фигура.

Игра продолжилась. Павленко махала ракеткой так, будто собиралась не воланы отбивать, а порубить на щепки солнечные лучи. Лучи остались в целости и сохранности, но мошкары, всклокоченная и потная, она поубивала прилично.

Их команда вела счёт. Ванька и Миха почти всю игру простояли на месте, Нинка же скакала как угорелая и, прежде чем отправить волан в победный полёт — можно снова Олесе в лоб, — она обернулась и снова среди кустов увидела Соню.

Теперь это точно была она. Задумчивая, с робкой улыбкой на губах, Кульгавая приблизилась к коробке корта, но, остановившись в метре от входа, не решилась зайти внутрь. Вместо того, шагнув Нине за спину, замерла за сеткой, просунув пальцы между металлическими ромбиками.

— Нин, ты почему не пришла? — спросила она негромко, но Нинка расслышала.

Не глядя, она отбила воланчик и вплотную приблизилась к сетке, с вызовом посмотрела ей в глаза.

— У меня всё равно нет роли, что мне там делать?

— Как это — что делать? — Соня грустно посмотрел на нее, но, качнув головой, собралась и объяснила привычным «вожатским» тоном: — Ольга Леонидовна велела — есть у тебя роль или нет, ты должна приходить на каждую репетицию. Ты мне помогаешь, а я за тебя отчитываюсь.

— Ну и отчитывайся, я-то тут при чём?

— Уже домой захотелось? Тебя ведь и глазом не моргнут — выгонят.

— За что меня выгонять? Я играю со своим отрядом и, кстати, со своей вожатой. Олеся тут как тут, она подтвердит.

В ожидании ответа, которого так и не последовало, Нинка постучала ракеткой о мысок кроссовки, оглянулся по сторонам и потопал к лавке взять стаканчик кипячёной воды. Соня отправилась следом за ней.

— Ты обиделась на меня, — утверждая сказала вожатая

— Вот ещё! — фыркнула. — Не обиделась. Просто поняла, что с тобой можно говорить далеко не обо всём.

— Это неправда! Говори, о чём хочешь!

— Ага, конечно.

— Ну чего ты? Я… знаешь что, Нин? — Соня задумчиво провела ладонью по сетке — та тихонько звякнула. — Я ведь тоже видела такие журналы.

— Да ну? И откуда они у тебя?

— А у меня все есть

— Все?

— Да.

— Да ну, быть не может!

— Очень даже может.

Дальше Соня начала рассказывать о своём университете.

— Не сказать, что легко, главное — интересно. Я почти каждый день в общежитие к ребятам забегаю, они такие весёлые посиделки устраивают.

— Чай пьёте?

— На посиделках есть всё,

— И разврат?

— Что ты, мы же пример молодёжи! — Соня взглянула строго, но тут же улыбнулась: — Да ладно, я шучу. Всё есть: преферанс, девушки, портвейн, табак.

— Погоди, какой ещё портвейн? У вас и алкоголь есть? Где  вы его берете? Вы же бедные студенты

— Это я его так называю — «портвейн», — Соня принялась объяснять. — Мой одногруппник возит. Он живёт в деревне в области, там у него варят отличный самогон. По вкусу кому-то коньяк напоминает, мне — портвейн. Быстрей бы этот сухой закон кончился. Страшно за Мишку, рискует всё-таки. Спалят в общаге.. Считай конец.

В этом диалоге потерялась Нинина обида. Она забыла о ней так быстро, будто ни её, ни разлада, ни даже повода ссориться никогда не было. Будто они, откровенные как всегда, сейчас говорили о том же, о чём всегда, и вели себя, и выглядели при этом обычно: Нина — растрёпанная и заинтересованная, Софья — аккуратная и чуть надменная. Было только одно отличие: высокая, почти до самого неба сетка, натянутая между ними.

— Пойдём на репетицию, Нин? После неё расскажу всё, что захочешь, — предложил Соня. — Только Олесе сообщи, что уходишь со мной.

— То есть ты так вот всех там бросила и пошла искать меня? — поинтересовалась она, когда свернули с главной площади к танцплощадке.

— Я Вику оставила за главную. Она, конечно, молодец, но не сможет провести репетицию, а поработать сегодня надо усердно. Завтра занятий не будет.

— Точно. Завтра же Зарница,

Ведь это значило, что сегодня из-за приготовлений к игре им не удастся побыть вдвоём: после репетиции Нинель будет занята пришиванием погон, а на вечер у первого отряда запланирован смотр строя и песни. А завтра все работники и отдыхающие лагеря с раннего утра до самой ночи будут всецело поглощены масштабной игрой. Всё-таки зря Нина не отправилась разведчиком в штаб.