Неправильно

Карусели у детских корпусов стали негласным местом встречи. Нина приходила сюда после обеда, или сбегая с тихого часа, или по вечерам перед дискотекой, а спустя некоторое время здесь появлялась и Соня. Нинке нравилось сидеть на карусели, раскачиваясь, смотреть в пустоту перед собой и думать о всяком. Нравилось, когда Кульгавая усаживалась возле ее и так же молча смотрела вдаль. В том, чтобы сидеть вот так, рядом, наблюдать за ребятами и слушать их крики, было что-то одновременно и особенное, и необычное, и простое, и родное.

Но больше всего ей нравились последние несколько вечеров, когда после репетиций, сдав пятый отряд на поруки Олесе, чтобы та возилась с ними до отбоя, Соня с Нинкой придумывали страшилки для детворы. Однажды даже пропустили время отбоя, когда пришла пора идти рассказывать эти самые страшилки.

Закончилась первая неделя в лагере, о чём возвестила голосом Митьки утренняя радиопередача, будто дети сами об этом не знали.

— Откуда у тебя этот шрам?

На площадке царил покой: у всего лагеря был тихий час. Нина с него, как обычно, сбежала, на что ответственная вожатая лишь напомнила, чтобы Нинка, только завидев кого-нибудь на тропинке, ведущей к корпусам, сигала в кусты. Дело было в том, что иногда вожатых проверяли, чтобы не оставляли детей одних. Но Соню уличать было не в чем, они с Олесей подменялись, в отряде на тихих часах дежурила она, а во время дискотеки — она. Так было и сейчас.

Нина инстинктивно дотронулась до подбородка и нащупала подушечками пальцев старый рубец под нижней губой.

— Да это как-то раз хулиганы ко мне пристали. Их было трое, между прочим, а я одна! Вот и… — она запнулась, Нина всем рассказывала этот вариант истории появления своего шрама. В ней она была храброй малой, которая ценой собственной разбитой в кровь губы отбилась от задир на улице. Но почему-то Кульгавой хотелось рассказать правду. — Знаешь, на самом деле я грохнулась с качелей, когда мне было одиннадцать. Раскачалась очень высоко, хотела повыделываться перед соседскими девчонками, они гуляли тогда недалеко, отпустила руки и… В общем, красиво кувыркнулась через себя, вылетела с качелей, прочесала носом пару метров земли и врезалась лицом в песочницу. Расшиб губу так сильно, что минут пятнадцать не могли остановить кровь. Бате даже швы пришлось наложить! Вот так.

— Зато у тебя есть память о коротком свободном полёте. Карлсон.

Нина не смогла сдержать улыбки: «Странная эта Соня всё-таки, слишком уж добрая и понимающая».

— Карлсон у нас Саня. А я…

— Гагарин?

— Максимум Чкалов. Я ведь не так далеко улетела. Ну? Раз я поделилась с тобой своим секретом, то давай и ты делись!

— Ладно, спрашивай.

— Почему ты на самом деле пошла в вожатые? Видно ведь, что не очень любишь заниматься детьми.

— Хм… Это хороший способ приобрести полезный опыт и — Нина, не спорь.. получить характеристику для уника.

Нина фыркнула. Неделю назад, на первой линейке, она бы поверила, что идеальной Соне — всей из себя правильной  — ничего, кроме хорошего имени, и не нужно, но теперь…

— Опять двадцать пять — характеристика! А если по правде, неужели это всё? Только хорошая репутация?

— Ну… не совсем. Если честно, то я всегда была очень застенчивой, мне довольно сложно сходиться с людьми, общаться, дружить. А дети… У меня мама работает воспитателем в детском садике, она и посоветовала пойти вожатым. Сказала, что, если я хочу научиться находить общий язык с людьми, лучше начинать с детей — они раскрепощают.  На самом деле толку больше от тебя. В смысле, ты лучше находишь с ними общий язык.

— Это наша общая заслуга, — сказала она — Я ведь тоже не люблю возиться с мелкими, то есть не умею. Но чтобы помочь тебе, вот… Кстати, вспомнила! Вчера после ужина топала в отряд и увидел Олежку. Сидит у площади один, плачет, я подхожу, спрашиваю, что случилось. Его, оказывается, всё это время ребята дразнили из-за картавости, а теперь, когда у него почти что главная роль, подтрунивать стали, мол, он не справится. Бедняга и так стесняется, а тут ещё от ребят слышит всякое, вроде «Как же ты собираешься выступать, если так ужасно картавишь!».

— Прямо так и сказали? Кто?

— Не знаю, кто. Я и так-то Олежку понимаю через слово, а тут он хныкал, я половины не разобрал. В общем, Сонь, я подумала, а правда, он же очень плохо выговаривает все эти слова, типа «партизаны», «борьба» и прочее…

Девочки обсуждали всех ещё минут 20.

***
И уже следующим утром на планёрке Соне пришлось просить у Ольги Леонидовны разрешение забирать Нину с тихого часа. А получить его оказалось ой как непросто.

— Ты представляешь, Нин, полчаса этот вопрос обсуждали всем вожатским составом, еле уговорила. Ольга Леонидовна согласилась не сразу, но, вообще-то, было видно, что она не особенно против — когда она против, гром гремит в ясном небе, — но спросила мнение старшего вожатого и для проформы остальных. Они покивали, мол, тоже согласны. Правда Олеся ерунду начала нести, но это мне на зло.

Соня и Нинель решили поменять в спектакле текс для Олежки. Убрать слова, которые он не выговаривает. По этому и нужен отгул от тихого часа. Хотя на самом деле девочки просто хотели больше времени проводить вместе.

Соня до сих пор не могла с Олесей помириться. Ещё пару дней назад они поссорились из-за мелочи в отряде. Она несколько раз пыталась извиниться, но Олеся, не давая ей досказать, заканчивала разговор. Кульгавая расстраивалась и не раз грустно признавалась Нине, что разлад с Олесей её очень волнует. А на планёрке, что бы там ни говорила Олеся , Ольга Леонидовна оказалась более чуткой к проблеме Олежи и всё-таки дала разрешение Соне.

— Правда?! Можно официально не спать?! — Нина не могла поверить.

Они как обычно сидели на детской площадке.Нина от радости ударила ногой по земле и закружила карусель. Пушинки одуванчиков до того момента парили над землёй, лишь изредка поднимались выше колена и лезли в нос. Теперь, растревоженные ветром, они заметались по воздуху бешеным роем.

Разом, будто по команде, девушки ударили ногами в землю и остановились. Пушинка попала Павленко в горло, она закашлялась и, ослеплённая выступившими слезами, глупо хлопая глазами, заозиралась вокруг и поразилась красоте этого места. Она будто впервые его увидела. На земле белыми поломанными зонтиками кружили и лениво оседали на траву одуванчики. Зонтики на земле, и в небе тоже парили зонтики — неподалёку от лагеря был аэродром. Над «Ласточкой» каждый день пролетали белые самолёты, из них прыгали белые десантники, раскрывали белые парашюты и опускались вниз, учились приземляться. Смотрелось это нереально красиво. И как Нина не замечала этого раньше?

Приглядевшись, она поняла, что в этом месте красиво всё и Соня очень красива. Особенно сегодня, сейчас, когда сообщила эту прекрасную новость и вдруг, радостная, растрёпанная и румяная, засмеялась так заразительно, что и Нина захохотала. Она никогда не видела Кульгавую такой счастливой. Нинель, наверное, и сама никогда не была так безотчётно счастлива — ей разрешили уходить с тихого часа, а это значит, что теперь они могут быть вместе сколько угодно времени. И с тех пор каждую свободную минуту они тратили на переписывание сценария — нужно было поскорее его закончить и отдать учить Олежке.

Почти целый день выпал из-за той самой девочки из пятого отряда, которая страшно хотела к родителям. Времени было жалко, но Нина старалась отнестись к её проблеме с пониманием. Как-никак, ей самой в первую свою смену очень сильно не понравилось в лагере. Павленко искренне не понимала, что она тут делает и за что её сюда отправили, думала, что в наказание, и тоже рыдала, поменяв мнение о лагере на диаметрально противоположное только под конец смены. А у Сониной девочки случилась такая истерика, что её пришлось успокаивать обоим вожатым, педагогу Олесе и медсестре. А к вечеру Соня вымоталась так сильно, что Нина отпустила её вместо посиделки спать.

Второй выпавший день был родительским. Вдвойне обидно то, что прошёл он сумбурно и быстро. А ведь Нинель, сказать по правде, ждала его не меньше, чем все остальные ребята. Вот вроде бы мама только обняла, как уже начался отрядный концерт. Только погуляли по лагерю, как уже обед. Только поиграли в ручеёк, как опять покормили. Только мама в команде с другими мамами затеяла соревнование по прыжкам в резиночки — взрослые против девчат, как уже пришла пора прощаться.

Всем, и взрослым, и детям, казалось, что они и парой слов не успели перекинуться с родными, Нина не исключение, только про театр рассказала. Хотелось поделиться радостью, что она познакомилась с замечательной девушкой Софьей и подружилась так крепко, что теперь не знала, как без неё и дня прожить. Мама бы, наверное, обрадовалась такой новости — наконец дочь одумалась, общается не с какой-нибудь шпаной, а с настоящей правильной девочкой. Но Нина раскрыла рот и смутилась, не зная, как правильно передать свои чувства и как вообще охарактеризовать их.

А что ещё говорить маме? Кормят сытно, но не очень вкусно? Будто она сама не знает, как и что бывает в лагере.

К вечеру вымоталась теперь она. Нина, конечно, спать не пошла, но корпеть над сценарием ни желания, ни сил не было. И они с Соней просто сидели на каруселях и болтали о всякой всячине.

Зато за проведённое вместе время они успели подружиться по-настоящему и иногда даже делились друг с другом личным. Но чаще они не болтали, а раскладывали тетради и бумажки на колени, склонялись над ними и начинали мозговой штурм. По крайней мере, пытались его начать.

— Так… «борьба», «борьба»… — Соня задумчиво грызла ручку, проговаривая каждый звук и как бы смакуя «р», — «бор-р-рьба»…

— Бой, битва, — Нина выдала пару синонимов и подавила чудовищный зевок.

Сегодня они засиделись. Солнце палило особенно сильно, Кульгавая пряталась в тени растущей рядом с каруселью черёмухи и не высовывала оттуда своего — в чём Нина убеждалась раз от раза, — красивого носа. Сама же Ника весь день не снимала любимой импортной красной кепки. Её лоб вспотел, застёжка больно давила на затылок, но Нина стойко терпела неудобства, боясь даже в тени получить солнечный удар.

Несмотря на жару, работа спорилась: за этот тихий час они сделали больше, чем за два предыдущих дня вместе взятых. Но оставалось ещё много. Нина устала, шея и руки затекли — полчаса просидела, почти не шевелясь. Но она не жаловалась: это дело казалось ей куда более важным, чем какие-то страшилки. Хрустнув шеей, она встал с каруселей и зашагала вокруг них, разминая затёкшую спину.

— Да, «бой» — хорошо, — бормотала Соня, не отрывая взгляда от тетради. — «С врагом»…

— Бой с врагом, битва с недругом, неприятелем… Как-то по-дурацки звучит.

— И всё с «р», — согласилась Соня.

— Захватчик! — осенило Нину, она остановилась, значительно подняв палец вверх.

— Точно! — Кульгавая выглянула из-за бумаг, сверкнула очками и улыбнулась. — А… нет, подожди. В соседнем предложении «захватчик», и оттуда его нельзя убирать.

— Как это нельзя? А ну, дай посмотрю. — Нина плюхнулась на сиденье рядом с ней и выхватила тетрадку.

Соня пододвинулась к ней и попыталась заглянуть в листы. Достала ручку, хотела ткнуть ею в текст. Но Нина, не подумавши, оттолкнулась ногой, и карусель закружилась. Соню качнуло, она повалилась на Нину так резко, что жёсткий козырёк красной кепки больно ткнул Соню в лоб.

Листы медленно повалились на землю и разлетелись на лёгком ветру. Провожая их взглядом, вожатая посмотрела на свои ноги и покраснела.

— Ой, — прошептала она. Лишь бросив взгляд вниз, Кульгавая поняла, что уже почти минуту держится за Нинину коленку, и резко убрала руку.

— извини. — Нине почему-то тоже стало неловко. Она смущённо кашлянула и как бы между делом перевернула кепку козырьком назад.

— Как странно ты её носишь. — Это замечание, как и деланно бодрый тон Сони, показалось глупым.

— Я и не ношу. Ну, то есть ношу, но сегодня жарко, а сейчас пришлось, чтобы ты… ну чтобы не стукнуться… ну… — она совсем замялася, а потом резко сменила тему: — А что, не нравится?

— Да нет, тебе хорошо. Чёлка так смешно торчит. Вообще, клёвая кепка! И джинса у тебя тоже клёвая, и поло. Я помню, ты так потрясно оделась на дискотеку… На которую так и не пошла.

— Ну да, это всё импортное. — Ника аж загордилась собой — она никогда и не сомневалась, что шмотки у неё отличные.

— Где это богатство достала?

— У меня родственники живут в Германии, оттуда привозят. А вот кепка, кстати, не немецкая, а вообще американская.

— Клёво! — воскликнула Соня.