Дочь мента

***

Рома слегка опешил, взглянув на Рябову, за закрытыми шторками душа что-то тихо напевающую себе под нос. Он не видел саму девушку, лишь силуэт, такой тонкий и такой изящный, медленные движения ее рук по коже были словно танец, такой интимный, такой свой. Хотелось с силой отдернуть шторку, увидеть смущенный взгляд девушки и взять ее прямо там, в полуосвещенной комнате под кипящей водой. Он словно вечность стоял на одном месте, не мог пошевелиться, а затем заметил, как за ним наблюдали двое карих и дерзких глаз. Словно по призыву он сел перед ванной, ожидая каких-то действий от Татьяны. Рябова медленно достала свою руку, обжигая мокрыми прикосновениями шею Пятифана.

Парню в моменте было страшно даже пошевелиться. Ее руки были словно везде: проводили по паху, торсу, плечам, останавливаясь на затылке, за который та сильно притянула к себе. Немного приоткрывая губы, девушка с некой игривостью позволяла двигаться дальше Роме. Страстное сплетение губ, капающая на них горячая вода, поцелуя словно не хватало, и девушка слабо потянула на себя Пятифана. Вся одежда намокла, словно хотелось слиться в одно с ней. «Она, она, она», — все вертелось в его голове.

Нагое хрупкое тело под ним, насквозь промокшие волосы, что Ромы, что Тани, поцелуй не прекращался, а дышать казалось таким лишним.

Захлебываясь в собственной страсти, эти двое лишь углубляли поцелуй. Рома скользнул своей рукой с шеи девушки к ее талии, затем — к бедрам, заворачивая к внутренней стороне. Вздохи, что терялись среди шумящей воды, стали громче. Рябова изогнулась в спине, пальцы парня провели между ног, слегка надавливая, затем выполняя ритмичные круговые движения.

Девушка немного приподнялась, облокачиваясь на бортик ванной, и вот, рука слегка скользит вперед, и такой громкий стон, скорее болезненный, чем сексуальный, но Рябова отчаянно продолжала поцелуй. Пальцы парня застыли, он боялся сделать лишнее движение, а после и само хрупкое девичье тело подалось навстречу ему.

Легкие и ритмичные толчки, Татьяна выгибалась. «Девственница», подумал он, пряча за губами подруги улыбку. Резкий рывок девушки вперед, и вот уже Пятифан, полностью промокший, оказался под ней.

Просто смотреть на нее — мокрые волосы, светящиеся страстью карие глаза, густые ресницы, опухшие от поцелуев мягкие и пухлые губы — но в моменте лицо девушки размылось водой. Пятифан прижался уже к ледяной стене, руки, такие родные и горячие, стали ледяными и тряпочными.

Безликая, холодная, нагая: вот такая любимая девушка сейчас предстала перед ним. Опустив глаза, он понял, что находится не в воде, а в густой, тошнотворно пахнущей крови. Тусклый свет комнаты превратился в яркий и оранжевый. Зрачки сузились, а руки у юноши затряслись, в них расплывался силуэт Тани. Он растворялся в льющейся ледяной воде. Шокированный Пятифан бегло оглядывал окружение, но все словно слилось воедино. Мертвая, мертвая Таня! Ледяная, ледяная керамика ванны, опавшая плитка, пожар за окном. Слезы замазали столь ужасный пейзаж уже не комнаты, а камеры страхов. Истошный, полный страдания крик, дрожащее тело. Рому душило, словно большой и тяжелый валун прижимал парня. Страх даже пошевелиться, настолько сильный, что побег не казался выходом из этой тюрьмы, а в голове лишь одно:

— Мертвая, мертвая Таня!

Все руки в крови, нечто, представшее перед Пятифаном: поплывшее, обгорелое лицо, красное, мясистое, разорванное, сожженые волосы. Тряпичное тело. Гнойные волдыри, словно оттуда скоро вырвутся огромные личинки.

— Мертвая, мертвая, мертвая Таня! — твердил размытый голос, отскакивая от разрушившихся стен.

— Хватит! — во все горло прокричал парень, пытаясь спрятать себя от этого кошмара.

— Это ты ее убил, — абстрактный голос потихоньку превращался в человеческий, знакомый. — Это ты убил меня, Ромочка! — безобразное тело прижалось к рукам Пятифана, что закрывали глаза.

— Нет! Перестань, я хотел тебя спасти! — уже перешел на истерический рев такой казалось бы раньше мужественный голос. — Хватит!

***

— Хватит!

— Рома! — Антон тряс своего друга за плечо. — Проснись, блин, Рома!

— А?! — резко соскочив с места, Пятифан метался взглядом.

Все хорошо, никакой ванной, никакой мертвой Тани, лишь обеспокоенный полуслепой в темноте друг, висящий над ним и смотрящий прямо в заплаканные глаза бывшего хулигана.

— Тоха?! — Роме до сих пор не верилось, что это был обычный сон, ведь трясло и было страшно по сию минуту.

— Это просто кошмар... — Пятифан резко поднял свои глаза, призывая тем замолчать Антона.

Тень прошлого никак не хотела сходить с парней. Потускневшие глаза, что раньше блистали драгоценными камнями, померкли вследствие пожара. Парни несколько секунд глядели друг на друга, а затем, одновременно выдохнув, уселись по своим местам.

— Опять она? — неуверенно произнес Антон, всматриваясь в потолок, словно то могло погрузить его в прошлое.

Рома шмыгнул носом, а затем, тихо угукнув, отвернулся в противоположную сторону.

— Вот как, — Петров улыбнулся, увидев фигуру своего друга. — Ты слишком много себя жалеешь, не думал об этом? — растирая глаза, парень продолжил смотреть на спину товарища, а та на эти слова только вздрогнула. — Ну вот ты избил этого Леху, чего это дало-то, кроме разбитых костяшек на руке?

Стыдливо Рома спрятал руки в одеяло, продолжая игнорировать слова Петрова.

— Он ж сын милицейского, нажалуется еще, хотя... — Антон вспомнил тонкий шприц в руках Одуванчикова, — хотя вряд ли, просто я думаю, он что-то знает, а теперь из него мы информацию не вытянем, — тот тяжело вздохнул. — Тем, что ты меня игнорируешь, делаешь хуже сам себе, Рома, — парень перевернулся на спину. — Я любил Таню, ты любил ее, но истериками и кулаками ты не поможешь ей, сам подумай, — Петров знал, что это прозвучит слишком цинично и грубо, однако продолжил: — Я понимаю, что тебе больно, и ты сам пытаешься это скрыть как только можешь, просто сейчас не время расклеиваться, мы через два месяца уедем отсюда, а следствие ведет этот индюк зализанный, так что прекращай, возьми себя в руки, и завтра пойдем говорить с Лехой нормально!