Дочь мента

— Рома, — выкрикивал словно куда-то в лес Антон, спотыкаясь и быстро перебирая ногами по прелым иглам елей. — Пятифан! — облокотившись на ствол старого дерева, парень посмотрел на небо, словно задыхаясь, он молил друга, чтобы тот наконец остановился.

Бывший хулиган словно остолбенел. Пятифан рухнул на колени, под пальцами ломая ветки и сучья. Летний ветер решил взять минутку отдыха, уходя от компании далеко-далеко, позволяя старым одноклассникам остаться наедине.

Природа решила не развеивать рев молодого парня, что захлебывался в слезах, пачкая хорошенькую одежду.

Антон тяжело выдохнул, смахивая капельки только выступивших и скупых слезинок. Подходя, словно уклоняясь от нецензурной брани Ромы, Петров наконец осел перед ним.

Белобрысому парню уже осточертело бегать за нестабильным другом. Настолько сильно осточертел этот поселок, этот лес, эти слезы и истерики, что хотелось наконец куда-то убежать, исчезнуть, лишь бы этот кошмарный период закончился. Но он не мог, словно то было вовсе и не в его силах.

Он любил друзей, любил теплые и спокойные вечера, любил здешние закаты и тихие шорохи сочной листвы...

Он так ненавидел, но так любил все это, что сильные чувства пожирали друг друга с такой мощной силой, что по итогу оставалась лишь пустая пелена в мыслях.

Он вспомнил Таню, смотря в агонию, что отражалась в Ромкиных слезах. Петров не понимал, откуда вообще взялась вся эта одержимая любовь, казалось, они всегда были вместе, и ничего не переходило за грани дружбы, тем более Антон не понимал свиданий Пятифана и Полины.

Почему Рябова? Почему именно эта девушка? Почему именно та странная девчушка со скептическим лицом и родинками на лице?

— Почему она? — вырвалось с уст Петрова, на что тот резко поднял глаза на друга. — Я искренне не понимаю, откуда у тебя взялась эта... — он провел рукой, рассекая воздух поперек павшего тела, — ...одержимость? Не уверен, как можно выразиться в этом случае.

Рома поднял красные и яростные глаза на Петрова, казалось, сейчас тот резко соскочит и разобьет все лицо напуганного паренька перед ним.

Кулаки резко сжались и разжались, собирая еще больше земли и опавших игл. Волосы резким рывком откинулись назад, обнажая красивое лицо товарища Антона. Брови, слово не зная, какую им эмоцию нужно изобразить, просто подрагивали, а зеленые глаза, закатившись, уткнулись прямо во взгляд Петрова.

Пятифан странно улыбнулся, подаваясь вперед, почти впритык к лицу одноклассника, и дрожащим голосом начал:

— Почему Танюха? — он рассмеялся, так страшно, так истерически, что Антон хотел оттолкнуть его от себя и убежать куда подальше, — Тебе, сука, в развернутом формате сказать, Тоха? — Пятифан сглотнул и вытер слезы, оставляя чернильный, земляной след на красном лице. — Меня мало парила эта ментовская девка с самого ее переезда, — Рома прикрыл веки, вспоминая маленькую Рябову, ее взъерошенные волосы и карие, словно цвета крепкого виски, глаза, — мне было так же похуй на то, что она покрутила перед моим хлебалом пневматом, мне понравилось другое, мне нравилась ее слабость, — бывший хулиган снова испачкал свое лицо в попытках спрятать слезы, — когда она пыталась быть сильной, даже если это было просто глупо... Она для меня дом, ее голос, ее прикосновения, — в голове мелькал тот самый вечер после встречи Рябовой в замерзшем лесу:

«— Эй! — Таня медленно, с опаской, открыла глаза. На ресницах каплями колосились уже заледеневшие слезы, девочка даже забыла про то, что только что рыдала, кричала. — Танька! — кто-то истошно тряс ее за плечи, но Рябова была словно в отключке. Она ничего не понимала. В голове мелькали лишь картинки подвешенной на заржавевшем крюке девочки и Вовы, что был обезглавлен, а лицо изуродовано. В ушах звучали скрипы цепей, перебивая свист метели и чей-то голос. Татьяна подняла взгляд. — Это я, Танька! Танька, ты как?!»

Как парень провожал ее на встречу к Александре Петровне:

«Рома, быстро отреагировав, повел одноклассницу навстречу женщине. Ее голос отскакивал от стволов деревьев, что могло с легкостью запутать, но сейчас мальчишка был максимально сосредоточен. В голове у него было одно — Таня. Желание помочь, спасти, да, черт возьми, элементарно узнать, что же так напугало его подругу, хотя он уже потихоньку начинал догадываться, сам того не замечая.»

Как они ложились спать после детских слов о какой-то любви:

  «— Вытяни руку, — шепотом сказал Пятифан.

Девочка на секунду помедлила, сейчас она мысленно была счастлива, что Ромка не видит ее лица. Казалось, будто оно пылало жарким огнем. Но сейчас ей меньше всего хотелось быть одной, Таня медленно протянула тонкую ручку вниз. Грубые пальцы мальчика мельком коснулись юной кожи, по телу обоих прошла небольшая дрожь, после чего их ладони неожиданно нежно сплелись в крепкий узел.

Пока Рома держал Таню за руку, слегка поглаживая ее своим большим пальцем и будто передавая ей свое тепло, девочке становилось так спокойно. Настолько умиротворенное и безмятежное состояние быстро погрузило ребят в глубокий сон.»

Антон растерянно смотрел на друга, явно не понимая, как реагировать: он и не думал, что столько упустил из жизни лучшей подруги. Пока Пятифан наконец в последний раз издал горькое «Танька», Антон развернулся в обратную сторону, переводя дух, и в тени лесных кустарников и елей увидел чью-то длинную и черную фигуру. Рывком у него проскочили воспоминания о черном гараже, о пропаже детей и всяких ужасах после переезда Рябовой в Новосибирск.

Пульс бил настолько сильно, что уши заложило. Петров резко присел на корточки, закрывая ничего не понимающего Ромку.

— Ты чего? — Пятифан так резко успел взять себя в руки, что хотелось только завидовать его боевой готовности.

— Блять, — фигура пнула муравейник и облокотилась на дерево, судорожно ковыряясь у себя в рюкзаке.

Антон, поправив очки, узнал незнакомца и спокойно выдохнул, а затем повернулся к товарищу и тихо сказал:

— Это этот Леха, — закатил глаза Петров, вернув взгляд к Одуванчикову. — Что он делает?

Высокий парень, трясущимися руками еле вытащив коробочку, быстро взял в рот обратной стороной шприц, а в руках нарисовались ложка и какой-то странный коробок.

— Ширяется, — выдал Ромка, агрессивно разминая костяшки на кистях. — Пизда этому наркоману!