42 глава.
Пальцы дрожали.
Кэтрин схватила телефон, тут же набрала «мама».
Гудки.
— Возьми трубку... ну пожалуйста, возьми... — прошептала она, не отрывая взгляда от медвежонка.
Гудок.
Ещё один.
И тишина.
"Абонент не отвечает..."
— Да что за... — она стиснула зубы и тут же снова нажала вызов. Ещё. Ещё раз. И снова.
Ноль.
Мама не отвечала.
Кэтрин вскочила с пола.
Медвежонок — в руках. Сердце — в горле.
Она не помнила, как подбежала к двери, как её остановил охранник.
— Где машина? Мне нужно к маме. Сейчас же.
— Подождите, мы не можем просто...
— Или вы поедете со мной, или я пойду пешком. С охраной или без. Точка.
Охранник переглянулся с другим, кивнул.
— Поехали.
Кэтрин села в машину, держа медвежонка на коленях. Всё внутри будто сжималось.
Плохое предчувствие скребло изнутри.
— Только бы с ней всё было в порядке... — прошептала она.
Машина тянулась по улицам, как назло медленно, каждую пробку будто нарочно ставили на её пути.
Кэтрин сидела, вцепившись в ремень, будто это могло хоть как-то успокоить.
Медвежонок лежал рядом, и от одного взгляда на него внутри всё сжималось.
— Сколько можно ехать?! — сорвалась она, повернувшись к водителю. — Почему так долго?
— Пробки. Маршрут безопасный. Нам нужно немного потерпеть...
Она в отчаянии откинулась назад, сцепив руки на лице.
— Потерпеть... Просто хочу увидеть маму, убедиться, что всё в порядке...
Внутри закипало.
Словно жизнь упрямо играла против неё. Снова и снова. С тех пор как в её жизни появился Том — всё рушилось.
Спокойствие? Забота? Уверенность?
Всё, что было до него, теперь казалось детской сказкой, которую стерли с черновика.
"Я не просила эту жизнь," — думала она. — "Я не просила перестрелок, не просила креститься с мафией, не просила терять друзей. Мне просто хотелось жить. Ходить на занятия, есть мороженое, кататься на велосипеде... А теперь я даже не знаю, жива ли моя мать."
Губы задрожали.
Глаза снова наполнились.
Машина свернула, и через пару минут охранник сказал:
— Мы почти приехали.
Кэтрин села ровно, всматриваясь в окна.
И всё, чего она хотела — чтобы здание где мать работает стояло спокойно. Чтобы дверь открылась.
И чтобы мама сказала: "Ты чего, малышка? Всё хорошо."
Как только машина остановилась у здания, Кэтрин почти выскочила наружу.
Охранник попытался её задержать, но она оттолкнула его и шагнула вперёд.
У входа — суета.
Мигалки скорой, ленточки с надписью "Ограждённая зона", полицейские в бронежилетах, и журналисты с микрофонами.
— Нет... — прошептала Кэтрин, сделав ещё шаг.
Горло пересохло.
Охранник тихо что-то говорил ей на ухо, но она не слышала. Всё вокруг словно растеклось.
Ноги подкосились, сердце сжалось до боли.
Только одна мысль билась в голове:
«Только не она... Только не мама...»
Кэтрин метнулась к ближайшему полицейскому:
— Что случилось? Что здесь происходит?! — голос дрожал, но она старалась звучать уверенно.
Мужчина мельком взглянул на неё — и тут же отвернулся.
— Девочка, не мешай. Иди домой, тут не место детям.
— Я не ребёнок! — вспыхнула она. — Я... здесь работает моя мама!
Он нахмурился, но не ответил. Сзади подошёл другой — постарше, с усталым лицом.
— Уходи. Здесь произошло серьёзное преступление. Мы не можем тебе ничего сказать. Всё будет в новостях.
— Но... моя мама! Где она?! — крикнула Кэтрин, чувствуя, как что-то внутри медленно крошится.
— Я сказал — иди, — жёстко отрезал первый, — мелкая, не мешай взрослым работать.
Кэтрин осталась стоять. Один шаг назад. Потом ещё.
Слёзы подступали, но она не могла позволить себе заплакать. Не сейчас.
Если они не скажут — она сама всё узнает.
Она отошла от толпы. В ушах звенело, словно всё вокруг происходило не с ней. Голоса полицейских, щёлканье фотоаппаратов, далекие вопли репортёров — всё смешалось в гул, в котором она слышала только одно: «мама...»
Кэтрин трясущимися руками достала телефон и снова набрала её номер. Один гудок. Второй. Третий...
— Пожалуйста... — прошептала она.
Сброс.
Нет ответа.
Она набрала Дану, хотя понимала, что та вряд ли знает хоть что-то.
— Алло? — голос Даны звучал устало, но сразу насторожился. — Кэт? Что с тобой?
— На... на работе моей мамы... скорая... полиция... её не пускают... говорят — преступление... — Кэтрин говорила сбивчиво, слова путались, дыхание рвалось. — Я не знаю, где она... мне никто ничего не говорит...
— Я приеду. Жди меня там. Слышишь? Не уходи никуда. Я уже выезжаю.
Кэтрин кивнула, будто Дана могла её увидеть.
Она выключила экран телефона и медленно опустилась на бордюр у обочины.
Люди проходили мимо, шептались, указывали на здание, но никто не обращал внимания на худую девочку, сидящую, как брошенная, в летней пыли.
Только охранник с машины Тома мельком глянул на неё издалека.
Он не подошёл.
А где Том? — вдруг пронеслось в голове. Но она тут же оттолкнула эту мысль.
Сейчас не до него.
Только бы мама была жива. Только бы это был не её конец.
Она не может спокойно сидеть, сложа руки.
Кэтрин взглянула на охранника у машины — он всё ещё наблюдал за ней, хоть и старался делать вид, что нет. Прямо через парадный вход не пройти. Слишком много взрослых. Слишком много глаз. И её уже запомнили. Её снова просто прогонят.
Значит, через чёрный вход.
Она перевела взгляд на боковую сторону здания — знала, где там чёрный ход: они с мамой несколько раз заходили оттуда, когда приезжали вместе. Там был короткий коридор, дальше раздевалка и технические помещения.
Но охранник. Он заметит.
Если только...
Она выдохнула, поднялась и подошла к нему, опустив плечи, делая вид, что просто хочет поговорить:
— Скажите... я могу хотя бы посидеть в машине? Мне плохо...
Тот поморщился, явно хотел отказать, но её вид — заплаканные глаза, сбивчивое дыхание — заставил его немного сдаться:
— Садись. Только не рыпайся.
Она открыла заднюю дверь, села, но специально оставила её чуть приоткрытой.
Через минуту — резко выскользнула наружу с другой стороны, используя припаркованную машину как щит. Пригнулась, побежала вдоль здания. Тело дрожало от страха и возбуждения.
Не заметил, не заметил... — повторяла она мысленно.
Добралась до заднего двора, нашла знакомую железную дверь — черный вход.
Закрыто.
Но рядом — окно, чуть приоткрыто. Узкое, но она же худая...
Она подтянулась, содрала кожу с ладоней, влезла. Треск чего-то металлического. Удар локтем по батарее. Сердце выскочило из груди.
Но она была внутри.
Тусклый коридор. Лампы мигали. Воздух пах больничным спиртом и страхом.
Кэтрин застыла на секунду... а потом пошла вперёд.
Сначала всё было как в тумане.
Кэтрин шла медленно, словно ноги стали ватными, будто весь пол был залит липким сиропом. Воздух тянулся, вязкий, густой — пахло металлом, потом и жжёной пластмассой. Свет в коридоре мигал, как в старых фильмах ужасов, и каждый раз, когда он моргал — что-то в её груди будто замирало.
А потом она увидела кровь.
На полу.
На стенах.
На дверной ручке.
Целая дорожка, будто кто-то тащил тело... или полз сам.
— Что... что это... — прошептала она, зажимая рот рукой, чтобы не закричать.
Мимо пробежал санитар, лицо белое как стена, он что-то кричал, но она не расслышала. Врачи выкатывали носилки. На них — чьи-то тела, накрытые простынями. Из-под одного — свисала рука, женская, с тонкими пальцами и красным лаком. Лак был ободран. Словно она царапалась до крови.
Один. Второй. Третий.
— Сколько их?! — сжалась Кэтрин.
Вдоль коридора — разбитые лампы, выдранные из стен провода, следы борьбы. В кабинете у стены — выбитое окно. Что-то взорвалось? Или вломились?
Она не понимала. Только одно: мама была здесь... мама работает здесь... мама...
— Мама, где ты?!
Кэтрин сорвалась с места.
Бежала.
Пролетела один этаж. Второй. Кабинеты пустые, но всё в хаосе. В одном из них — телефон, трубка снята. На полу — окровавленная бейдж-карта: "Лилия Хартманн".
Её сердце сжалось в узел.
— Нет-нет-нет... — шептала она снова и снова, замирая перед каждым закутком. Заглядывала в лица людей, которых вели или выносили. Но мамы всё не было.
На третьем этаже — её остановили. Женщина в форме — возможно, следователь.
— Девочка! Ты не должна быть здесь!
— Где моя мама?!
— Где моя мама, Лилия Хартманн?!
Женщина на секунду замерла. Её глаза дрогнули. Но потом — маска.
— Тебе нужно выйти отсюда.
— Нет, скажите! Она жива?!
— Мы... пока не знаем. Но здесь опасно.
Кэтрин вырвалась и побежала дальше.
— Я найду тебя... мама... ты жива... ты просто спряталась. Или тебя вывели... — твердила она себе.
Она ворвалась в операционную зону. И снова — тела. Шок. Плач. Кто-то кричал. Кто-то молился.
А потом — звук заливающейся сирены. Ещё кого-то выносили. Врачи бежали. Хаос усиливался.
И Кэтрин, посреди этого хаоса, потерялась.
В глазах темнело.
В ушах — шум, как будто она нырнула под воду.
Мир дрожал.
А вместе с ним дрожала и она.
— Пожалуйста, скажите, что это всё сон...
Кэтрин поднималась по ступенькам, будто во сне. Ноги не слушались, сердце колотилось так, что гул стоял в ушах. Она даже не знала, как ещё держалась на ногах. Но была уверена в одном — она должна найти маму. Должна. Просто обязана.
Дверь в кабинет Лилии была приоткрыта.
Кэтрин вбежала внутрь.
Пусто.
Все аккуратно, но чересчур — словно кто-то специально прибрал, убрал следы.
Документы лежали ровно. Кружка пустая.
И никакой крови.
Никакой жизни.
И никакой мамы.
— Нет... — прохрипела она, и паника начала захлёстывать.
Она металась по углам, шарила глазами, искала хоть что-то: записку, телефон, какой-нибудь знак, след — хоть что-то. Но было ничего. И от этого становилось только хуже.
Задыхаясь, Кэтрин вышла в коридор.
Дальше... дальше... может, она просто вышла? Спряталась? Потерялась?
И вдруг — в глазах вспыхнуло:
— Туалет.
Дверь была приоткрыта.
Тишина глухая, как в подвале.
Кэтрин толкнула створку.
И тогда... всё рухнуло.
— Мама...? — голос Кэтрин треснул.