Тайна малышки Ми

‼️ ВНИМАНИЕ ‼️
Глава содержит сцены морального и физического насилия.
Читателям с повышенной чувствительностью и нестабильным эмоциональным состоянием рекомендуется читать с осторожностью.
Возможны тяжёлые и неприятные моменты.

Приятного чтения!❤️

Сознание возвращалось медленно, неохотно, будто сквозь толщу ледяной воды. Каждый раз, когда Милия пыталась вынырнуть на поверхность, что-то тянуло её обратно — вязкое, тёмное, бесконечное.

Первым пришло ощущение холода.

Каменный пол под телом отдавал промозглой сыростью, которая, казалось, проникала в самые кости, в самый мозг, вымораживая всё живое. Сквозняк гулял где-то наверху — она слышала его заунывный вой, чувствовала, как он касается мокрой кожи, заставляя дрожать даже в беспамятстве. Дрожь была мелкой, неконтролируемой, выматывающей.

Запах ударил в нос раньше, чем открылись глаза. Липкий, тошнотворный, отвратительный — смесь гнили, плесени и чего-то ещё, химического, едкого, от чего сводило желудок и подступала рвота. Она закашлялась, и это движение отозвалось болью во всём теле — каждый мускул, каждая клеточка закричали разом.

Голова раскалывалась. Каждая клеточка ныла, будто по ней прошлись тяжёлыми сапогами, будто её переехали каретой, будто все кости переломали и собрали заново, но неправильно. Она не понимала, сколько провалялась в отключке — час? день? неделю? Время здесь не имело значения, оно текло иначе — вязко, тягуче, бесконечно.

Возвращение к реальности было резким и ледяным.

Вода обрушилась на неё неожиданно — ледяной поток, от которого перехватило дыхание, лёгкие сжались, сердце на миг остановилось. Она судорожно вдохнула, распахнула глаза, и мир ворвался в сознание вместе с болью, холодом и ужасом.

Инстинкт сработал быстрее мысли — она рванулась вперёд, пытаясь вскочить, напасть, защититься, уничтожить того, кто посмел...

Цепи звякнули.

Тяжёлые, холодные, они оплели запястья и лодыжки, дёрнули назад, заставив рухнуть на колени. Звук металла, ударившегося о камень, прозвучал как приговор. Как окончательный, бесповоротный приговор.

Она тяжело задышала. Волосы, мокрые и спутанные, прилипли к лицу, закрывая обзор. Глаза метались в темноте, не в силах привыкнуть к этому мраку после долгого беспамятства — зрачки судорожно расширялись и сужались, пытаясь уловить хоть какой-то свет. Воздух раздирал горло — густой, спёртый, пропитанный запахом тюрьмы и смерти.

— Проснулась, выродок Блэков.

Голос был мужским. Насмешливым. До боли знакомым.

Милия подняла голову, вглядываясь в темноту. Перед ней вырисовывался силуэт — высокий, худощавый, с длинными светлыми волосами, ниспадающими на плечи. Он опирался на трость, и в этом жесте было столько надменности, сколько бывает только у тех, кто считает себя выше остальных, кто родился с серебряной ложкой во рту и никогда не знал сомнений.

Глаза привыкли, и она разглядела его.

Люциус Малфой.

Во всей своей аристократической красе — идеальный костюм, безупречная причёска, презрительная усмешка на тонких губах. Он смотрел на неё сверху вниз, как на насекомое, случайно раздавленное ногой, как на грязь, которую сейчас прикажут убрать.

Милия горько усмехнулась. Губа, рассечённая ещё до пробуждения, тут же отозвалась болью, солёный привкус крови заполнил рот.

— Какая ирония, мистер Малфой, — её голос звучал хрипло, но в нём уже прорезались знакомые нотки — те самые, что заставляли врагов нервничать. — Ваша жена — тоже Блэк. Мы с вами почти родственники. Так трогательно заботитесь о семье?

Усмешка исчезла с лица Люциуса мгновенно. Его глаза сузились, став похожими на две ледяные щели, в которых плескалась ярость. Он медленно, очень медленно перехватил трость поудобнее, сжал её так, что костяшки побелели.

— Ты... — начал он, но не закончил.

Трость описала дугу в воздухе и с глухим звуком врезалась Милии в челюсть.

Удар был сильным, профессиональным — чувствовалась рука человека, который не в первый раз пускал в ход оружие, который знал, куда бить, чтобы причинить максимум боли. Голова Милии резко мотнулась влево, в глазах вспыхнули искры, а рот наполнился свежей, тёплой кровью.

Она закашлялась, сплюнула на каменный пол красный сгусток. Медленно, очень медленно повернула голову обратно и посмотрела на Малфоя исподлобья — волчица внутри неё зарычала, требуя выхода, требуя крови.

Её глаза загорелись красным.

— Какое право ты имеешь... — прошипела она, тяжело дыша. Грудь вздымалась, рваные лохмотья, в которые превратилась её одежда, едва прикрывали израненное тело. Цепи звякнули, когда она дёрнулась вперёд, но удержали — пока.

Люциус не отступил. Наоборот, он присел на корточки перед ней, с таким выражением лица, будто ему приходилось вдыхать воздух, которым она дышала. Брезгливость, смешанная с торжеством, танцевала в его глазах.

Он откинул волосы назад, опёрся на трость-палочку и посмотрел на неё с высоты своего превосходства.

— Малышка Ми, — произнёс он, смакуя каждое слово, перекатывая его на языке, как дорогое вино. — Решила поиграть в охотника? А теперь посмотри, где ты. На коленях. В цепях. В грязи. Как собака.

Услышав это прозвище — то самое, которым её называл Сириус, которым называл только он и Римус, которое было их личным, сокровенным, — Милия словно получила пощёчину. Хуже, чем удар тростью. Это было осквернение. Насилие над самым дорогим, что у неё осталось от отца. Это было хуже любой пытки.

Глаза вспыхнули алым — тем самым светом, который так пугал врагов. Жемчужина на шее загорелась — сначала тёплым, потом обжигающим светом, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. Тьма начала сгущаться вокруг неё, поднимаясь от пола, как живой туман, как дыхание самой бездны.

— Закрой рот, — прошипела она, дёрнувшись вперёд с такой силой, что цепи натянулись до звона, до скрежета металла о камень. — ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ! НЕ СМЕЙ МЕНЯ ТАК НАЗЫВАТЬ!

Люциус отскочил назад, чуть не поскользнувшись на мокром камне, едва удержав равновесие. Впервые в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх — настоящий, животный страх. Тьма вокруг Милии сгущалась, принимая формы щупалец, тянущихся к нему, жаждущих его крови. Жемчужина пульсировала в такт её сердцу — медленно, тяжело, угрожающе.

Он направил на неё палочку, выставив купол защиты. И вовремя.

Чёрные щупальца ударили в невидимую стену с такой силой, что воздух задрожал, загудел, заходил ходуном. Раз за разом — и купол начинал трещать, покрываться мелкими трещинами, расходиться паутиной. Люциус смотрел на это с ужасом, не в силах поверить, что эта девчонка, полумёртвая, в цепях, без палочки, способна на такое. Что в ней столько силы. Что тьма слушается её, как верный пёс.

А потом всё прекратилось.

Милия рухнула на пол, обессиленная. Тьма рассеялась, жемчужина погасла, оставив после себя только тусклый серый камень. Но она подняла голову, посмотрела на Малфоя и улыбнулась кровавой улыбкой — разбитые губы растянулись, обнажая окровавленные зубы.

— Трус, — прохрипела она. — Испугался девчонку. Вы все трусы. Только и можете, что нападать со спины, когда жертва в цепях. Без палочки. Без сил. Без надежды.

Люциус выпрямился. Поправил манжеты — машинально, привычным жестом аристократа. Откашлялся, прогоняя остатки страха. Его лицо снова стало надменной маской, но в глазах ещё плескалась тень ужаса.

— Был бы я трусом, — процедил он, глядя на неё сверху вниз, — смог бы я тебя сюда затащить? Никто не смог. А я смог. Я, Люциус Малфой.

Милия замерла. В её глазах мелькнуло недоумение — чистое, искреннее.

Если никто не мог её схватить, если она была так осторожна, так неуловима, так чертовски хороша... как он? Этот напыщенный павлин, который даже в лучшие годы был посредственным дуэлянтом, который всегда прятался за спинами других?

Она наклонила голову набок, разглядывая его с новым интересом — как учёный разглядывает невиданный экземпляр.

— Ты? — в её голосе звучало откровенное недоверие, смешанное с насмешкой. — Смешно слышать. Ты даже палочку толком держать не умеешь.

Люциус чуть наклонился, приблизившись к ней насколько позволяла безопасность — он всё ещё помнил только что пережитый ужас. Его губы растянулись в торжествующей улыбке.

— Сейчас я тебе поведаю историю твоего похищения, — сказал он с наслаждением. — Раз ты не помнишь — с удовольствием расскажу. В мельчайших подробностях.

Он выпрямился, прошёлся перед ней, поигрывая тростью. Наслаждался моментом. Смаковал её беспомощность. Трость мерно постукивала по каменному полу — тук-тук-тук, как метроном, отсчитывающий последние минуты.

— Знаешь, сколько мы за тобой охотились? — начал он, останавливаясь и поворачиваясь к ней лицом. В его глазах плясали торжествующие огоньки. — Месяцы. Ты была неуловима, я признаю. Твоя тьма... она впечатляет. Даже меня, видавшего многое.

Милия смотрела на него, не мигая. Грудь тяжело вздымалась, но взгляд оставался прикованным к его лицу — она ждала. Не потому что верила хоть одному его слову — потому что хотела понять. Понять, как этот человек, этот трус, умудрился её захватить.

— Но у тьмы есть один недостаток, — продолжил Люциус, возобновляя своё кружение. Его голос сочился ядом и самодовольством. — Она притупляет чувства к тому, что считает своим. Ты так привыкла к своей драгоценной семье, к своим рыжим выродкам, что перестала замечать угрозу там, где её быть не могло.

Он остановился за её спиной. Милия не оборачивалась — только слышала его голос, чувствовала его присутствие за своей спиной, как змею, готовую ужалить.

— Мы не охотились на тебя, — прошептал он, наклоняясь к её уху. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то ещё — сладковатым, приторным, от чего сводило зубы. — Мы охотились на них. На твоих Уизли.

Милия дёрнулась, цепи звякнули. Люциус отступил на шаг, но тут же продолжил, наслаждаясь её реакцией.

— Твоя маленькая француженка, Клеманс... Она так доверчива. Так легко идёт на контакт с «родственниками», которые якобы хотят помочь её семье перебраться в безопасное место. Всего-то и нужно было — подослать к ней женщину, представившуюся дальней родственницей из Франции. Несколько тёплых разговоров, пара чашек чая, обещания помочь с документами...

Милия сжала кулаки. Ногти, там, где они ещё остались, впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы.

— А её парень, Джордж... — Люциус рассмеялся — тихо, мерзко, довольно. — Он так переживал, когда она не вернулась из магазина вовремя. Так метался в поисках. Так легко было его подставить под удар — просто оставить след, ведущий в тёмный переулок, где его уже ждали. Не для похищения, нет — просто для демонстрации. Чтобы ты знала: мы можем добраться до них в любой момент.

— Вы их тронули? — голос Милии был тихим, но в нём звенела сталь, готовая обрушиться.

— Мы даже пальцем их не тронули, — Люциус развёл руками, изображая невинность. — Пока. Но ты... ты пришла. Сама. Как миленькая.

Он снова приблизился, присел на корточки перед ней, заглядывая в глаза.

— Видишь ли, мы знали, что ты не появишься, пока они в безопасности. Ты слишком умна для прямой ловушки. Но если создать угрозу, если заставить их исчезнуть... Ты же Блэк, вы все помешаны на защите семьи. Ты не могла не прийти.

Милия слушала, и каждое слово врезалось в неё, как нож. Она вспомнила тот день. Прогулку по магазинам. Список Молли. Тишину в голове, когда внутренний голос молчал, убаюканный мыслями о семье.

— Мы выбрали место у Темзы, — продолжал Люциус, смакуя детали. — Там, где ты любила останавливаться. Где мечтала о будущем. Где была такой... уязвимой. Беззащитной. Просто девушкой, а не воином.

Он провёл пальцем по воздуху, очерчивая невидимую линию.

— Шестеро лучших. Мы готовились месяцами. Изучали твои движения, твои привычки, твои слабые места. Знали, что в одиночку с тобой не справиться — после того, что ты сделала с Боулом, мы это усвоили. Но шестеро... шестеро против одной, да ещё и застигнутой врасплох...

— Ты даже не участвовал, — прохрипела Милия. — Ты стоял в стороне и смотрел, как другие делают грязную работу. Как всегда.

Он снова приблизился, наклонился к ней.

— Ты смотрела на меня, и в твоих глазах было... недоумение. Ты не могла поверить, что это я. Что такой, как я, смог тебя одолеть. И это было лучшим моментом. Лучшим!

Милия подняла на него глаза. В них не было ненависти — только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который слишком долго боролся.

— Знаешь, что самое смешное? — спросила она тихо, почти ласково.

Люциус нахмурился.

— Чего не понял?

— Ты не победил меня, — Милия улыбнулась кровавой улыбкой. — Ты просто оказался в нужном месте в нужное время. Как шакал, который добирает падаль после львов. Как стервятник, который ждёт, пока другие сделают работу. Ты никто, Люциус. Ты всегда был никем. Просто напыщенный индюк с павлиньими перьями.

Краска гнева залила его лицо — багровая, уродливая. Он замахнулся тростью снова, но Милия даже не вздрогнула. Просто смотрела на него с тем же выражением — усталым и презрительным.

— Бей, — сказала она. — Тебе же легче. Может, хоть так почувствуешь себя мужчиной. Хоть на минуту поверишь, что ты чего-то стоишь.

Трость замерла в воздухе. Люциус смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то странное — сомнение? Неуверенность? Или просто осознание того, что она права?

---

Снег кружил над Темзой, как в замедленном танце — огромные пушистые хлопья опускались на перила набережной, на замерзшую реку, на плечи и волосы девушки, застывшей у парапета. Милия смотрела на лед, сковавший воду, и не могла отвести взгляд. В этой хрупкой корке было что-то завораживающее — она одновременно держала и грозила провалиться в любой момент.

«Как и я», — подумала она, но тут же отогнала эту мысль.

Она не ждала беды. Не чувствовала. Впервые за долгие месяцы ее внутренний радар молчал — возможно, потому что мысли были заняты другим: списком Молли, подарками, тем, как Фред будет смеяться, когда увидит свой подарок, тем, что Клеманс обещала испечь свой знаменитый пирожные.

Она была беспомощна в своей задумчивости. И они знали это.

Шестеро. Группа из шести Пожирателей смерти выслеживала ее больше месяца. Они изучали ее маршруты, привычки, слабые места. Они видели, что случилось с мистером Боулом после их схватки — тот вернулся весь в ранах, едва живой, и это стало для них уроком.

В одиночку на нее не нападать. Девчонка слишком сильна для своего возраста.

Тёмный Лорд точил на нее зуб. Ему нужен был такой союзник — единственная наследница двух древнейших родов, Блэк и Нотт, обладающая способностями, о которых ходили легенды. К тому же — приближенная Поттера. Идеальный рычаг давления. Идеальное орудие.

Она нужна была ему любой ценой.

Они выждали момент. И вот он настал.

Первое заклинание ударило неожиданно — жгучая боль обожгла плечо, и Милия едва не перелетела через перила. Только чудом удержалась, вцепившись в ледяной металл. Резко обернулась — двое. Уже наставили палочки.

Ее реакция была молниеносной. Заклинание вырвалось из палочки раньше, чем она успела подумать — чистая, концентрированная ярость. Оно поразило одного с такой силой, что тело перелетело через перила и с глухим всплеском ушло под лед Темзы.

Второго она не успела.

Красная вспышка — и мир взорвался болью.

Круцио.

Она упала на колени, тело выгнулось дугой. Тысячи раскаленных игл вонзились в каждую клеточку, разрывая изнутри. Она пыталась закричать, но звук застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип.

В этот момент ее подхватили — грубо, больно, за волосы и за руки, потащили в темный безлюдный переулок. Ноги волочились по снегу, оставляя кровавый след — она даже не заметила, когда поранилась.

Агония не отпускала. Знакомая до омерзения боль пульсировала в каждой мышце, в каждой кости. Она пыталась вырваться, но тело не слушалось — только дергалось в конвульсиях, пока ее тащили все дальше от спасительного света фонарей.

Удар об стену был таким сильным, что в глазах потемнело.

Затылок встретился с кирпичом — глухой звук, вспышка, и мир закружился в бешеном хороводе. Она попыталась подняться, но ноги не держали. Пальцы нащупали что-то мокрое на затылке. Поднесла руку к глазам — кровь. Темная, почти черная в скудном свете.

Изо рта вырвался клуб холодного воздуха. Дыхание сбивалось, превращаясь в хрип.

Глаза налились кровью.

Новое проклятие просвистело мимо — видимо, тот, кто целился, был слеп, раз не мог попасть в неподвижную мишень. Она оглядела себя: любимое пальто, подарок Сириуса, превратилось в лохмотья. Ткань висела клочьями, открывая разодранную кожу.

Злость придала сил.

Она поднялась на трясущихся ногах — медленно, страшно, как восставший мертвец. Направила палочку на того, кто промахнулся. Одним точным движением, вложив остатки магии, ударила.

Пожиратель рухнул, даже не вскрикнув.

Но держать фокус в таком состоянии было невозможно. Пространство плыло, распадалось на куски. Она шаталась, пытаясь понять, где враги, а где тени.

Удар пришел со спины.

Туда, где она была беззащитна.

Боль поразила всю спину разом — она рухнула на колени, задыхаясь. Кашляла, хваталась за горло, пытаясь вдохнуть, но воздух не шел. Легкие горели огнем.

Ее окружили.

Четверо в черных мантиях стояли над ней, как воплощения самой смерти. Они смотрели сверху вниз, наслаждаясь зрелищем. Смеялись. Обменивались репликами, которых она не слышала — только звон в ушах.

И тут один вышел вперед.

Тот, кто напал со спины. Светлые длинные волосы ниспадали на плечи. Знакомый силуэт. Знакомая надменность.

— Попалась, — процедил он. — И благодаря кому? Запомни это лицо.

Палочка поднялась.

— Круцио.

---

Она слушала его рассказ, и каждое слово отдавалось новой болью.

Люциус Малфой смаковал детали. Как они выслеживали ее. Как ждали момента. Как он лично нанес удар в спину, когда она была беззащитна. Он расписывал это как подвиг, как победу, как триумф.

— Ты даже не поняла, что произошло, — усмехался он, расхаживая перед ней. — Стояла там, мечтала о своем рыжем дружке, и даже не почувствовала, как смерть подкралась сзади.

Милия слушала. И в ней росло то, чего Малфой не замечал — презрение, такое глубокое и холодное, что могло бы заморозить всю эту темницу.

Она подняла на него глаза. Разбитая губа, кровь на лице, спутанные волосы — но взгляд... взгляд был острым, как лезвие ножа.

— Жалкий ублюдок, — произнесла она тихо, но каждое слово падало, как камень. — Возомнил себя героем. А по итогу — кто ты?

Он замер.

— Трус, — она выплевывала слова, как яд. — Крыса, которая бежит при первой опасности. Которая нападает только со спины, только когда жертва беззащитна. Ты никто. Ты ничто. Ты даже не тень своего отца.

Лицо Люциуса исказилось. Гнев, стыд, ярость — все смешалось в одну уродливую гримасу. Она раскрыла его. Разоблачила. Сделала то, что никто не смел — ткнула носом в его истинную сущность.

— Круцио! — заорал он, забыв о всяком контроле.

Тело Милии выгнулось, заметалось по каменному полу в конвульсиях. Боль была чудовищной — но где-то глубоко внутри, под слоями агонии, теплилась холодная удовлетворенность. Она задела его. Попала в самое больное место.

Люциус смотрел, как она бьется в судорогах, и на его лице появлялось удовлетворение.

— Теперь так будет каждый день, — прошипел он, когда заклинание стихло. — Каждый. Пока не сломаешься. Пока не преклонишь колено перед Тёмным лордом.

Он развернулся и вышел. Тяжелая железная дверь захлопнулась с лязгом, от которого заложило уши. Засов заскрежетал.

Милия осталась одна.

Она лежала комком на холодном каменном полу. Из носа тонкой струйкой текла кровь, смешиваясь с грязью. Тело не слушалось — только мелкая дрожь, отголоски проклятия, пробегала по мышцам.

Перед глазами, в темноте подвала, возник силуэт.

Рыжие волосы. Веснушки. Улыбка, от которой у нее всегда таяло сердце.

Фред.

— Прости, — прошептала она в пустоту. — Прости меня...

«Самые сильные из нас — не те, кто никогда не слышал голос. А те, кто слышал его и всё равно выбрал не слушать».

Она слышала. И выбирала. Снова и снова.

Но как долго она сможет выбирать?

---

После исчезновения Милии прошло четыре дня. Четыре бесконечных дня, которые растянулись в вечность.

Дом опустел. Не физически — все были на месте, Молли по-прежнему готовила, Артур возился в сарае, Джордж и Клеманс приходили и уходили. Но воздух в Норе стал другим — тяжёлым, спёртым, будто из него выкачали весь кислород. Разговоры стихли до редких, необходимых фраз. Никто не смеялся. Никто не шутил.

Щит, который Милия так долго и тщательно выстраивала вокруг дома, ослабел без её энергии. Теперь он пульсировал неровно, с перебоями — как сердце человека, который теряет надежду.

Люмен отказывался есть.

Белый комок шерсти, всегда такой живой и игривый, теперь целыми днями сидел на подоконнике в комнате Милии и смотрел в окно. Глаза его потускнели, и Клеманс, заходя в комнату, замечала, что по кошачьей мордочке текут слёзы. Она приносила ему любимую еду, разогревала, приправляла кошачьей мятой — кот только отворачивался к стеклу.

— Ну пожалуйста, — уговаривала Клеманс по-французски, ставя миску перед ним. — Pour l'amour de Merlin, mange un peu. (Ради Мерлина, поешь хоть немного).

Люмен даже ухом не вёл.

Джордж разрывался между матерью, Клеманс и братом. Магазин полностью лёг на его плечи — он уходил рано утром, возвращался затемно, проверял счета, принимал товар, общался с покупателями, улыбался, шутил — делал всё то, что раньше они делали вдвоём. Клеманс помогала ему, как могла, и по ночам они падали без сил.

Но Джордж не злился. Ни на Фреда, ни на судьбу, ни на Милию, пропавшую неизвестно куда. Он видел, как брат тухнет день за днём, и это было страшнее любой усталости.

Фред не выходил из комнаты.

Он сидел в углу, обнимая подушку Милии, в которой ещё сохранился её запах — полевой мёд, книги, полынь. Он вдыхал его снова и снова, боясь, что однажды запах исчезнет навсегда. Люмен иногда спрыгивал с подоконника и забирался к нему на колени — они сидели так часами, два потерянных существа, согревающие друг друга отчаянием.

Джордж заходил к нему несколько раз в день. Сначала с едой — Фред не притрагивался. Потом с водой — Фред делал глоток и отворачивался. Потом просто садился рядом и молчал.

Утром пятого дня Джордж застал ту же картину: Фред на полу, с подушкой, Люмен на подоконнике. Младший брат постоял в дверях, глядя на это, и что-то в нём перевернулось.

Он подошёл к комоду, схватил первую попавшуюся вещь — старую книгу Милии — и запустил ею в брата.

Книга ударила Фреда по ноге. Он даже не пошевелился.

— Эта картина становится всё тошнотворнее, — сказал Джордж. В его голосе не было злости — только усталость и боль.

Фред застонал, не открывая глаз.

— Вставай, — Джордж подошёл ближе. — Хватит валяться, как тюлень. Скоро твоё любимое тело превратится в спасательный круг. Милия бы не оценила.

Фред молчал.

Джордж сделал ещё шаг. В его голове созрел план — жестокий, но необходимый. Он должен был вытащить брата из этого болота, даже если для этого придётся разбить ему сердце ещё раз.

— Ты тут лежишь, — начал он, и голос его нарастал с каждым словом, — а она там, может быть, подыхает. Может быть, уже всё. А ты ничего не делаешь. Вообще ничего. Если бы с тобой что-то случилось, она бы рвала всех на своём пути. Землю бы грызла, но нашла тебя. А ты? Ты решил, что имеешь право страдать? Что тебе плохо? А ты подумал, что ей, может быть, в тысячу раз хуже? Что её там пытают, режут на куски, проклинают снова и снова? Что она зовёт тебя, а ты даже не пытаешься прийти?

Каждое слово било наотмашь.

Фред открыл глаза. В них появилось что-то — не мысль, не чувство, просто искра. Больше недели он был пустым, а теперь в этой пустоте начало что-то разгораться.

Он вскочил на негнущихся ногах. Тело слушалось плохо, мышцы затекли от неподвижности, но ярость придала сил. Он ткнул пальцем в грудь брата.

— Как ты смеешь? — голос его сорвался на хрип. — Как ты смеешь говорить, что она мертва? Как ты смеешь говорить, что я ничего не делаю? Ты... ты просто не терял...

Джордж перехватил его руку. Рванул на себя, прижал брата к стене, глядя прямо в глаза.

— Не терял? — рявкнул он. — Я тоже теряю её, придурок! Во второй раз! Я тоже переживаю! Мы все переживаем! Но я хотя бы что-то делаю! Мы с Клеманс работаем, мы с Орденом ищем зацепки, мы продолжаем жить! А ты думаешь, она бы хотела, чтобы мы все легли и сдохли от горя? Чтобы её жених превратился в овощ, потому что не может справиться с собой?

Фред смотрел на него. В груди разрывалось что-то важное. Джордж был прав. Был до тошноты, до боли, до невозможности прав.

И это разбивало его сильнее всего.

В голове начался хаос.

Он видел её силуэт — она стояла у Темзы, снег падал на плечи, она улыбалась, оборачивалась к нему...

А потом картина менялась — она падала, корчась от проклятия, кричала, звала его, а он не мог прийти, не мог даже пошевелиться...

Уныние — такое глубокое, что, казалось, из него нет выхода. Только тьма, только пустота, только её имя, пульсирующее в висках.

И ревность. Странная, иррациональная ревность к тем, кто, возможно, сейчас рядом с ней. Кто видит её. Кто может до неё дотронуться — пусть даже с болью, пусть даже с ненавистью. Они там. А он здесь. И ничего не может сделать.

Слёзы хлынули из глаз.

Он оттолкнул Джорджа, сделал шаг назад, споткнулся о подушку, едва не упал. Повернулся к комоду, где в рамке стояла их фотография со свадьбы Билла и Флер. Они были там счастливые — Фред обнимал её за талию, она смеялась, запрокинув голову, Люмен сидел у них в ногах. Идеальный кадр. Идеальный момент.

А теперь её нет.

Он взял рамку в руки, провёл пальцем по стеклу, по её лицу. И вдруг понял, что Джордж прав.

Она не хотела бы, чтобы он лежал и умирал. Она хотела бы, чтобы он искал. Боролся. Делал хоть что-то.

Фред поставил рамку на место, повернулся к брату. В его глазах всё ещё стояли слёзы, но теперь в них горел огонь.

— Ты прав, — сказал он хрипло. — Ты прав, чёрт бы тебя побрал.

Джордж выдохнул.

— Наконец-то, — сказал он, хлопнув брата по плечу. — Я уже начал думать, что придётся таскать тебя на себе.

---

После этого разговора Фред перестал горевать. По крайней мере — перестал показывать это.

Он включился в работу Ордена с той же одержимостью, с которой когда-то создавал свои изобретения. Он искал, проверял, допрашивал, бегал по встречам. Он стал тенью — такой же неуловимой, какой когда-то была Милия.

Рождество прошло в тишине. Никто не веселился, не обменивался подарками, не пел песен. Молли испекла ее любимый пирог, но он так и остался почти нетронутым. Все сидели в гостиной, слушая завывания ветра за окном, и думали об одном — где она? Что с ней? Жива ли?

Люмен по-прежнему отказывался есть.

А Фред принял решение.

---

Гриммо-плэйс, 12. Первое января.

Дом Блэков встретил его привычным холодом и запахом сырости. Но теперь здесь было по-другому — пусто, мрачно, будто и этот дом оплакивал свою последнюю хозяйку.

Фред вошёл без стука — дверь открылась сама, будто ждала его. Он прошёл по тёмному коридору в гостиную, где на стене в тяжёлой раме восседала Вильбурга.

— Явился, — процедила она, не меняя позы. — Рыжий выродок, которого моя внучка имела глупость полюбить.

— Где она? — голос Фреда был низким, сдавленным. Он едва сдерживался.

— Понятия не имею, — Вильбурга повела плечом. — И если бы знала — не сказала бы.

— Лжёшь.

— Смеешь мне указывать? В моём доме?

— Это дом Милии! — рявкнул Фред, и эхо разнеслось по пустым комнатам. — И ты скажешь мне, где она!

Вильбурга вскинула бровь. Её лицо оставалось надменным, но в глазах мелькнуло что-то — страх? боль?

— Я не знаю, где она, — повторила она ледяным тоном. — И даже если бы знала — какое тебе дело? Ты кто такой, чтобы я перед тобой отчитывалась?

— Я её жених! — Фред шагнул к портрету. — Я человек, который любит её больше жизни! А ты... ты сидишь здесь в своей раме и даже пальцем не пошевелила, чтобы помочь!

— Чем я могу помочь? — голос Вильбурги дрогнул. — Я всего лишь портрет. Я даже выйти отсюда не могу.

— Ты знаешь, что она тебе говорила в тот день! — Фред ударил кулаком по стене рядом с рамой. — Ты знаешь, что случилось! Говори!

Вильбурга молчала.

Фред заметался по комнате. Его взгляд упал на Кикимера, который стоял в углу, вжавшись в стену. Эльф трясся, но молчал.

— Ты! — Фред подскочил к нему. — Ты знаешь! Говори!

Кикимер зажмурился, но не проронил ни звука.

— ГОВОРИ! — заорал Фред, схватив эльфа за плечи. — Где она? Что она тебе сказала?

Кикимер молчал. Он только мотал головой, и по его морщинистым щекам текли слёзы. Он помнил её слова: «Только после. Не раньше. И береги их». И он молчал. Даже когда этот рыжий безумец тряс его, даже когда было страшно, даже когда хотелось рассказать всё, лишь бы прекратить этот кошмар.

— Бесполезно, — выдохнул Фред, отпуская эльфа. — Вы все... вы все что-то знаете, но молчите.

Он выбежал из гостиной, взлетел по лестнице на второй этаж. Ворвался в комнату, которую они делили с Милией в те редкие ночи, когда оставались здесь.

Всё было на своих местах. Её вещи. Её книги. Её запах.

Фред закричал.

Он крушил всё, что попадалось под руку — опрокинул шкаф, сбросил книги с полок, разбил зеркало. Стекло хрустело под ногами, кровь от порезов смешивалась с пылью, но он не замечал. Он хотел разрушить этот дом, эту тюрьму, эту клетку, в которой не было её.

— Верни её! — кричал он в пустоту. — Верни её, слышишь?!

Тишина отвечала ему.

Он рухнул на колени среди обломков. Дышал тяжело, рвано. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью.

А внизу, в гостиной, Вильбурга смотрела наверх и молчала. Её лицо больше не было надменным — оно было старым, уставшим, испуганным.

— Кикимер, — позвала она тихо, когда шаги наверху стихли.

Эльф подошёл, всё ещё дрожа.

— Иди, — сказала Вильбурга, и голос её дрожал. — Ищи её. Рыскай везде. Все щели. Все тёмные углы. Найди мою внучку.

Кикимер поднял на неё глаза, полные слёз.

— Кикимер... можно?

— Можно. Нужно. Иди.

Эльф исчез.

Вильбурга осталась одна. Она смотрела в пустоту и шептала:

— Только бы ты была жива, девочка... Только бы ты была жива...

---

Фред вывалился из дома на улицу. Снег падал крупными хлопьями, холод обжёг разгорячённое лицо. Он шёл, не разбирая дороги, пока не оказался у Темзы.

Там. Где её видели в последний раз.

Он стоял у парапета, смотрел на замёрзшую реку, на снег, кружащийся над водой, и вдруг...

Запах.

Полевой мёд. Книги. Полынь.

Её запах.

Он резко обернулся — никого. Только снег и тьма.

А потом он увидел. Шесть чёрных теней, скользящих над водой. Они кружили там, где она стояла. Они нападали. Они тащили её.

Фред замер, чувствуя, как страх леденит кровь.

Видение исчезло так же внезапно, как появилось.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет...

Он рванул с места, не разбирая дороги. Нужно было найти Люпина. Немедленно.

Он знал, где искать. Знал, что это не просто видение. Это был знак.

Она была жива.

И она звала его.

---

Месяц в плену растянулся для Милии в бесконечность. Время здесь текло иначе — тягуче, вязко, каждую минуту можно было измерить страданием. Она перестала считать дни, когда поняла, что это бесполезно. Здесь был только вечный полумрак, запах сырости и боль.

Каждый день к ней приходили разные мучители. Люциус Малфой являлся с неизменной надменной улыбкой, наносил пару ударов тростью, задавал одни и те же вопросы о местонахождении Поттера и уходил, раздражённый её молчанием. Розье и Роули пытали методично, скучно, без фантазии — просто «Круциатус» раз за разом, пока Милия не теряла сознание.

Но главной мучительницей была Беллатриса.

Её любимая тётушка приходила почти каждый день, и эти визиты были самыми страшными. Беллатриса не просто пытала — она наслаждалась процессом. Она смаковала каждый крик, каждую слезу, каждую судорогу. Для неё это было не допросом, а искусством. Она приходила возбуждённая, с горящими глазами, и уходила удовлетворённая, будто после хорошего ужина.

Милия не сдавалась.

Она знала, что её не убьют — слишком ценный актив для Тёмного лорда. Единственная наследница двух древнейших родов, приближённая Поттера, обладательница тёмной магии, которая могла пригодиться. Её хотели сломать, превратить в послушное орудие, марионетку, которой можно управлять.

Но она была уже не той четырнадцатилетней девочкой, которую почти сломали в своем разуме. Теперь она знала цену боли. Знала, что после неё можно жить. Знала, что за стенами этого ада есть те, ради кого стоит терпеть.

Рождество она встретила в цепях.

С утра до поздней ночи её пытали с особым рвением — видимо, праздничное настроение требовало жертв. Кто-то из Пожирателей даже принёс ей кусок пирога, поставил рядом с камерой и долго смеялся, глядя, как она не может до него дотянуться. С неё пытались вытянуть информацию об Ордене Феникса, о планах сопротивления, о местонахождении Поттера. Милия молчала. Молчала, даже когда голос срывался в хрип, даже когда мир плыл перед глазами, даже когда казалось, что ещё секунда — и она сломается.

Январь принёс новые методы.

Палачи экспериментировали — не только магические пытки, но и маггловские, жестокие, зверские. Милия узнала, что боль бывает разной. Что можно пытать не только заклинаниями, но и руками, и инструментами, и просто словами. Её били, резали, жгли, душили. Крики, вырывавшиеся из подвала, были слышны на первом этаже особняка.

Драко вздрагивал каждый раз, когда слышал их.

Он пытался не думать о том, что происходит внизу. Закрывал уши подушкой, включал громкую музыку, уходил в самые дальние комнаты. Но крики пробивались везде. Они преследовали его во сне, являлись в кошмарах, не давали покоя.

Драко плакал по ночам.

Ему было жаль эту девушку — свою двоюродную сестру, с которой они никогда не были близки, но которая всё же была его кровью. Он не хотел, чтобы с ней так поступали. Не хотел слышать эти крики. Не хотел знать, что его тётя способна на такую жестокость.

---

Один из дней в конце января.

Подвал Малфой-мэнора был местом, где время теряло смысл. Здесь всегда царил полумрак, всегда пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, что Милия так и не смогла опознать. Каменные стены покрывал мох, с потолка капала вода, образуя на полу маленькие лужицы, в которых отражался тусклый свет единственного факела. Воздух был тяжёлым, спёртым — им невозможно было надышаться.

Милия сидела в углу своей камеры, прижав колени к груди и уткнувшись в них головой. Она плакала — тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал. Слёзы были единственным способом выпустить эмоции, когда сил на крик уже не оставалось. Они текли по щекам, смешиваясь с грязью и засохшей кровью, падали на колени, впитывались в лохмотья, в которые превратилась её одежда.

Её тело превратилось в сплошную рану.

Каждый день приносил новые ссадины, синяки, порезы. Пальцы были стёрты до крови цепями, которыми она дёргалась во время пыток — теперь на них почти не осталось кожи, только мясо и кости. Губы потрескались и запеклись коркой, каждое движение ртом отдавалось болью. Дышать было тяжело — рёбра, кажется, были сломаны не в одном месте, и каждый вдох превращался в пытку.

Но хуже всего было внутри.

Она ставила блоки — ментальные, физические, эмоциональные. Каждый день, каждую минуту она боролась за то, чтобы остаться собой. Чтобы не сломаться. Чтобы помнить, кто она и зачем всё это терпит. Это требовало колоссальных усилий — сил, которых и так почти не осталось.

«Там, в Норе, есть за кого бороться», — думала она, когда становилось совсем невыносимо. «Там Фред. Там Молли. Там Люмен. Там моя семья. Там тот, кто ждёт меня. Там моя жизнь».

Дверь с лязгом распахнулась.

Звук ударил по ушам, как пощёчина. Металлический скрежет, эхом разнёсшийся по подвалу, заставил Милию вздрогнуть всем телом. Цепи звякнули. Она подняла голову, и в глазах, уже привыкших к темноте, блеснули слёзы — не от слабости, от предчувствия.

Она знала этот звук. Знала, что за ним последуют самые страшные часы.

В камеру вошли двое.

Беллатриса — как всегда, сияющая, возбуждённая, с предвкушающей улыбкой на губах. На ней было тёмно-зелёное платье, безупречное, будто она собралась на светский раут. Волосы уложены, глаза горят безумным огнём. Она вдохнула воздух подвала полной грудью, и на её лице отразилось блаженство. Запах страха, крови и чужой боли был для неё лучшими духами. Она смаковала его, будто дорогое вино.

Рядом с ней, опустив голову, стоял Драко Малфой.

Он смотрел в каменный пол, на котором уже застыли тёмные пятна крови — её крови. Его лицо было бледным, почти прозрачным. Руки дрожали, и он пытался спрятать этот дрожь, сжимая их в кулаки. Он выглядел так, будто его сейчас вырвет.

— Ну что, птенчик, — пропела Беллатриса, проходя в центр камеры. Её голос сочился ядом и наслаждением. — Как ты? Всё нравится? Удобно ли тебе в нашем скромном заведении?

Она обвела взглядом камеру, будто показывая её достоинства.

Милия смотрела на неё. Грудь вздымалась — воздуха не хватало, но взгляд она не отводила. Ни за что. Она вцепилась в него, как в последнее оружие.

— Нравится, — прохрипела она, и голос её звучал как скрежет металла по стеклу. — Очень. Но нравилось бы больше, если бы я слышала твои крики, тётушка.

Она оскалилась — страшной, кровавой улыбкой. Разбитые губы затрещали, по подбородку потекла свежая кровь.

Настроение Беллатрисы могло меняться за секунду. И оно изменилось.

Улыбка сползла с её лица, глаза сузились. Она сделала шаг вперёд, и в этом шаге было столько угрозы, что даже воздух, казалось, сгустился.

Тяжёлый сапог с острым каблуком врезался Милии в бок.

Удар был чудовищной силы — Милия отлетела к стене, цепи лязгнули, из горла вырвался сдавленный хрип. Она закашлялась, сплюнула кровь. Драко вздрогнул и отвернулся, зажмурившись, вжав голову в плечи.

— Ну чего ты? — Беллатриса посмотрела на племянника с раздражением. — Смотри! Смотри, как нужно обращаться с такими тварями! С теми, кто убивает наших! С теми, кто предаёт кровь!

Она медленно, с наслаждением, достала палочку. Покрутила её в пальцах, любуясь игрой света на дереве. Это было почти эротическое действо — она явно получала удовольствие от каждого мгновения.

— А сейчас смотри, — её голос стал мягким, почти ласковым. — Потом твоя очередь. Ты должен учиться. Ты должен стать мужчиной.

Палочка поднялась.

— Круцио.

Красный луч ударил Милию.

Боль была знакомой — но сегодня она стала иной. Беллатриса вкладывала в заклинание всю свою ненависть, всю свою ярость, всё своё безумие. Она не просто пытала — она вымещала на племяннице всё, что копилось годами.

Милия не кричала. Она мычала, выла, каталась по полу, насколько позволяли цепи. Её тело выгибалось, мышцы сводило судорогой, каждая клеточка горела огнём. Пальцы вцепились в каменный пол, сдирая кожу до кости, но она не замечала этой боли — она тонула в другой, всепоглощающей.

Беллатриса смеялась. Ей было весело. Она наслаждалась зрелищем, смаковала каждое движение истязаемой жертвы. Её смех метался по подвалу, ударялся о стены, возвращался эхом.

Драко смотреть не мог. Он стоял, вжавшись в стену, зажмурившись, заткнув уши. Но крики пробивались сквозь ладони. Они впивались в мозг, разрывали душу. Он чувствовал, как слёзы текут по щекам, но не мог их остановить.

Беллатриса увлеклась. Она усилила заклинание, вкладывая в него всё больше силы, всё больше злобы. Она не замечала, как переходит грань, как напор становится смертельным. Она хотела продлить этот момент, сделать его бесконечным.

Милия закричала.

Это был не просто крик — это был вой раненого зверя, разрывающий глотку, выворачивающий лёгкие наизнанку. Крик, в котором смешались боль, отчаяние и ненависть.

— АААААА! ПРОШУ! ХВАТИТ! АААААА!

Голос срывался, хрипел, но крик не прекращался. Сил сдерживаться больше не было. Блоки рухнули. Осталась только боль.

Беллатриса довольно улыбнулась. Тряхнула головой, словно очнувшись от транса, и опустила палочку. Повернулась к жертве спиной — ошибка.

Милия тяжело дышала, хватая воздух разорванным ртом. Каждый вдох давался с трудом. Но глаза её полыхнули алым.

Жемчужина на шее отозвалась мгновенно. Тьма, копившаяся месяц, начала выползать из неё чёрными щупальцами. Они поднимались от пола, тянулись к Беллатрисе, обвивая её ноги. Медленно, но неумолимо.

Драко увидел это первым. Его глаза расширились от ужаса. Он хотел крикнуть, предупредить, но голос застрял в горле.

Беллатриса почувствовала холод. Обернулась — и замерла. Чёрные нити уже поднимались по её ногам, грозясь поглотить целиком. Впервые в её глазах мелькнул страх.

Она взмахнула палочкой — тьма разлетелась брызгами, но несколько мгновений она была в её власти. Несколько мгновений, которые показались вечностью.

— Мерзавка! — прошипела она. — Хотела убить любимую тётку?

Она перевела взгляд на Драко. В её глазах горела ярость.

— ДАВАЙ!

Мальчишка стоял столбом. Он не мог пошевелиться. Ноги приросли к полу. Руки не слушались.

— ДАВАЙ, Я СКАЗАЛА!

Крик Беллатрисы вывел его из ступора. Он подошёл ближе, спотыкаясь, будто ноги не слушались. Споткнулся о камень, едва не упал. Поднял палочку дрожащей рукой, направил на Милию.

Он смотрел на неё. Видел всё.

Как она дрожит, пытаясь вдохнуть. Как ползает по полу в цепях, оставляя кровавые следы. Как её руки стёрты до кости, как всё тело покрыто ранами и синяками. Как она унижена, сломлена, но всё ещё смотрит на него — и в этом взгляде нет ненависти. Только усталость. И странное понимание.

И что-то ещё. То, что он видел в школе. Та самая Милия Блэк, которая заступалась за гриффиндорцев. Которая не боялась говорить правду в лицо. Которая была сильнее всех, кого он знал.

Он не мог.

Не мог причинить ей ещё одну боль.

Драко опустил палочку. Опустил голову. Его голос был тихим, почти неслышным.

— Я не... я не могу.

Беллатриса подкралась сзади, как хищница. Её голос стал мягким, вкрадчивым — это было страшнее крика.

— Что? — пропела она, наклоняясь к его уху.

— Я НЕ МОГУ! — выкрикнул он, и в этом крике было столько отчаяния, что даже стены, казалось, содрогнулись.

Милия смотрела на это и закрыла глаза.

«Глупый, глупый Драко, — думала она. — Сейчас получишь. А мне — одним заклинанием больше, одним меньше. Какая разница».

Беллатриса начала кружить вокруг племянника. Её улыбка стала шире, безумнее.

— Не можешь? Хм... Не можешь? — Она рассмеялась. — Ты как твой отец. ТРУС!

Звонкая пощёчина разнеслась по подвалу эхом. Драко схватился за щёку, глядя на тётю стеклянными глазами. На бледной коже проступил красный след.

— Простите... — прошептал он.

Беллатриса замахнулась снова, но Милия подала голос:

— Эй, тётушка.

Её голос был хриплым, срывающимся, но в нём звучала та самая насмешка, которую Беллатриса так ненавидела. Та, что пробивала её броню лучше любого заклинания.

— Скучные у тебя методы воспитания. Тоска смертная. Слабенько.

Лестрейндж резко обернулась к ней.

— Что? — она наклонила голову, медленно подходя к племяннице. — Что ты сказала, птичка? Я покажу тебе методы!

Она перевела взгляд на Драко.
— ВОН! ПОШЁЛ ВОН!

Драко вздрогнул. Медленно, будто во сне, пошёл к выходу. У двери обернулся.

Беллатриса присела рядом с Милией на корточки. Взяла её за подбородок, заглянула в глаза.

— Сейчас ты у меня заговоришь по-другому, — прошептала она.

Дверь закрылась.

Драко поднялся на первый этаж. Вдохнул воздух, свободный от запаха подвала. И тут же услышал крик.

Душераздирающий, дикий, срывающийся в визг и обратно. Он длился, не прекращался, заполнял собой всё пространство.

Драко закрыл уши руками, но крик пробивался сквозь ладони. Он прижался спиной к стене, сполз по ней на пол, зажмурился, затряс головой. Слёзы текли по щекам, но он не замечал.

Крик не прекращался.

---

Ночью Драко не спал.

Он лежал в своей комнате, глядя в потолок, и слушал тишину. Тишина была обманчивой — он знал, что там, внизу, она всё ещё там. Живая. Страдающая.

Он тихо вышел из комнаты. Спустился на кухню, стараясь ступать бесшумно. Взял стакан воды и кусок хлеба, прихватил ещё немного сыра — всё, что нашёл. Замер, прислушиваясь — не проснулся ли кто.

Потом пошёл в подвал.

Шаги по гравию звучали оглушительно громко в этой тишине. Каждый шорох отдавался эхом, заставляя сердце биться чаще. Он прошёл мимо пустых камер, мимо тёмных углов, туда, где в самом конце коридора тускло мерцал свет факела.

Из камеры доносились тихие всхлипы.

Драко присел у решётки, опёрся о прутья. Металл был холодным, почти ледяным. Он вглядывался в темноту, пока не разглядел силуэт в углу.

— Прости... — прошептал он.

Милия подняла голову.

Даже в полумраке было видно, как она изменилась за этот месяц. Новые ссадины на лице, разбитая губа, кровь на лбу, запёкшаяся коркой. Глаза — огромные, пустые, но всё ещё живые. В них теплился огонёк, который никто не мог погасить.

Она увидела протянутую руку с водой и хлебом. Потянулась — цепи звякнули, руки задрожали от напряжения. Взяла, вгрызлась в хлеб, залпом выпила воду, расплескав половину от дрожи.

Это был первый приём пищи за два дня.

Драко смотрел, как она ест. Как дрожат её руки. Как всё тело трясётся мелкой дрожью. Сколько же она вынесла? Сколько ещё выдержит?

Он видел новые раны — свежие, ещё кровоточащие. Губа разбита, нос разбит, лоб в крови. Она тряслась, пытаясь согреться, но в подвале было холодно.

Ей было страшно. Он видел это в её глазах, хоть она и не признавалась. Он видел всю её боль, всё её страдание. И не мог ничего сделать.

— Спасибо, — прохрипела она, и это слово стоило всех сокровищ мира.

Драко слабо улыбнулся. Улыбка вышла жалкой, вымученной.

— Я не смогу это остановить, — сказал он тихо. — Прости. Я не могу... Я слишком слаб.

Она закивала — резко, судорожно, пытаясь что-то сказать. Но из горла вырывался только хрип. Говорить было тяжело. Почти невозможно. Она пыталась донести до него, что он не виноват, что он уже сделал больше, чем мог, что она благодарна.

Он остановил её жестом. Поднялся. Посмотрел на неё в последний раз.

— Держись, — прошептал он и ушёл.

Милия осталась одна.

Она смотрела на решётку, за которой скрылся её спаситель. На воду и хлеб, которые он принёс. На свои израненные руки.

В темноте подвала снова блеснула слеза.

Но теперь это была слеза надежды. Слеза благодарности. Слеза, которая говорила: она ещё жива. Она ещё борется.

«Фред, — подумала она. — Я держусь. Ради тебя. Ради нас. Ради всего, что у нас было и что ещё будет. Я вернусь. Я обязательно вернусь».

---

В Норе всё так же было пусто. Но пустота эта изменилась — она перестала быть давящей, безысходной, той самой, от которой хотелось выть в подушку по ночам. Теперь в ней чувствовалось что-то другое. Надежда? Ожидание? Тихая уверенность, что всё можно исправить, что её можно найти, что она жива?

После разговора с Люпином Фред обрёл новую цель. Он рвал и метал, переворачивал всё вверх дном, искал любые зацепки, любые следы, любые намёки на то, где может быть его любовь. Но при этом не перегибал палку — где-то внутри него поселилось странное спокойствие, уверенность, что она жива. Он чувствовал это кожей, каждой клеточкой своего существа.

Он вернулся в магазин.

Вдвоём с Джорджем они снова вернулись «Всевозможные Волшебные Вредилки», и жизнь потихоньку начала возвращаться в привычное русло. Но для Фреда это было испытанием. Он везде видел её силуэт.

Вот она смеётся у полки с «Удлинителями ушей», запрокинув голову, и этот смех эхом отдаётся в его памяти. Вот она стоит за кассой, сосредоточенно подсчитывая выручку, покусывая губу. Вот поправляет ценники своим аккуратным, каллиграфическим почерком, которым можно было бы писать книги.

А когда он зашёл в её каморку — ту самую, которую они в шутку называли «кабинетом главного банкира», — сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

Он провёл рукой по её столу. Дерево хранило тепло, будто она только что вышла. Провёл пальцем по корешкам книг, которые она здесь держала — всё на своих местах, всё аккуратно, всё по-милиевски. Открыл её записи — идеальные, ровные строчки, каждая цифра на своём месте, каждая пометка выверена до миллиметра.

Он улыбнулся, сам того не замечая.

Что эта девушка с ним сделала? Скрутила, завязала узлом, перевернула с ног на голову, вывернула наизнанку и собрала заново — только лучше, только сильнее, только настоящее. Он вырос с ней. Рядом с ней. Благодаря ей. Она сделала его мужчиной.

Любовь — такая странная вещь. Она делает невозможное возможным.

Первая любовь. И последняя.

В ту проклятую ночь, когда она пропала, он дал клятву. Стоял на коленях посреди их комнаты, сжимая в руках её подушку, вдыхая исчезающий запах полевого мёда и книг, и шептал в пустоту:

— Я клянусь всем, что у меня есть. Клянусь своим сердцем, которое отдано только ей. Я никогда и никого не полюблю так. Я всегда буду предан Милии Андромеде Блэк. Всегда.

Слова повисли в воздухе, и ему показалось, что где-то далеко-далеко она услышала их. Что-то дрогнуло в пространстве, что-то отозвалось.

---

Он старался ради неё. Продолжал жить.

И все вокруг замечали, как он перенимает её привычки. Её манеру задумчиво покусывать губу, когда обдумывает что-то важное. Её привычку записывать всё в блокнот — теперь у него всегда был с собой маленький блокнот, куда он заносил мысли. Её способ смотреть на проблему с разных сторон, прежде чем принять решение.

Молли однажды застала его за этим занятием и расплакалась — так это было похоже на Милию.

Он часто сидел на чердаке. На той самой крыше, где она когда-то плакала после смерти Сириуса, глядя на звёзды, пытаясь увидеть там отца. Теперь он приходил туда, чтобы побыть с ней. Чтобы посмотреть на те же звёзды. Чтобы почувствовать её присутствие.

И всё чаще он видел её призрак.

Она появлялась в лунном свете — такая маленькая, беззащитная, в белом сарафане, который так ей шёл. Волосы развевались на ветру, глаза блестели, и она улыбалась ему той самой улыбкой, от которой у него всегда таяло сердце и подкашивались колени.

— Фредди, — шептала она, и голос её звучал как музыка, как самое прекрасное, что он когда-либо слышал. — Ты сильный. Ты сможешь. Я люблю тебя.

Он тянулся к ней, хотел коснуться, обнять, прижать к себе — но призрак таял в воздухе, оставляя после себя только холод и пустоту. А изо рта у неё текла кровь — алая, страшная, настоящая.

И она исчезала, как будто её и не было.

Эти видения пугали его. Разрывали сердце на части. Но ещё больше пугало другое.

Иногда, днём или ранним утром, он слышал в голове крик.

Душераздирающий, дикий, полный такой боли, что у него самого перехватывало дыхание и сердце останавливалось на секунду. Её крик.

Он не понимал, почему это происходит. Почему он слышит его только в определённое время. Почему она кричит. Почему это вообще возможно.

Это мучило его больше месяца.

---

Комната Милии и Фреда. Поздний вечер.

За окнами давно опустилась ночь, укрыв Нору темнотой и тишиной. Только ветер иногда завывал в трубе, напоминая о том, что зима ещё не отступила. В комнате горел только один светильник — тусклый, жёлтый, создающий атмосферу уюта и тревоги одновременно. Тени плясали на стенах, принимая причудливые формы.

Люмен лежал на кровати, свернувшись клубочком, и впервые за долгое время позволил себя гладить. Белая шерсть топорщилась, но кот довольно жмурился, хотя иногда открывал глаза и смотрел на дверь — туда, где должна была появиться хозяйка. Ждал. Всё ещё ждал.

Клеманс сидела рядом, осторожно проводя рукой по его спине. На ней была простая домашняя одежда, волосы собраны в небрежный пучок, на лице — следы усталости и тревоги.

Фред сидел на стуле у окна, сжимая и разжимая пальцы. Он выглядел измождённым — тёмные круги под глазами стали почти чёрными, впалые щёки, осунувшееся лицо. Но в глазах горел огонь — тот самый, который появлялся, когда он принимал решение и готов был идти до конца.

Джордж стоял у стены, скрестив руки на груди. Он внимательно смотрел на брата, готовый в любой момент подхватить, если тот начнёт падать. Его поза была напряжённой, но во взгляде читалась поддержка.

— Я не понимаю, — начал Фред, и голос его звучал глухо, будто из глубины колодца. — Почему я это слышу? Это реально или только в моей голове? Я схожу с ума, Джордж. Честно. Я боюсь, что однажды просто не выдержу.

Он опустил голову, уставившись в пол. Плечи его поникли.

Джордж оттолкнулся от стены, подошёл ближе. Его лицо было сосредоточенным — он явно что-то обдумывал, собирал кусочки пазла в голове.

— Каждый день? — уточнил он тихо.

Фред кивнул, не поднимая головы.

— Они разные? — Джордж прищурился. — Ну, по силе, по звуку? Опиши.

Фред задумался. Воспоминания были болезненными, но он заставил себя вспомнить. Каждый крик отпечатался в памяти калёным железом.

— Бывают разные, — сказал он тихо. — Иногда приглушённые, будто издалека, будто она пытается сдержаться. Иногда мычащие, сдавленные, сквозь зубы. А иногда... иногда такие, что хочется заткнуть уши и кричать вместе с ней. Такие, от которых внутри всё обрывается.

Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Пытался справиться с эмоциями, но голос дрожал.

Джордж сел рядом с Клеманс на кровать, положил руку ей на колено. Они обменялись взглядами — тот особенный взгляд, который бывает у людей, понимающих друг друга без слов. Клеманс чуть кивнула, подбадривая.

— Слушай, — начал Джордж медленно, будто вытаскивая мысль из глубины сознания. — А может быть такое, что ваша нить... ну, та ментальная связь, которую она установила... она всё ещё работает?

Фред поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — искра, надежда, свет в конце тоннеля.

— Что?

— Ну, она же окклюмент, — подхватила Клеманс, и в её голосе появилось волнение. Она даже перестала гладить Люмена, подавшись вперёд. — И легилемент. Она создала эту связь с тобой, с Гарри чтобы защищать, помнишь? Чтобы фильтровать его видения, ставить блоки?

— И вы с тобой тоже можем так, — добавил Джордж. — У нас это врождённое, мы с детства чувствуете друг друга на каком-то ином уровне. Помнишь, как в школе мы могли общаться без слов, когда планировали розыгрыши?

Фред закивал, начиная понимать. В голове будто щёлкнуло — лампочка, озарение, вспышка.

— Значит, — медленно произнёс он, — если я слышу её крики... значит, связь работает? Значит, она жива?

— Именно! — Клеманс даже привстала на кровати, забыв про Люмена. Кот недовольно мявкнул, но она быстро погладила его, успокаивая, и снова подалась вперёд. — Она жива и она пытается до тебя достучаться!

— А значит, и ты можешь попробовать установить контакт, — закончил Джордж. — Не только слышать, но и посылать. Говорить с ней.

Фред смотрел на них, и в его глазах разгорался пожар. Надежда — настоящая, живая, осязаемая — ворвалась в комнату и заполнила всё пространство, вытеснив отчаяние и боль.

— Как? — выдохнул он. — Как это сделать?

---

Начались попытки.

Фред закрывал глаза, пытался сосредоточиться, тянулся к той нити, которую когда-то почувствовал. Но ничего не выходило. Пустота. Тишина. Только собственное дыхание и стук сердца.

С Джорджем это было просто — они делали это с детства, не задумываясь, на уровне инстинктов. А тут нужно было осознанно, целенаправленно пробиться сквозь неизвестность, сквозь расстояние, сквозь боль.

— Не получается, — открыл он глаза после очередной попытки. Голос его дрожал от отчаяния. — Я не могу. Я не знаю как.

Джордж подошёл к нему, положил руку на плечо.

— Попробуй почувствовать, — сказал он мягко. — Не думай, просто чувствуй. Ты же знаешь её. Ты чувствуешь её каждой клеткой. Просто... потянись. Как тогда, когда она была рядом.

Фред закрыл глаза снова. На лбу выступила испарина, дыхание стало неровным, прерывистым. Он пытался, правда пытался — но ничего не выходило. Только пустота. Только тишина. Только отчаяние, разрастающееся в груди, как раковая опухоль.

— Не могу, — прошептал он, открывая глаза. В них стояли слёзы — злые, отчаянные. — Я не могу. Связь есть, я чувствую её, но я не знаю, как до неё достучаться.

Они оба посмотрели на Клеманс.

Француженка лежала на кровати, прикрыв глаза. Она не участвовала в разговоре, но было видно, что она глубоко задумалась — брови сведены, губа прикушена, пальцы барабанят по одеялу в задумчивом ритме. Она словно пыталась ухватить ускользающую мысль, вытащить её из глубин памяти, из тех знаний, которые передавались в её семье поколениями.

Почувствовав на себе взгляды, она открыла глаза.

— Что? — она приподнялась на локте, оглядывая их. — Я не сильна в этом. Милия этим занималась, и на очень высоком уровне. Нас в Шармбатоне такому не учили, это не входит в стандартную программу. Я вам не помощник в этом деле.

Она села, поправила волосы, и вдруг замерла. В её глазах мелькнуло что-то — идея, догадка, мысль.

— Но... — начала она медленно.

— Что? — Фред подался вперёд, готовый ухватиться за любую соломинку.

— Если подумать... — Клеманс говорила, будто размышляя вслух, проговаривая каждую мысль. — Милия всегда мыслит иначе, чем все. Она чувствует магию на каком-то другом уровне. Без формул, без схем, без заученных правил. Просто... чувствует. Как бы она объяснила это? С чего бы она начала?

Она замолчала, обдумывая. В комнате было тихо — только дыхание троих людей и тихое урчание Люмена.

— Попробуй не искать нить, — сказала она наконец, и голос её звучал уверенно. — Попробуй почувствовать её. Не её разум, не её мысли. А её саму. Её присутствие. Ты же знаешь, как она пахнет, как она дышит, как она двигается, как она смеётся. Попробуй найти это. Найди её, а не связь.

Фред кивнул. Закрыл глаза. Снова.

Он вспомнил.

Запах — полевой мёд, старые книги, лёгкая полынь. Её дыхание, когда она спала рядом — тихое, ровное, успокаивающее. Её смех — звонкий, заразительный, от которого у него сердце останавливалось. Её улыбку — сначала робкую, потом всё более открытую. Её руки — тонкие пальцы, которые так уверенно держали палочку и так нежно касались его лица.

Он потянулся. Не разумом — сердцем.

И вдруг — на мгновение, всего лишь на мгновение — он почувствовал что-то.

Тёплое. Живое. Родное.

Где-то далеко-далеко, за горами и лесами, за тьмой и болью, она была там. И она звала его.

А потом всё исчезло.

Фред открыл глаза, тяжело дыша. Он был бледен, на лбу выступил пот, руки дрожали мелкой дрожью.

— Я почти... — выдохнул он. — Почти.

— Давай ещё, — Джордж подошёл ближе. — Ты сможешь.

Он попробовал снова. И снова. И снова.

Час. Два. Три.

Он пытался снова и снова, пока силы не начали оставлять его. В какой-то момент он просто рухнул на колени, упёршись руками в пол. Дыхание сбилось, по лицу текли слёзы — отчаяния, бессилия, боли. Всё тело дрожало от перенапряжения.

— Почему? — прошептал он в пустоту, глядя на свои руки. — Почему, когда появляется надежда, она так быстро ускользает? Почему вместо неё приходит только боль?

Он провёл рукой по лицу, размазывая слёзы по щекам.

— Если бы она была здесь, — продолжил он, не в силах остановиться, слова лились рекой. — Она бы нашла решение. Она бы всё объяснила. Она всегда знает, что делать. Она такая сильная, такая умная, такая... она...

— Хватит.

Голос Джорджа был резким, как пощёчина.

Фред поднял голову и увидел брата, стоящего над ним. В глазах Джорджа горел гнев — не злой, не разрушительный, а какой-то отчаянный, выстраданный, полный боли за брата.

— Её нет, — сказал Джордж твёрдо. — Она не сможет всегда решать наши проблемы. У неё есть свои, и она разгребает их сама, никого не прося о помощи. Ты думаешь, ей легко? Ты думаешь, она там в одиночку не сражается? И при этом ещё умудряется решать наши. Но сейчас её нет. Пойми это.

Фред смотрел на него, не в силах возразить. Слова брата врезались в сознание, как гвозди.

— Хватит «она, она, она», — продолжал Джордж, и голос его становился тише, но от этого не менее твёрдым. — Ты — это ты. Она — это она. Хватит сравнивать. Хватит ждать, что она появится и всё исправит. Ты должен научиться сам. Ради неё. Понимаешь? Ради неё.

Он взял Клеманс за руку и направился к двери. У порога остановился, обернулся.

— Мы верим в тебя, брат. Но ты должен поверить в себя сам. Она бы этого хотела.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел, как точка в конце долгого разговора.

Фред остался один.

Он сидел на полу, тяжело дыша, и смотрел в одну точку. Слова брата эхом отдавались в голове, въедались в сознание.

«Ты должен научиться сам».

«Ради неё».

Джордж был прав. Как всегда.

Она не сможет решать его проблемы. Она борется там, в своём аду, и ей нужна его помощь, а не его отчаяние. Она нуждается в нём сильном, а не в развалине на полу.

Фред закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Выдохнул.

И потянулся снова.

Не к нити. Не к связи. Не к магии.

К ней.

К той, что была его жизнью, его сердцем, его душой, его всем.

— Милия, — прошептал он в тишину, и голос его звучал твёрдо. — Я здесь. Я жду тебя. Я люблю тебя. Пожалуйста, просто дай мне знак. Дай мне знать, что ты жива. Я приду за тобой. Я найду тебя. Я обещаю.

Тишина.

А потом — тепло.

Слабое, едва уловимое, но настоящее. Оно разлилось в груди, согрело измученное сердце, дало сил.

Он почувствовал её. Не мыслями, не разумом — сердцем. Где-то там, в темноте, она услышала его.

И улыбнулся сквозь слёзы.

— Я иду, любимая. Держись.

---

Прошло около пятнадцати дней с той ночи, когда Драко тайком принёс ей воду и хлеб. И что-то изменилось.

Милия начала чувствовать странные всплески в своём разуме — не те резкие, болезненные вторжения, когда Пожиратели пытались пробить её ментальные блоки, и не те, что она сама создавала, защищая Гарри. Это было что-то другое. Тёплое. Родное. Почти забытое.

Сначала просто смутное ощущение, что кто-то есть рядом. Потом — обрывки слов, долетающие сквозь тьму.

«...знак... жива...»

«...тебя... обещаю...»

Она узнала этот голос. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, сильнее, отчаяннее.

Фред.

Он смог. Он понял, как можно с ней связаться. Он искал её. Он верил, что она жива.

Милия улыбнулась впервые за этот бесконечный месяц в аду. Улыбнулась искренне, по-настоящему, и от этой улыбки разбитые губы затрещали, по подбородку потекла свежая кровь, но ей было всё равно.

Она не одна. Её ищут. Её любят.

Но радость длилась недолго.

Дверь с лязгом распахнулась. Двое Пожирателей вошли в камеру, даже не взглянув на неё. Молча отцепили цепи от стены, грубо схватили за руки и рывком поставили на ноги.

Милия закричала — не от страха, от боли. Тело, привыкшее к одному положению, отозвалось на каждое движение протестом. Кости хрустели, связки рвались, мышцы, онемевшие от долгой неподвижности, горели огнём. Её тащили вперёд, а она даже не могла идти — ноги подкашивались, волочились по каменному полу, оставляя кровавый след.

Сначала темница. Потом подвал. Потом лестница.

А потом — свет.

Солнце ударило по глазам, ослепляя, прожигая сетчатку. Милия зажмурилась, прикрыла лицо руками, но её уже швырнули на пол, и она рухнула на колени, больно ударившись о мрамор.

Февральское солнце клонилось к закату, окрашивая всё в тёплые оранжевые тона. После месяцев в темноте этот свет казался невыносимым.

Она подняла голову, щурясь, и увидела их.

Нарцисса Малфой — элегантная, безупречная, в тёмно-синем платье, с идеальной причёской, но с лицом, на котором читался ужас. Она смотрела на племянницу впервые за всё это время — только мельком видела её в первый день, когда ту приволокли без сознания. А теперь перед ней лежала девушка в лохмотьях.

Брюки превратились в рваные шорты, водолазка висела клочьями, открывая страшные раны на теле. Кожа была покрыта синяками, порезами, ожогами. Лицо опухло, губа разбита, нос сломан, под глазами — чёрные круги. Несколько ногтей отсутствовало, на их месте зияли чёрные дыры.

Но два кольца на пальцах были на месте.

Нарцисса заметила помолвочное кольцо на правой руке и замерла. Она ничего не знала о жизни этой девочки — своей племянницы, дочери Твилы, которую когда-то любила и уважала. И первая встреча оказалась такой.

Люциус стоял рядом, надменный, как всегда, но в глазах его тоже мелькнуло что-то — возможно, удивление, что эта развалина ещё жива.

Драко смотрел в пол, сжав кулаки. Он не мог на неё смотреть. Не мог видеть, во что превратили ту, что когда-то смеялась на школьных коридорах.

И Беллатриса.

Она вышла в центр, сияющая, торжествующая. В тёмно-зелёном платье, с безумным огнём в глазах, она была само воплощение триумфа. Присела на корточки перед Милией, взяла её за подбородок, заставила смотреть на себя.

— Посмотри на себя, — прошептала она, смакувая каждое слово. — Какая ты прекрасная. Эти глаза... ты так похожа на них. На своих родителей. А сколько в тебе мощи, а? Какая сила! — Она провела пальцем по щеке племянницы, оставляя кровавый след. — Ты ведь даже не пользуешься ей в полную силу. Не так, как Лорд хотел бы видеть. Но не сегодня.

Она встала, захлопала в ладоши, как ребёнок, получивший новую игрушку. Обвела взглядом присутствующих — безумным, ликующим взглядом.

— Ну что, начнём шоу?

Она протянула руку к Драко.

— Иди ко мне, мальчик.

Драко стоял, не двигаясь. Смотрел в пол, руки были скрещены на груди, пальцы впивались в предплечья. Он поднял взгляд на родителей — ища поддержки, ища спасения, ища хоть что-то.

Нарцисса чуть заметно покачала головой. Люциус сжал челюсть, но промолчал.

Беллатриса ждала. Секунда. Две. Три.

— Подойди сюда, — её голос стал тише, но от этого только страшнее. — Не порти мне настроение, мальчик.

Милия металась взглядом по гостиной, пытаясь понять, что происходит. Какое шоу? При чём здесь Тёмный лорд? Зачем её вывели? Что значит «сила»?

Терпение Беллатрисы лопнуло, как перетянутая струна.

— ЖИВО, Я СКАЗАЛА!

Все вздрогнули. Даже Люциус дёрнулся. Только Милия осталась неподвижной — она лежала на полу и смотрела на происходящее с горькой усмешкой. Эту женщину так легко вывести из себя. Так приятно.

Драко, будто во сне, подошёл к тёте. Встал напротив, опустив голову.

Беллатриса довольно улыбнулась и повернулась к Милии.

— Сейчас мы проверим, на что ты готова, — пропела она. — И заодно научим мальчишку искусству дуэли.

Милия попыталась подняться, но сил не было. Только прохрипела:

— Я... не буду.. этого делать.

Беллатриса рассмеялась.

— А я и не спрашиваю, хочешь ты или нет. Ты будешь плясать под мою дудку.

Она направила палочку на Милию.

— Империо!

---

Боль была странной. Не физической, не магической в привычном смысле. Это было вторжение — чужое, ледяное, безжалостное. Оно ворвалось в разум, сминая все блоки, все защиты, все барьеры, которые она так долго выстраивала.

Её тело больше ей не принадлежало.

Милия почувствовала, как поднимается. Медленно, неестественно, как сломанная марионетка, которую дёргают за нитки. Кости хрустели, мышцы протестовали, но тело не слушалось — оно подчинялось чужой воле.

Люциус подошёл, держа в руках её палочку. Ту самую, с которой она не расставалась годами. Он протянул её, и Милия — нет, не Милия, а то, что от неё осталось — взяла её. Пальцы сомкнулись на знакомом дереве.

Беллатриса была в экстазе. Её глаза горели, губы растянулись в безумной улыбке.

— А теперь пусть начнётся игра! — воскликнула она. — И мы посмотрим, на что способен этот инструмент. Сражайся, птичка! В полную силу! Покажи нам, на что ты способна! Начинай!

Палочка Милии поднялась.

---

Драко даже не успел среагировать.

Первое заклинание ударило его в плечо, отбрасывая назад. Он пошатнулся, едва удержавшись на ногах. В глазах — неверие, ужас, мольба.

— Милия, нет... — прошептал он, но она уже не слышала.

Она была машиной. Идеальной, отточенной боевой машиной.

Второе заклинание — быстрее, точнее. Драко едва успел поставить щит. Третье пробило защиту, оставив алую полосу на его щеке.

Она двигалась, как в танце. Ноги, ещё недавно не державшие её, теперь двигались легко, плавно, смертоносно. Каждое движение было выверено, каждое заклинание летело точно в цель. Никаких лишних жестов. Только эффективность. Только смерть.

Она была прекрасна в своей жестокости. Беллатриса смотрела на это с восторгом, не в силах скрыть восхищения.

— Да! — кричала она. — Да, птичка! Покажи ему! Покажи этому щенку, что такое настоящая магия!

Драко отбивался, как мог. Но он не был дуэлянтом. Он был мальчишкой, которого учили дома, но никогда не сталкивали в настоящую мясорубку. А перед ним была та, кого Грюм готовил. Та, кто сражалась с Пожирателями и выжила. Та, кто билась с самим Тёмным лордом и не сломалась.

Заклинания летели градом. Красные, зелёные, жёлтые — смертоносный фейерверк. Драко уворачивался, ставил щиты, отступал, но Милия теснила его, загоняла в угол, не оставляя шансов.

«Нет, — билось в её сознании, где-то глубоко, под слоем Империо. — Нет, остановись! Это Драко! Он приносил тебе воду!»

Но тело не слушалось.

Заклинание за заклинанием. Драко уже не защищался — он только пытался увернуться, уползти, спрятаться. Его лицо было залито кровью, одежда висела клочьями.

— Милия, пожалуйста! — крикнул он, но она уже заносила палочку для последнего удара.

Он упал.

Палочка вылетела из его руки, откатилась в сторону. Он лежал на полу, глядя на сестру снизу вверх, и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью.

— Пожалуйста... — прошептал он. — Пожалуйста, не надо...

Милия стояла над ним. Палочка направлена прямо в сердце. Одно движение — и всё кончено.

В её глазах, подёрнутых пеленой Империо, мелькнуло что-то. Борьба. Сопротивление.

«Нет. Не смей. Это твой кузен. Он не такой, как они. Он просил прощения. Он жалел тебя».

Нарцисса закричала. Она рванулась к сыну, но Люциус схватил её, удерживая силой.

— Отпусти! — кричала она, вырываясь, царапаясь, теряя своё аристократическое достоинство. — Отпусти меня! Это мой сын! Драко!

— Не могу, — голос Люциуса дрожал, но руки держали крепко. — Не могу, Цисси. Она убьёт его, если я отпущу.

— Она убьёт его, даже если ты держишь! Пусти меня! Драко! Драко!

Драко смотрел на Милию. В его глазах был страх, но было и что-то ещё. Понимание. Прощение. Даже странное спокойствие.

— Я знаю, что это не ты, — прошептал он. — Я знаю. Ты сильная. Ты сможешь... вырваться. Я верю в тебя.

Милия дрожала. Палочка в её руке ходила ходуном. Где-то внутри неё разворачивалась настоящая битва — между чужой волей и её собственной.

И в этот момент внутри Милии что-то взорвалось.

---

Волчица.

Сущность, дремавшая в ней годами, та, что запечатана внутри, та, что была её второй природой, вдруг взревела. Она не могла управлять телом — но могла изменить его.

Боль была чудовищной.

Кости захрустели, ломаясь и срастаясь заново. Мышцы налились силой, меняя форму. Кожа покрылась шерстью — белой, густой, сверкающей. Челюсти вытянулись, зубы стали острыми, когти — смертоносными.

Милия закричала — дико, нечеловечески, и этот крик перешёл в рык.

Через секунду перед ними стояла огромная белая волчица.

Она скалилась, рычала, и в этом рыке было столько ярости, что все отшатнулись. Её глаза горели алым — тем самым светом, который появлялся, когда тьма внутри неё брала верх.

Первым делом она кинулась на Беллатрису.

Лестрейндж не успела отреагировать. Волчица повалила её на пол, прижала к мрамору огромными лапами, и её челюсти уже готовы были сомкнуться на горле мучительницы.

Беллатриса смотрела на неё снизу вверх, и в её безумных глазах  появился настоящий, неподдельный страх.

— Нет! — закричала она. — Нет, помогите!

Но град заклинаний обрушился на волчицу со всех сторон.

Люциус, Розье, даже Драко, подхвативший палочку — все стреляли в неё. Красные ленты опутывали, зелёные прожигали, синие взрывались.

Волчица зарычала, зашаталась и рухнула.

На полу лежала Милия. Голая, израненная, в крови, без сознания. Шерсть исчезла, когти втянулись, зубы стали обычными. Она была такой маленькой и беззащитной сейчас.

Беллатриса отползла назад, тяжело дыша, с ужасом и восхищением глядя на племянницу.

— Она ещё и так умеет, — прошептала она, и в её глазах зажёгся новый огонь — не просто безумие, а алчность. — Она безумна... Она совершенна!

Она встала, отряхнула платье, и голос её зазвенел, как сталь:

— На цепи эту псину! И заклинания наложите — самые сильные, какие есть! Сдерживающие, подавляющие — всё, что найдёте! Это очень ценный товар для Лорда. Очень ценный.

Милию уволокли обратно в подвал.

---

Весь дом был на ушах.

Слуги перешёптывались, Пожиратели переглядывались, Малфои заперлись в своих комнатах. То, что произошло, поразило всех. Эта девушка — эта маленькая, хрупкая, израненная девушка — оказалась способна на такое. Анимаг. Волчица. И какая!

Драко долго не мог прийти в себя. Он сидел в своей комнате, глядя в стену, и невидящим взглядом смотрел на обои. Руки всё ещё дрожали. Перед глазами стояла картина: Милия, стоящая над ним с палочкой, направленной в сердце. И её глаза — пустые, мёртвые, подчинённые чужой воле.

Он не держал зла на неё. Наоборот — она смогла вырваться. Она смогла ответить протестом. Она нашла в себе силы, чтобы сопротивляться, даже когда казалось, что сил уже нет.

А он? Он так и остался марионеткой в руках тётки. Он не смог защитить её. Не смог помочь. Только смотрел и плакал.

Драко закрыл глаза. По щекам снова текли слёзы.

— Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости меня...

---

Глубокая ночь. Тишина в подвале стала почти осязаемой — густой, липкой, давящей.

Милия пришла в себя не сразу. Сознание возвращалось медленно, болезненно, кусками. Голова раскалывалась. Тело не слушалось — каждое движение отдавалось такой болью, что темнело в глазах. Кости, только что ломавшиеся и сраставшиеся заново, теперь ныли невыносимо. Мышцы горели огнём. Кожа была сплошной раной.

Она оперлась спиной о стену, подтянула колени к груди и просто смотрела в потолок. Там, в темноте, плясали тени от факела. Она пыталась не думать. Не чувствовать. Просто существовать.

Дверь тихо скрипнула.

Милия вжалась в угол, закрыла голову руками, готовясь к новому удару, новой пытке, новому кошмару. Сердце колотилось где-то в горле.

Но удара не последовало.

Кто-то поставил что-то на пол рядом с ней. А потом сел напротив.

Тёплые, мягкие руки взяли её за запястья. Осторожно, ласково, нежно отвели их от лица.

— Тише, тише, девочка, — прошептал голос. Материнский. Тёплый. Почти забытый. — Это я. Посмотри на меня. Не бойся.

Милия подняла глаза.

Нарцисса Малфой.

Она сидела на корточках прямо напротив неё. В простом тёмном платье, без украшений, с распущенными волосами. И в глазах — слёзы. Рядом стоял таз с водой, лежали чистые бинты, какие-то баночки с мазями.

— Не бойся, — прошептала Нарцисса. — Я не сделаю тебе больно. Никогда.

Она окунула марлю в воду, осторожно, едва касаясь, начала протирать её лицо. Смывала кровь, грязь, засохшие слёзы. Смазывала раны целебной мазью, которая сразу снимала боль, успокаивала жжение. Перевязывала самые глубокие порезы умелыми, бережными движениями.

Милия смотрела на неё, не в силах пошевелиться. Не от страха — от изумления.

Эта женщина — жена Люциуса, сестра Беллатрисы, одна из них — сидела здесь, в темноте, в грязи, и обрабатывала её раны. Нежно, бережно, как мать обрабатывает раны своего ребёнка. В её глазах не было ни капли той надменности, что у Люциуса, ни капли того безумия, что у Беллатрисы. Только боль. И сострадание.

Нарцисса молчала. Она просто делала своё дело — смазывала, перевязывала, улыбалась. Улыбалась той особенной улыбкой, которая бывает только у матерей.

Милия смотрела на неё, и впервые за долгие месяцы в её груди затеплилось что-то тёплое. Что-то, похожее на надежду.

Когда всё было закончено, Нарцисса собрала свои вещи, встала. Уже у двери обернулась.

— Держись, — прошептала она. — Ты сильная. Ты справишься. Я... я постараюсь помочь. Чем смогу.

Дверь закрылась.

Милия осталась одна. Чистая, перевязанная, с мазью, снимающей боль. Она посмотрела на свои руки. Кольца были на месте. Помолвочное кольцо Фреда блеснуло в свете факела.

И улыбнулась.

«Я справлюсь, — подумала она. — Я справлюсь. Ради вас. Ради тебя, Фред. Ради Молли. Ради Джорджа. Ради всех. Я выберусь. Я обещаю».

В темноте подвала снова блеснули слёзы.

Но теперь это были слёзы надежды.

---

Пять месяцев. Сто пятьдесят три дня. Три тысячи шестьсот семьдесят два часа — если она вообще могла считать время в этой бесконечной тьме, где день неотличим от ночи, а секунды тянутся как часы.

---

Нора. Комната Милии и Фреда. Раннее утро.

Фред лежал на кровати, глядя в потолок. За окном только начинало светать, серый рассвет пробивался сквозь занавески, но он не спал уже который час. Спать он вообще перестал нормально — проваливался в тревожную дремоту на пару часов, а потом просыпался от собственного крика.

Рядом на подушке всё ещё лежала её пижама. Он не позволял Молли стирать её — запах уже выветрился, но сама вещь была последним, к чему она прикасалась здесь, в этой комнате.

Он потянулся к связи.

Это стало ритуалом. Каждое утро, как только просыпался, он закрывал глаза и пытался настроиться на ту тонкую нить, что связывала их. Иногда ничего не выходило — только глухая стена. Иногда удавалось уловить обрывки.

Сегодня повезло.

Сначала просто ощущение — тепло где-то в груди, значит, она жива. Потом звуки. Тихие, сдавленные всхлипы. Она плакала. Плакала так, как умеют только люди, доведённые до предела, когда слёзы текут сами, а тело сотрясается от беззвучных рыданий.

— Мими, — прошептал он, посылая мысль. — Я здесь. Я с тобой.

Всхлипы на мгновение стихли. Она услышала.

— Ты самая сильная, — продолжал он. — Ты справишься. Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя.

В ответ — только новый всхлип. Но теперь в нём было что-то другое. Не только боль, но и... надежда?

Связь оборвалась.

Фред открыл глаза и сел на кровати. Ладони вспотели, сердце колотилось. Каждый такой сеанс выматывал его физически, но он не мог остановиться. Не мог бросить её там одну.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом начинался новый день. Где-то там, за этим серым небом, в этом огромном мире, была она. Истекающая кровью, израненная, униженная — но живая. Живая.

---

Днём он был в движении. Рассказывал Ордену каждую мелочь, каждое слово, которое удавалось различить. Кингсли записывал, делал пометки, сверял с картами. Люпин просиживал ночи над списками возможных мест.

— Она где-то в поместье, — повторял Фред. — Я слышу эхо, когда она кричит. Там камень и сырость. Подвал. Точно подвал.

— Это сужает поиски, — кивал Кингсли. — Но поместий у них много.

— Ищите Малфоев, — вдруг сказала Вильбурга из своего портрета. Все обернулись. — Беллатриса не отдаст такой ценный экземпляр никому. А где Беллатриса — там Малфои.

— С чего такая уверенность? — спросил Кингсли.

— Я знаю свою племянницу, — голос Вильбурги дрогнул. — Она не упустит возможности поиграть с племянницей. Милия для неё — игрушка. Любимая. Самая ценная.

Фред сжал кулаки. Ему хотелось кричать, крушить, рвать на части. Но он держался. Ради неё.

---

Вечерами он часто сидел на чердаке. Забирался на самый верх, открывал окно и смотрел на звёзды. Там, где когда-то она искала родителей, теперь он искал её.

Иногда к нему поднималась Молли. Садилась рядом, молча обнимала, позволяя уткнуться лицом ей в колени и плакать. Она никогда не видела своего сына таким — разбитым, потерянным, почти сломленным. Её сердце разрывалось, но она держалась. Ради него.

— Мам, — шептал он однажды, когда слёзы иссякли. — А если мы не успеем?

— Успеем, — твёрдо отвечала Молли, гладя его по волосам. — Мы обязательно успеем. Она сильная. Она дождётся.

Джордж забирал его в магазин. Заставлял работать, думать, изобретать. Иногда они просто сидели в мастерской, пили чай и молчали. Этого было достаточно.

— Ты справляешься, — сказал Джордж однажды. — Ты учишься жить без неё.

— Я не хочу учиться жить без неё, — ответил Фред. — Я хочу, чтобы она вернулась.

— Знаю. Но пока она не вернулась, ты должен держаться. Ради неё. Чтобы встретить её сильным.

Фред кивнул. Брат был прав.

С Артуром он возился в гараже, разбирал маггловские механизмы, пытался понять, как они работают. Это отвлекало. Давало иллюзию нормальной жизни.

Он учился жить заново. Без неё.

Но каждый вечер возвращался в их комнату, ложился на кровать, сжимал её подушку и тянулся к связи. Снова и снова.

---

Малфой-мэнор. Подвал. Те же пять месяцев.

Время здесь текло иначе. Густое, вязкое, как смола. Каждый день был похож на предыдущий — бесконечная череда боли, унижений и попыток сломать.

Её будили рано. Иногда просто пинком, иногда окатывали ледяной водой. Потом — допрос. Одни и те же вопросы: где Орден, где Поттер, какие планы.

Она молчала.

Тогда начинались пытки. «Круциатус» стал таким же привычным, как дыхание. Красные вспышки прожигали сознание, тело выгибалось само, крик вырывался помимо воли. Иногда пытали по очереди, иногда все сразу. Экспериментировали с другими заклинаниями — жгли, резали, душили.

Потом — перерыв. Несколько часов, чтобы прийти в себя. А вечером — снова.

Пытались давить морально. Рассказывали, что Фред уже забыл её, нашёл другую. Что Орден развалился. Что Гарри мёртв. Что никто не ищет и никогда не найдёт.

Она молчала. Но слова застревали в голове, как занозы.

— Ты никому не нужна, — шипела Беллатриса, наклоняясь к самому уху. — Твой рыжий давно утешился с другой. А ты тут гниешь.

— Врёшь, — хрипела Милия, сплёвывая кровь. — Он любит меня.

— Любит? — Беллатриса смеялась. — Любовь — это слабость, девочка. Я тебя учила. Выжги её из себя.

— Заткнись.

— О, какие мы гордые. Посмотрим, как долго ты продержишься.

---

Узнав о её анимагической форме, они пришли в восторг.

Заставляли превращаться снова и снова. Смотрели, как ломаются кости, как меняется тело, как она корчится от боли. Изучали, испытывали на прочность. Проверяли, как долго может продержаться в зверином обличье.

Это было унизительно. Особенно когда они стояли вокруг и комментировали, как скот на ярмарке.

— Смотрите, какие мышцы!
— А шерсть — чистое серебро!
— Надо будет содрать, когда сдохнет.

Но спасало одно заклинание — то самое, которое они с Люпином когда-то наложили, чтобы одежда сохранялась при трансформации. Хотя бы это у неё не отняли.

Пять месяцев. Сто пятьдесят три дня ада.

И даже такой сильный человек, как Милия Блэк, начал сдаваться.

---

Мысли стали скользкими, опасными. Они заползали в сознание, как змеи, и жалили самыми ядовитыми вопросами.

«Зачем всё это?» — думала она, лёжа на холодном камне и глядя в потолок. «Всё равно умру. Рано или поздно. От их рук или от истощения — какая разница?»

«Может, броситься на цепи? Ударить посильнее головой о стену? Нет, скучно будет. Они только порадуются».

«А вдруг он правда забыл? Вдруг его больше нет? Вдруг все эти голоса — только игра воображения, бред умирающего мозга?»

Она отгоняла эти мысли. Сражалась с ними, как с врагами. Но они возвращались. Снова и снова. И с каждым разом становилось труднее.

«Какая я Блэк? — думала она в самые тёмные минуты. — Какая я наследница? Сижу в грязи, скулящая тварь на цепи. Правильно Беллатриса говорит — псина».

Она сжималась в комок, зажмуривалась и пыталась представить свет. Фреда. Нору. Тёплый ветер. Запах пирогов Молли.

Но образы расплывались, таяли, оставляя только холод и пустоту.

---

Особенно тяжело было думать о малыше Тонкс и Люпина.

Она примерно прикинула, что ребёнок должен был уже родиться. Маленький, тёплый комочек счастья. Она так хотела его увидеть. Прижать к сердцу, поцеловать в мягкую макушку, пообещать защищать всегда и везде.

Крёстная. Она должна была стать крёстной.

А сидела здесь. В грязи. На цепи.

«Интересно, мальчик или девочка? — думала она. — Наверное, девочка. С розовыми волосами, как у Тонкс. Или мальчик, с добрыми глазами, как у Римуса».

Она представляла, как берёт его на руки. Как он улыбается беззубым ртом и тянет к ней пухлые ручки. Как пахнет молоком и счастьем.

Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью.

— Когда всё это закончится? — шептала она в пустоту. — Когда я смогу просто жить? Обнимать тех, кого люблю? Спать в тёплой постели? Есть нормальную еду?

Ответа не было.

Только шаги за дверью. Только лязг засова. Только новый день, полный боли.

---

Но были и светлые моменты.

Голос Фреда.

Он пробивался сквозь тьму, сквозь боль, сквозь отчаяние. Иногда чётко, иногда смазано, но он был. Как луч света в кромешной тьме.

— Я здесь, любимая...
— Держись, пожалуйста...
— Я люблю тебя...
— Мы ищем тебя. Мы найдём.

Она цеплялась за эти слова, как утопающий за соломинку. Они были глотком свежего воздуха в затхлой атмосфере подвала. Единственным, что заставляло двигаться дальше.

Она пыталась ответить. Пыталась послать ему хоть что-то — тепло, мысль, чувство. Но всё, что могла — плакать. Плакать и надеяться, что он слышит эти слёзы. Что понимает: она ещё жива. Ещё борется. Ещё верит.

Иногда, в редкие минуты затишья, когда боль отступала и сознание прояснялось, она шептала в пустоту:

— Я здесь. Я держусь. Я люблю тебя.

И где-то там, за сотни миль, в Норе, Фред улыбался сквозь слёзы.

Он слышал.

---

Один из таких дней выдался особенно тяжёлым.

Беллатриса была в ударе. Она пытала Милию несколько часов подряд, с наслаждением смакуя каждый крик. К концу девушка едва дышала — сломанные рёбра, разбитое лицо, внутреннее кровотечение.

Когда её оставили одну, она думала, что умрёт. Что сейчас просто закроет глаза и не откроет.

«Может, это и к лучшему», — промелькнула мысль.

Но вдруг — голос. Отчётливый, ясный, сильный.

— МИЛИЯ!

Фред никогда так громко не посылал. Видимо, чувствовал, что она на пределе.

— НЕТ! НЕ СМЕЙ! ТЫ СЛЫШИШЬ? НЕ СМЕЙ СДАВАТЬСЯ!

Она вздрогнула. Слёзы хлынули с новой силой.

— ТЫ САМАЯ СИЛЬНАЯ! — продолжал он. — ТЫ СПРАВИШЬСЯ! Я ЗНАЮ! Я ВЕРЮ В ТЕБЯ!

— Я... я не могу больше... — прошептала она, не зная, слышит ли.

— МОЖЕШЬ! ТЫ ВСЁ МОЖЕШЬ! ПОМНИШЬ, ЧТО ТЫ ГОВОРИЛА МНЕ? «КОГДА ВСЁ РУШИТСЯ, НУЖНО ПРОСТО ДЕЛАТЬ СЛЕДУЮЩИЙ ШАГ». ТАК СДЕЛАЙ ЕГО! ПРОДЫШИСЬ! ПРОСТО ПРОДЫШИСЬ!

Она вдохнула. Судорожно, со всхлипом. Потом ещё. Ещё.

— Я здесь, — уже тише, теплее. — Я всегда здесь. Я никуда не уйду. Мы справимся. Вместе. Только держись.

Она держалась.

---

В Норе Фред сидел на чердаке, глядя на вечернее небо. Руки дрожали, по лицу текли слёзы, но он улыбался.

Она услышала. Она откликнулась.

— Я люблю тебя, Милия Блэк, — прошептал он в пустоту. — Я найду тебя. Я обещаю.

И где-то в подвале Малфой-мэнора, в темноте и вони, Милия улыбнулась сквозь слёзы.

«Я люблю тебя, Фред Уизли, — подумала она. — И я вернусь. Обязательно вернусь».

Она выживет. Она справится. Она вернётся.

Потому что там, наверху, её ждут.

---

Милия лежала на холодном каменном полу, свернувшись в комок. Тело больше не принадлежало ей — оно стало чужим, сломанным, истерзанным. Каждая клеточка кричала от боли, но боль эта стала настолько привычной, что почти перестала замечаться. Почти.

Она чувствовала себя отвратительно. Грязной. Испорченной. Осквернённой.

Её взращивали, чтобы сделать орудием. С самого детства. Сначала Дамблдор — более щадящим способом, своим, тонким, почти незаметным. Он лепил из неё солдата, стратега, инструмент для великой войны. А теперь эти — рубили с концом, без жалости, без сомнений, без намёка на ту сложную игру, которую вёл старый директор.

«Какая разница, — думала она. — И те, и другие хотели одного. Чтобы я была удобной. Полезной. Послушной».

Воспоминания нахлынули волной, смывая остатки самообладания.

Папа. Сириус. Как бы он отреагировал, увидев её сейчас? Что бы сделал? Ворвался бы сюда, сжёг бы этот проклятый особняк дотла, разорвал бы каждого, кто посмел к ней прикоснуться. Она почти слышала его голос, хриплый от ярости: «Моя девочка, ты сильнее их всех. Держись. Я иду».

А мама? Твила? Почему она не приходила к ней во снах, как тогда, в четырнадцать лет, когда Милия была на грани? Почему её разум молчал, не давая ни капли утешения?

— Мама... — прошептала Милия в пустоту. — Где ты? Почему ты оставила меня?

Ответа не было. Только тишина. Только запах сырости, плесени и собственной крови, въевшийся в ноздри.

Она рыдала. Не сдерживаясь, не пытаясь спрятать слёзы, не зажимая рот рукой, чтобы никто не слышал. Отчаяние накрыло с головой, и она захлёбывалась в нём, как в ледяной воде. У них получилось. Они сломали её.

За эти пять месяцев она верила. У неё была надежда. Голос Фреда, пробивающийся сквозь тьму, был её якорем, её спасением, единственным лучом света в кромешной тьме. Она цеплялась за него, как утопающий за соломинку, как альпинист за последнюю страховку над пропастью.

А теперь надежда утекала. Уходила вместе с остатками жизни, с каждой каплей крови, с каждым судорожным вздохом.

«Они ищут? — думала она. — Ищут ли? Или уже забыли? Сколько можно искать иголку в стоге сена?»

Голос Фреда, такой родной, такой любимый, теперь казался далёким, почти нереальным. Может, это был просто бред умирающего мозга? Может, никакого голоса не было, и всё это время она разговаривала сама с собой?

Она перестала верить.

---

Милия поднялась на колени. Движение далось с трудом — каждый сустав скрипел, каждое ребро отзывалось острой болью, пронзающей всё тело. Если бы ей что-то попалось под руку, она бы громила. Крушила. Уничтожала.

Хотя это было не свойственно ей. Она всегда была спокойной, рациональной, не вспыльчивой. Её учили контролировать эмоции, прятать их глубоко внутри, использовать как оружие, но никогда не позволять им управлять собой. А что из неё сделали здесь? Кем она стала?

Она рванула цепи. Металл лязгнул, впиваясь в израненные запястья, но она не чувствовала боли. Только ярость. Только отчаяние. Только пустоту.

И закричала.

— НУ И ГДЕ ВЫ ВСЕ, КОГДА ТАК НУЖНЫ?! — голос срывался, но она кричала, не жалея связок, выплёскивая всё, что копилось месяцами. — НУ ЖЕ, ЭТИ ГРОМКИЕ СЛОВА! «МЫ НАЙДЁМ, МЫ СПАСЁМ»! ГДЕ ВЫ? ПОЧЕМУ Я ТУТ ГНИЮ?!

Крик метался по камере, отражался от стен, возвращался эхом, умножался, становясь оглушительным. Казалось, его можно было услышать во всём Лондоне.

— ВЫ ПРОСТО ОСТАВИЛИ МЕНЯ ТУТ! — продолжала она, захлёбываясь слезами. — Я ЖЕ СИЛЬНАЯ, СПРАВЛЮСЬ, ГОВОРЯТ ВСЕ! А Я НЕ ТАКАЯ! Я МАЛЕНЬКАЯ ДЕВЧОНКА, КОТОРАЯ ХОЧЕТ ЛЮБВИ И ПОНИМАНИЯ! Я НЕ ХОЧУ ВСЕГО ЭТОГО! НЕ ХОЧУ!

Она замолчала на секунду, хватая воздух ртом, лёгкие горели, горло саднило, но крик рвался наружу снова:

— ААААА! ДА ЧТОБ ВАС ВСЕХ ЧЁРТ ПОБРАЛ!

Крик оборвался. Силы кончились. Она рухнула на пол, согнулась, прижимая колени к груди, пытаясь стать как можно меньше, чтобы спрятаться от всего мира. Боль была невыносимой — физическая, моральная, душевная. Тело, хоть и регенерировало быстрее обычного благодаря волчьей крови, не справлялось. Рёбра, ноги, руки, нос — всё было сломано. Люди не живут с такими травмами в таких условиях.

Но она жила. Почему-то жила.

Вся её жизнь была сломана. Разбита на мелкие осколки, которые невозможно собрать. Она просто плакала и задыхалась, хотела, чтобы это всё закончилось. Как страшный сон. Как кошмар, из которого можно проснуться.

«Пожалуйста, — мысленно молила она. — Пусть это будет сном. Пусть я проснусь в Норе, в нашей комнате, и Фред будет рядом, и Люмен урчит в ногах, и завтра будет Рождество. Пусть всё это окажется просто кошмаром».

Но это был не сон.

---

Дверь распахнулась с лязгом, от которого заложило уши.

Темницу начали заполнять люди в чёрных балахонах. Много. Больше, чем когда-либо. Некоторые навели на неё палочки, кто-то подошёл отцеплять цепи. Милия смотрела на всё это мутным взглядом, не понимая, не пытаясь сопротивляться. Сил не было. Желания не было.

Её выволокли из темницы. Поволокли по коридору, вверх по лестнице, через холл. Ноги волочились по полу, оставляя кровавый след на мраморе.

В гостиной её снова швырнули на пол. Она прокатилась несколько метров и замерла, зажмурившись от яркого света.

Апрельское солнце. Тёплое, почти летнее. Оно било в глаза, прожигало сетчатку после месяцев темноты. Милия прикрыла лицо руками, пытаясь привыкнуть.

Когда глаза адаптировались, она огляделась.

В гостиной было много народу. Она насчитала как минимум десять-пятнадцать Пожирателей смерти в чёрных мантиях и масках. Малфои — Люциус, Нарцисса, Драко — стояли в стороне. И Беллатриса. Конечно, Беллатриса.

У Милии не было сил ни скалиться, ни говорить громкие слова. Ничего не осталось. Только пустота.

Беллатриса начала приближаться. Медленно, выверяя каждый шаг, покачивая бёдрами, как на подиуме. Подошла, остановилась, цокнула языком.

— Ц-ц-ц, — протянула она, разглядывая племянницу. — Милая, милая пташка. Так отчаянно кричала там внизу. А сейчас что? Всё? Представление окончено, не начавшись?

Голос её был другим — более триумфальным, более торжествующим.

Милия подняла на неё глаза из-под лобья. Просто смотрела, тяжело дыша.

— Сказать больше ничего? — Беллатриса изогнула бровь. — Что ж, а у меня есть. Но я дам слово Люциусу.

Она жестом указала в центр зала и отошла в сторону.

Люциус Малфой вышел вперёд. Медленно, опираясь на трость-палочку, он приблизился к Милии. Всё в нём было идеально — костюм, причёска, осанка, выражение лица. Милии было тошно от одного его вида.

— Наверное, пришло время, — начал он, останавливаясь в паре шагов. — И сегодня был знак, — он указал на подвал, откуда доносились отголоски её крика. — Давно пора бы, но времени не было. Плотный график, понимаешь?

Он смотрел на неё сверху вниз, как на ничтожество, на грязь под ногами.

Милия сжала губы в тонкую полоску. Руки дрожали, но она держалась за пол, чтобы не рухнуть лицом в белоснежный мрамор.

— Не отвечаешь? — Люциус усмехнулся. — Ладно. Сегодня решится твоя судьба. Либо ты...

Договорить он не успел.

— ААА! — жалобный стон Беллатрисы прервал его. Она вцепилась себе в волосы, изображая негодование. — Ну кто ТАК такие новости объявляет?! Или на место!

Люциус наклонил голову, сощурив глаза.
— Как ты смеешь со мной так разговаривать? — голос его зазвенел сталью. — Кто ты такая? Ты в моём доме!

Беллатриса подошла ближе. Вплотную. Глаза её горели безумием, но голос оставался спокойным — от этого становилось ещё страшнее.

— А ты кто? Чего добился? Это деньги твоих родителей. Их дом. Поэтому закрой пасть и иди к своей жене и выродку.

Люциус побледнел. Открыл рот, чтобы возразить, но промолчал. Развернулся и пошёл к Нарциссе и Драко.

— Так и знала — трус, — бросила Беллатриса ему в спину.

Она повернулась к Милии. Беллатриса была явно не в себе — глаза горели, губы кривились в безумной улыбке. Она подошла, вцепилась в волосы Милии, дёрнула вверх, заставляя смотреть в глаза.

— У тебя есть два варианта, птенчик, — прошептала она, смакувая каждое слово. — Либо ты станешь орудием Тёмного лорда и будешь ему служить. Либо твоя рыжая семейка будет стёрта с лица земли.

Она смотрела, как страх проникает в глаза племянницы. Как её истощённый мозг начинает лихорадочно работать.

Милия не верила. Блеф. Слишком часто они это делали — угрожали, пугали, а по итогу ничего. Она мотнула головой, насколько позволяла хватка Беллатрисы.

— Нет... — прохрипела она. — Б-блеф.

Беллатриса резко отпустила её. Хлопнула ладонями по бёдрам, рассмеялась.

— Ты думаешь, мы шутим? Думаешь, собрались бы таким составом, вывели тебя сюда — всё это для тебя блеф? — Она подозвала Розье и ещё одного Пожирателя. — Тогда мы докажем!

Те протянули ей какие-то бумаги. Беллатриса развернула них, продемонстрировала Милии. Полностью готовый план. Схемы, даты, имена. Маршруты патрулей Ордена. Расписание дежурств в Норе. Фотографии.

А потом указала на окно.

За стеклом, на лужайке перед особняком, стояла группа Пожирателей. Человек двадцать. Все в масках, с палочками наготове. Они ждали команды.

Милия смотрела на это, и мозг лихорадочно прокручивал варианты. Слишком реально. Слишком подготовлено. Слишком...

Она перевела взгляд на Драко. Тот стоял, вжавшись в стену, бледный, дрожащий. Встретился с ней глазами и едва заметно кивнул.

Подтверждая.

Это не шутка. Не блеф. Реальность.

Милия запрокинула голову, посмотрела в потолок. Выдохнула громко, со всхлипом. Единственная слеза скатилась по щеке, упала на мрамор.

— Ну что, птичка? — Беллатриса наклонилась к самому уху. — Игры кончились. Теперь всё серьёзно. Если не то и не другое — ты не достанешься никому. Но не думай, что твои мучения закончатся. Они только начнутся. Я клянусь тебе.

Милия смотрела на неё. Мозг работал на пределе, перебирая варианты, просчитывая ходы, ища лазейки. Но выхода не было.

Что бы она ни кричала утром про Орден и Уизли — это было самое дорогое, что у неё есть. Ради них она готова на всё. Даже на это.

Она начала продумывать, как вывернуть ситуацию под себя. Как использовать их же оружие против них. Как выжить и не предать своих. Но мозг упорно возвращался к одному: предательство. И не понять, на какую сторону оно падёт.

— Если у меня будет метка, — голос её изменился. Стал холодным, отстранённым, чужим. Таким, каким она разговаривала с врагами. — Это уродство на руке. Меня быстро раскроют. А вы, как я вижу, ею гордитесь. Я не заявлюсь с ней в Орден.

В гостиной повисла тишина.

Все удивлённо смотрели на неё. Беллатриса обошла её кругом, присела на корточки, улыбаясь. Люциус подался вперёд, брови взлетели вверх.

— Ты уже обдумываешь, как будешь добывать нам информацию? — голос его сочился ядом и удивлением. — Это значит, ты согласна?

Милия молчала.

Перед глазами проносились картинки. Фред. Его улыбка, его руки, его голос, его веснушки, его смех. Сириус, обнимающий её впервые за много лет. Гарри, с которым они делили боль и радость. Люпин, всегда готовый прийти на помощь. Тонкс с округлившимся животом. Молли с её пирогами и бесконечной заботой. Джордж с его шутками, прикрывающими боль. Люмен, урчащий по ночам.

А потом — каракули Трелони. Пророчество, которое она расшифровала той страшной ночью, когда Фред спал на кровати, а она сидела за столом и собирала по кускам безумные слова.

«Холод, что сопровождал её шаги, не войдёт в неё. Он остановится у чужого сердца».

Есть ли ей что терять?

Терять было нечего.

Она медленно, очень медленно подняла голову. Обвела взглядом всех присутствующих в этой роскошной гостиной — Пожирателей, Малфоев, Беллатрису. Лицо её было слишком спокойным. Глаза — пустыми. Голос — ровным, лишённым эмоций, будто она зачитывала приговор кому-то другому.

— Я стану вашим орудием. Отныне я служу Тёмному лорду.

Тишина взорвалась.

Беллатриса засмеялась — истерически, заливисто, безумно. Кто-то захлопал. Кто-то закричал от восторга. Они смогли. Они переманили на свою сторону сильнейшее существо. Это не могло не порадовать Тёмного лорда.

Который, как оказалось, всё это время наблюдал за ними.

Из тени, в самом углу гостиной, материализовалась высокая фигура. Красные глаза, бледная кожа, змеиное лицо. Волдеморт смотрел на происходящее с удовлетворением. Он кивнул — сам себе, своим мыслям — и растворился обратно во тьме.

Ему не нужно было ничего говорить. Он получил то, что хотел.

Почему-то никто не взял с неё Непреложный обет. Никаких клятв, никаких проверок на честность и верность. На радостях её просто закинули обратно в темницу, бросили немного воды и еды. Беллатриса, ликуя, напоследок кинула «Круцио» — для хорошего настроения, чтобы не забывала своё место.

А потом все ушли праздновать.

---

Милия сидела в темноте, скорчившись в углу. Тело трясло крупной дрожью. Всё перевернулось с ног на голову. Обратного пути нет.

Она зарылась пальцами в волосы, натянула их, чтобы почувствовать хоть какую-то боль. Но ничего. Только пустота. Только предательство.

Она посмотрела на помолвочное кольцо. Оно тускло блестело в свете факела. Последний луч света в этой тьме.

— Я так и не смогла выбраться из своего кошмара... — прошептала она. — Я искала несуществующее спасение.

И тогда в грязь на полу, смешанную с её кровью, добавилась новая лужица. Светлая. Чистая. Прозрачная.

Слеза.

— Прости... — прошептала она так тихо, что никто не услышал. — Простите...

Кого она только что предала?

Фреда, который верил в неё. Семью, которая её ждала. Себя.

«Самые сильные из нас — не те, кто никогда не слышал голос. А те, кто слышал его и всё равно выбрал не слушать».

Она слышала. И выбрала.

Но цена этого выбора была невыносима.

Ну что ж, я вернулась — и очень этому рада❤️
Глава получилась небольшой, но я постаралась вложить в неё максимум — чтобы вы прочувствовали, что переживает Милия, и что происходит в Норе.
Она вышла жестокой и местами неприятной. Но, как я уже говорила, именно такие главы становятся главным двигателем сюжета и поворотных моментов.

Очень жду ваши комментарии и отзывы🫂

ТТ: Miiiil_weasl
Тгк: Miiil_weasl