Тайна малышки Ми

‼️ ВНИМАНИЕ ‼️
Глава содержит сцены морального и физического насилия.
Читателям с повышенной чувствительностью и нестабильным эмоциональным состоянием рекомендуется читать с осторожностью.
Возможны тяжёлые и неприятные моменты.

Приятного чтения!❤️

Милия сидела в темнице, всё так же склонив голову, прижав колени к груди и обхватив их руками. Спина ныла от неудобной позы, шея затекла, но она не двигалась. Не могла. Не хотела.

Пиршество наверху продолжалось всю ночь. Сквозь каменные своды подвала доносились приглушённые звуки торжества — гул голосов, взрывы смеха, звон бокалов. Они ликовали. Они праздновали её падение.

Милия слышала обрывки разговоров, когда кто-то из слуг спускался в подвал по делам:

— ...представляешь, сама согласилась...
— ...предала своих за миску похлёбки...
— ...жалкая, продажная дрянь...

Слова впивались в неё, как ножи. Каждое — лезвием по сердцу.

Она проплакала всю ночь. Слёзы текли без остановки, смешиваясь с кровью и грязью на лице, капали на каменный пол, впитывались в лохмотья, в которые превратилась её одежда. Она плакала беззвучно, чтобы никто не слышал, чтобы не доставлять им удовольствия видеть её слёзы.

«Что я наделала? — билась в голове мысль. — Что я скажу Фреду? Молли? Джорджу?»

Ответа не было. Только пустота. Только тьма.

---

Утро пришло неожиданно — серый свет просочился сквозь маленькое зарешеченное окошко под потолком, разбавив вечную темноту подвала. Милия даже не заметила, как задремала — провалилась в тяжёлое, беспокойное забытьё, полное кошмаров.

Дверь заскрипела.

Она вздрогнула, вскинула голову, готовая к новому удару, новой пытке, новому унижению.

Но вместо палачей в камеру вошли двое слуг в простых серых платьях и один Пожиратель смерти в чёрной мантии. Пожиратель молча отцепил цепи от стены — металл лязгнул, освобождая запястья и лодыжки — и, даже не взглянув на неё, вышел.

Милия осталась стоять на коленях, не в силах подняться. Тело не слушалось после месяцев неподвижности.

Служанки переглянулись, и та, что была постарше, шагнула вперёд. Осторожно, будто боясь спугнуть дикого зверя, она взяла Милию под руку.

— Мисс Блэк, — голос её был тихим, почтительным. — Позвольте помочь вам. Осторожно, сейчас ступеньки.

Вторая служанка подхватила Милию с другой стороны, и вместе они начали медленно поднимать её. Ноги подкашивались, каждое движение отдавалось болью, но девушки терпеливо поддерживали, давая время привыкнуть к вертикальному положению.

— По лестнице, мисс, — шептала старшая. — Не спешите. Мы поддержим.

Они вели её по длинному коридору, вверх по лестнице — той самой, по которой её когда-то спускали в этот ад. Милия плохо соображала, где находится, куда её ведут. Она просто переставляла ноги, опираясь на чужие руки, и смотрела перед собой невидящим взглядом.

Её привели в ванную комнату.

Настоящую ванную — с белым мрамором, большим зеркалом в позолоченной раме и глубокой ванной, из которой поднимался пар. Тёплая вода. Чистота. Невозможная роскошь после месяцев грязи.

Служанки осторожно, стараясь не причинять лишней боли, раздели её. Лохмотья упали на пол, обнажая тело, покрытое шрамами, синяками, порезами и ожогами. Милия смотрела на себя в зеркало и не узнавала — кожа да кости, синева под глазами, запавшие щёки, спутанные волосы.

Её опустили в воду.

Она закричала.

Тёплая вода, попадая на открытые раны, жгла огнём. Каждое прикосновение, каждое движение губки отзывалось болью. Милия корчилась, вцеплялась в края ванны, кусала губы, чтобы не кричать слишком громко, но стоны всё равно вырывались наружу.

— Тише, мисс, тише, — приговаривала старшая служанка, осторожно промывая раны. — Надо потерпеть. Скоро станет легче.

Вторая молчала, только сосредоточенно обрабатывала её спину, накладывая какие-то мази, от которых боль постепенно утихала.

Это было унизительно. Быть голой, беспомощной, полностью зависящей от чужих рук. Но Милия уже не чувствовала стыда — только пустоту.

Когда купание закончилось, её закутали в мягкое полотенце, помогли вытереть волосы, надели чистое бельё и простое, но мягкое платье — тёмно-серое, длинное, с длинными рукавами, скрывающими самые страшные шрамы.

— Пойдёмте, мисс, — служанка взяла её под руку. — Вам нужно отдохнуть в настоящей постели.

Они привели её в комнату. Просторную, тёмную, но чистую. Настоящая кровать с бельём. Туалетный столик с зеркалом. Шкаф. Даже небольшой камин.

В комнате уже ждали.

Беллатриса стояла у окна, опершись на подоконник, с довольной улыбкой на губах. Рядом с ней — лекарь, пожилой волшебник в тёмной мантии, с усталым, ничего не выражающим лицом.

— А вот и наша пташка, — пропела Беллатриса, оглядывая Милию с головы до ног. — Чистенькая, свеженькая. Почти как новенькая. Раздевайся.

Милия замерла.

— Что?

— Раздевайся, — повторила Беллатриса, и в её голосе зазвенел металл. — Лекарю нужно обработать твои раны и поставить кости на место. Или ты хочешь остаться калекой на всю жизнь?

Служанки уже вышли, закрыв за собой дверь. Остались только трое — она, Беллатриса и лекарь.

Милия медленно, дрожащими руками, стянула платье. Оно упало к ногам. Она стояла посреди комнаты голая, под пристальными взглядами, и чувствовала себя так, будто с неё сдирают кожу заживо.

Лекарь подошёл. Его руки, холодные и бесстрастные, касались её тела, ощупывали переломы, исследовали раны. Милия смотрела в стену, стиснув зубы, стараясь не думать о том, что происходит.

— Начинаем, — сказал лекарь.

И начался ад.

Кости вставали на место — она слышала хруст, чувствовала, как они поворачиваются, срастаются, встают в правильное положение. Порезы затягивались — кожа зудела, горела, стягивалась. Внутренние органы, повреждённые пытками, восстанавливались.

Милия кричала.

Она не могла сдержать криков — они вырывались сами, помимо воли. Боль была невыносимой, хотя и целительной. Она кусала губы до крови, вцеплялась в спинку кровати, падала на колени, но лекарь продолжал, не обращая внимания на её мучения.

Беллатриса наблюдала.

Она стояла в стороне, скрестив руки на груди, и смотрела на всё это с выражением чистого наслаждения на лице. Каждый крик Милии, каждое её корчение, каждую слезу — она впитывала, как губка. Это было её творение. Её шедевр.

— Смотри, как красиво затягивается, — прокомментировала она, когда особенно глубокий порез на спине исчез под руками лекаря. — Мои работы — лучшие.

Когда всё закончилось, Милия рухнула на кровать, тяжело дыша, покрытая потом и слезами. Лекарь молча собрал свои инструменты и вышел, даже не взглянув на неё.

— Одевайся, — бросила Беллатриса. — Я подожду.

Милия натянула платье дрожащими руками. Тело больше не болело — это было странное, почти нереальное ощущение. Месяцы боли исчезли за один час. Она чувствовала себя... новой. Пустой. Но новой.

Она подошла к туалетному столику, села перед зеркалом и замерла.

Из зеркала на неё смотрела незнакомка.

Те же черты, те же серо-голубые глаза, те же чёрные кудри. Но глаза... глаза были пустыми. Та глубина, которую так любил Фред, тот свет, который согревал всех вокруг — исчез. Осталась только ледяная пустота. Словно кто-то выключил внутри неё свет.

Она смотрела на своё отражение и не чувствовала ничего. Ни боли, ни радости, ни страха. Только холод.

Позади неё в зеркале появилась Беллатриса. Она взяла щётку и начала медленно расчёсывать её волосы — длинные, чёрные, спутанные после месяцев без ухода.

— Они такие же, как у меня, — промурлыкала она, проводя щёткой по кудрям. — Чёрные, густые, непослушные. Настоящие волосы Блэков.

Она наклонилась, взяла Милию за подбородок, повернула её лицо к зеркалу.

— А это личико... Посмотри на себя. Настоящая Блэк. Красавица. Ну же, улыбнись.

Милия смотрела в зеркало и видела два одинаковых лица. Две черноволосые женщины с острыми чертами и холодными глазами. Раньше это зрелище пугало бы её — стать похожей на ту, кого она ненавидела больше всего. Теперь... теперь ей было всё равно.

— Ты на своём месте, птенчик, — голос Беллатрисы стал сладким, почти ласковым. — Умница. Правильно сделала. Я всегда знала, что в тебе есть наш стержень.

Она поцеловала Милию в щёку.

Милия закрыла глаза. К горлу подступила тошнота, но она сдержалась. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и промолчала.

Беллатриса выпрямилась, направилась к двери. У порога остановилась, обернулась.

— Доброй ночи, птенчик. Не разочаруй меня.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Милия осталась одна.

Она сидела неподвижно, глядя на себя в зеркало. В комнате было тихо — только её дыхание и тиканье старых часов на камине.

«Какое я чудовище, — думала она. — Что я скажу Фреду? Что скажу Молли, которая стала мне матерью? Артуру? Джорджу? Что я предала их, чтобы спасти? Что выбрала тьму?»

Ответа не было. Только пустота.

Она встала, прошла в ванную — маленькую, но чистую, примыкающую к комнате. Смыла с себя остатки грязи, мерзости, прикосновений Беллатрисы. Стояла под душем, пока вода не стала холодной, и смотрела, как утекает в слив грязная пена.

Потом вышла, завернулась в халат и легла на кровать.

Мягкая. Тёплая. Чистая. Впервые за пять месяцев.

Она просто лежала, глядя в потолок, и постепенно расслаблялась. Мышцы, годами сведённые судорогой, начали отпускать. Дыхание стало ровнее. Веки отяжелели.

Она провалилась в сон — тяжёлый, тревожный, но всё-таки сон.

---

Кошмары пришли сразу.

Её снова пытали. Только теперь на месте жертвы были не она — Фред, Джордж, Молли, Артур, Клеманс. Они кричали, корчились от боли, а она стояла рядом и ничего не могла сделать. Не могла пошевелиться. Не могла закричать. Не могла помочь.

— Это ты виновата, — шептала Беллатриса откуда-то из темноты. — Ты предала их. Ты выбрала нас.

— Нет! — хотела крикнуть Милия, но голос не слушался.

Картины сменяли друг друга. Фред смотрел на неё с укором. Молли плакала. Джордж отворачивался.

— Простите... — шептала она. — Простите...

Она проснулась в холодном поту.

Рывком села на кровати, дико озираясь. Сердце колотилось где-то в горле, грозя выскочить. Руки тряслись. Она зарылась пальцами в волосы, пытаясь успокоиться, вернуть контроль над телом.

В комнате было тихо. Только серый утренний свет пробивался сквозь плотные шторы.

Милия заметила движение у двери и вздрогнула.

Служанка — та же, что помогала ей вчера — стояла у входа, испуганно глядя на неё. Глаза девушки расширились от страха.

— Мисс Блэк, простите, — пролепетала она, глядя в пол. — Я не хотела вас пугать. Меня попросили вас разбудить. Одежда подготовлена, вас ждут к завтраку.

Милия смотрела на неё, не понимая. Слова доходили медленно, сквозь пелену кошмара.

— Мисс Блэк? — повторила служанка тихо. — Вы слышите меня?

Милия закивала — резко, судорожно.

— Да... да. Простите. Я просто... я в порядке.

Девушка поклонилась и быстро вышла, явно радуясь, что может покинуть эту комнату.

Милия встала, подошла к зеркалу. На неё смотрело то же лицо — красивое, но пустое. Глаза — бездонные колодцы, в которых утонул весь свет.

Она перевела взгляд на одежду, приготовленную на стуле. Чёрное строгое платье. Длинное. Красивое. Совсем не то, что она носила раньше.

Милия зашла в ванную, умылась, привела себя в порядок. Волосы послушно легли волнами, лицо после лечения стало почти таким же, как раньше — свежим, гладким, без следов пыток. Только глаза... глаза выдавали всё.

Она уже взялась за ручку двери, собираясь выйти, когда услышала за дверью голоса.

Две служанки, судя по звуку, проходили мимо.

— ...я говорю, добром это не кончится, — шептала одна.

— Ты что, с ума сошла? — вторая говорила громче, но тоже приглушённо. — Он её в фаворитки заделал! Язык оторвут и змее скормят, если услышат такие разговоры! Замолчи!

Голоса удалились, стихли.

Милия застыла.

«В фаворитки? Кто? Тёмный лорд?»

Мозг, до этого пребывавший в тумане, вдруг включился. Заработал. Защёлкал шестерёнками, как хорошо отлаженный механизм.

Она открыла дверь и вышла в коридор.

На лице — спокойная, почти счастливая улыбка. Идеальная маска, за которой ничего не видно.

Она шла медленно, с достоинством, спускаясь по лестнице. Каблуки новых туфель цокали по мрамору.

В столовой уже сидели Малфои — Люциус во главе стола, Нарцисса рядом, Драко напротив них. Беллатриса расположилась чуть поодаль, с видом хозяйки положения.

Милия села на указанное место.

— Доброе утро, птенчик, — пропела Беллатриса. — Как спалось?

— Хорошо, тётушка, — ответила Милия с лёгкой улыбкой. — Спасибо.

Завтрак продолжался. Малфои обсуждали какие-то свои дела, изредка обращаясь к Милии с вопросами. Она отвечала односложно, вежливо, не вдаваясь в подробности. Кивала, улыбалась, поддерживала светскую беседу.

Но мысли её были далеко.

«В фаворитки. Значит, он заинтересован во мне. Значит, у меня есть рычаги. Значит, я могу...»

Беллатриса сияла, глядя на неё. Она была счастлива — её племянница, наконец, на правильной стороне.

Завтрак закончился.

Милия встала, поклонилась, поблагодарила и направилась на тренировку, которую ей организовали.

Она шла по коридору, и в глазах её больше не было пустоты. Теперь там горел холодный, расчётливый огонь.

---

Милия стояла посреди тренировочного зала, и воздух вокруг неё, казалось, дрожал от напряжения. Её тренировали каждый день, проверяли на прочность, испытывали её новые возможности. И каждый день она выходила победительницей.

Противники, которых к ней приставляли, выходили с тренировок израненными, униженными, раздавленными. А на Милии не было ни царапины. Она даже не уставала — её питала ненависть. Чёрная жемчужина на шее пульсировала в такт сердцу, отдавая энергию, а кольцо Дамблдора на пальце сдерживало потоки, не давая ей сорваться в бездну.

Беллатриса наблюдала за тренировками из тени. Она восхищалась — и в то же время побаивалась. В этой девушке было что-то, что пугало даже её.

---

Тренировочная площадка. Полдень.

Драко стоял у окна на втором этаже, откуда открывался вид на тренировочную площадку во внутреннем дворе Малфой-мэнора. Он не должен был здесь находиться — мать запретила ему приближаться к этому месту, когда там тренировалась Милия. Но он не мог оторваться.

Она была... невероятна.

Против неё выставили троих — опытных бойцов, Пожирателей, прошедших не одну битву. Драко знал их: Розье, Роули, Руквуд. Они вышли на площадку с самоуверенными улыбками, явно не воспринимая девушку всерьёз.

Милия стояла в центре, в простом чёрном платье до щиколоток, с распущенными волосами, которые трепал лёгкий ветерок. Она не приняла боевую стойку, не подняла палочку — просто стояла, глядя на них с лёгкой, почти скучающей улыбкой.

Первым двинулся Розье. Он был быстр — Драко знал это по себе. Красное проклятие сорвалось с его палочки, целясь прямо в сердце.

Милия даже не вздрогнула.

Она просто исчезла.

А через мгновение оказалась прямо за спиной Розье. Её палочка коснулась его шеи — легонько, почти невесомо. Но этого было достаточно. Розье замер, побледнев.

— Один, — спокойно сказала Милия.

Роули атаковал с фланга, не дожидаясь, пока она закончит. Серия проклятий — красных, зелёных, жёлтых — обрушилась на неё градом.

Милия двигалась, как танцовщица. Её тело изгибалось, уворачивалось, скользило между заклинаниями. Платье взметалось, открывая стройные ноги, но в этом не было ничего женственного — только смертельная грация.

Она не ставила щиты. Она просто не давала себя задеть.

А потом атаковала сама.

Заклинание, сорвавшееся с её палочки, было незнакомым Драко. Какая-то чёрная молния, которая ударила Роули в грудь и отбросила его на несколько метров. Он рухнул на землю и не шевелился.

— Два.

Руквуд, последний из троицы, заколебался. Он смотрел на неё, и в его глазах читался страх. Но отступать было нельзя.

Он применил «Круциатус».

Красная вспышка ударила Милию.

Драко зажмурился, но почти сразу открыл глаза — не мог не смотреть.

Милия стояла. Её тело слегка подрагивало, лицо исказилось на мгновение, но она не упала. Не закричала. Просто стояла и смотрела на Руквуд с ненавистью, от которой кровь стыла в жилах.

А потом шагнула вперёд.

Прямо сквозь проклятие.

Заклинание рассеивалось, не в силах её удержать. Она шла, как сама смерть — медленно, неотвратимо, торжественно. Руквуд попятился, его палочка дрожала в руке.

— Что ты такое? — прошептал он.

Милия улыбнулась. Страшной, ледяной улыбкой.

— Твой кошмар.

Она даже не использовала заклинание. Просто подошла вплотную, выбила палочку одним движением и схватила его за горло.

Руквуд хрипел, задыхаясь, глядя в её глаза — красные, горящие, безумные.

— Три, — прошептала она ему в лицо.

И отпустила.

Он рухнул на колени, хватая ртом воздух.

Милия отряхнула платье, поправила волосы и направилась к выходу с площадки. Она даже не запыхалась. На ней не было ни царапины.

У выхода она остановилась, обернулась и посмотрела прямо туда, где стоял Драко. Их взгляды встретились — его испуганный, её ледяной.

Она слегка наклонила голову, уголок губ приподнялся в усмешке. Потом сдула с лица непослушную прядь, приподняла подол платья и скрылась внутри особняка.

Драко долго смотрел на пустую площадку, на трёх мужчин, которых выносили с площадки на носилках. Он видел много боёв. Видел, как сражается его тётя. Видел дуэли отца. Но такого... такого он не видел никогда.

Она была чудовищем. Самым прекрасным и самым страшным чудовищем, которое он когда-либо встречал.

---

Неделю спустя. Коридоры Малфой-мэнора.

За эту неделю Милия изменилась до неузнаваемости. Она стала другой — холодной, грубой, высокомерной. Хуже Беллатрисы, если такое вообще возможно.

Её боялись все.

Слуги при её появлении вжимались в стены, опускали глаза, замирали. Пожиратели, даже самые опытные, старались не пересекаться с ней в коридорах. Люциус, который когда-то бил её тростью, теперь при её приближении отводил взгляд и ускорял шаг.

Она ходила по особняку как хозяйка. В её походке, в её взгляде, в каждом её жесте чувствовалась власть — тихая, спокойная, но абсолютная.

Только один человек смотрел на неё иначе.

Драко не боялся. Вернее, боялся, но не так, как остальные. Он смотрел на неё с чем-то, похожим на... восхищение? Сострадание? Понимание?

Он видел её тренировки. Видел, что она делает с противниками. Но он также видел её глаза в те редкие моменты, когда она думала, что на неё никто не смотрит. В них мелькало что-то... живое. Спрятанное глубоко внутри, но ещё не умершее.

---

Милия шла по коридору, когда к ней подбежала служанка — та самая, что помогала ей в первый день. Девушка дрожала, глядя в пол.

— М-мисс Блэк, — заикаясь, пролепетала она. — Вас ждёт миссис Малфой. В своей комнате.

Милия остановилась. Посмотрела на служанку сверху вниз. Та сжалась, ожидая удара, крика, проклятия.

Милия взяла её за подбородок — осторожно, почти нежно — и приподняла голову, заставляя посмотреть себе в глаза.

— Слушай, — сказала она спокойно. — Не стоит меня так бояться. Я же ничего тебе ещё не сделала, правда? Уважай себя. А если будешь трястись, как осиновый лист, то и другие перестанут тебя уважать.

Служанка смотрела на неё расширенными глазами. Эта девушка, которую боялись больше, чем самих Малфоев, говорила с ней как с равной.

Милия отпустила её, улыбнулась уголком губ и пошла дальше.

Служанка долго смотрела ей вслед, не в силах пошевелиться. Потом тряхнула головой и побежала по своим делам.

---

Милия подошла к двери Нарциссы. Задумалась на мгновение.

«Почему? — билась в голове мысль. — Почему всё так? Ещё месяц назад я была в подвале, надо мной издевались, меня пытали. А теперь я хожу здесь, и все меня боятся. Я питаюсь их страхом. Я стала тем, кого ненавидела».

Она постучала.

— Входите, — раздался голос изнутри.

Милия открыла дверь и вошла.

Комната Нарциссы оказалась неожиданно уютной. Светлой, просторной, с большими окнами, выходящими в сад. Мягкие кресла, книги на полках, вышивка на столике. Нарцисса явно старалась сделать это место своим убежищем от мрака, царившего в остальном доме.

Милия закрыла за собой дверь и встала напротив тёти. Спокойно, с достоинством, глядя прямо в глаза.

Нарцисса смотрела на неё и не верила своим глазам.

Перед ней стояла не та измученная, сломленная девушка, которой она носила воду в подвал. Перед ней стояла настоящая Блэк — с холодным взглядом, прямой спиной, властной осанкой. Дочь Сириуса и Твилы, которые бежали от такой жизни, которые хотели уберечь свою дочь от этого ада.

А теперь она стояла здесь. И даже бровью не вела.

— Что-то случилось, Нарцисса? — спросила Милия спокойно.

Голос вывел женщину из ступора.

— Да, — кивнула она, собираясь с мыслями. — Я хочу спросить... почему? Что случилось? Это не ты. Ты бы так не изменилась. Ты бы не поступила так.

Она говорила осторожно, мягко, боясь спугнуть ту искру, которая, как она надеялась, ещё теплилась в племяннице.

Милия чуть наклонила голову, и на её губах появилась лёгкая улыбка.

— Ну что вы, тётушка. Разве не такого вы от меня ожидали? — Она развела руками, показывая себя. — Я на своём законном месте, разве нет? Вы же этого хотели?

Нарцисса вздрогнула, услышав эти слова.

— Ты с ума сошла! — вырвалось у неё. — Что ты такое говоришь? Я хотела тебе помочь!

Она подалась вперёд, заглядывая в глаза племяннице — потому что глаза никогда не врут.

Милия встретила её взгляд. Холодный, беспристрастный, уверенный. Ни тени сомнения, ни капли боли. Только ледяная решимость.

— С ума? — переспросила она. — Да, все так говорят. А вот насчёт помощи... — она сделала паузу. — Мне кажется, вы помогли мне, потому что я взяла на себя ответственность за вашего сына и получала наказания вместо него. Вот и всё. Спасибо вам огромное, конечно.

Она снова замолчала, глядя прямо в глаза Нарциссе. Потом на её лице вдруг появилась яркая, почти дружелюбная улыбка.

— Что ж, тётя, если на этом всё — меня ждёт любимая тётушка, которая объяснит мне, как вести себя с Тёмным лордом. Мне пора.

Она развернулась и направилась к двери. На лице — ни тени эмоций. Идеальная маска.

— Постой! — крикнула Нарцисса. — Посмотри на меня!

Милия остановилась. Секунду смотрела на дверь перед собой. Выдохнула. Медленно повернулась.

Нарцисса заглянула в её глаза.

И то, что она там увидела, поразило её до глубины души. Глаза, которые когда-то горели жизнью, любовью, надеждой, — потухли. Стали холодными, как лёд, и жестокими, как сталь.

— Иди, девочка, — прошептала Нарцисса. — Иди.

Это было всё, что она смогла сказать.

Милия вышла.

Нарцисса опустилась на кровать. В голове билась одна мысль:

«Что ты такое пережила, что так изменилась? Что с тобой сделали, что ты стала такой?»

---

Беллатриса уже больше часа рассказывала Милии о правилах поведения с Тёмным лордом. Девушка стояла у окна, делая вид, что слушает, но на самом деле мысли её были далеко.

— ...говори только когда спросят! — вещала Беллатриса, расхаживая по комнате. — И не глупи, говори как есть! Склоняй голову! Бойся! Он должен чувствовать твой страх и почтение!

Милия смотрела в окно на сад, где служанки собирали цветы. Ей было всё равно. Абсолютно всё равно.

— Ты вообще меня слышишь? — Беллатриса подошла вплотную, заглянула ей в лицо.

Милия медленно перевела на неё взгляд. Посмотрела с лёгкой скукой, как на назойливую муху.

— Слушай, — сказала она спокойно. — Я сама решу, что и как. А ты не вмешивайся.

И она буквально отмахнулась от Беллатрисы рукой, как от насекомого.

Лестрейндж замерла. Её лицо перекосилось от гнева.

— Да как ты смеешь?! — взвизгнула она. — Кем ты себя возомнила?! Мне поручили тебя обучить, а ты, неблагодарная мерзавка... ты хочешь, чтобы я получила наказание из-за тебя?!

Она надвигалась на Милию, сжав кулаки, готовая ударить.

Милия даже не шелохнулась. Просто смотрела на неё с тем же спокойным, безразличным выражением. Хуже уже не будет — это она поняла твёрдо.

Беллатриса замахнулась. Её рука почти коснулась щеки племянницы.

— Ну же, давай, — прошептала Милия, и в её глазах мелькнул вызов. — Давай.

Рука замерла в миллиметре от лица.

Беллатриса смотрела в эти глаза. Она узнала этот взгляд. Он принадлежал ей. Точно такой же холод, такая же жестокость, такая же безумная уверенность в своей правоте.

Она не смогла ударить.

Кулак врезался в стену рядом с головой Милии. Звон разбитого стекла — где-то в комнате упала ваза. Беллатриса тяжело дышала, глядя на племянницу с ненавистью и... страхом?

— Вон, — прохрипела она. — Вон! ПОШЛА ВОН!

Милия посмотрела на неё. Улыбнулась — той самой страшной, ледяной улыбкой. Медленно развернулась и вышла, цокая каблуками по паркету.

За спиной раздался грохот — Беллатриса крушила всё, до чего могла дотянуться.

---

Милия шла по коридору, и улыбка не сходила с её лица. Как легко. Как просто оказалось управлять этими людьми, играть на их эмоциях, заставлять их бояться.

Она остановилась у окна, посмотрела на сад. Где-то там, за этими стенами, была Нора. Был Фред. Была её настоящая семья.

Она прошептала едва слышно:

— Я переверну эту чёртову контору с ног на голову. Все будут плясать под мою последнюю смертельную мелодию.

Сегодня вечером — встреча с Волдемортом. Официальная аудиенция. Нужно подготовиться.

Милия зашла в свою комнату, закрыла дверь и повернула замок.

Она подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение. Та же внешность, те же черты. Но внутри... внутри что-то умерло. Или, наоборот, родилось заново.

— Посмотрим, кто кого, — прошептала она своему отражению.

В глазах горел холодный, расчётливый огонь.

---

Вечер опустился на Малфой-мэнор густыми сиреневыми сумерками. За окнами комнаты Милии догорал закат, окрашивая небо в багровые тона — цвет запёкшейся крови. Где-то в парке пели птицы, но их голоса не проникали сквозь тяжёлые стены, не нарушали звенящую тишину, в которой она готовилась к самому страшному разговору в своей жизни.

Милия сидела перед туалетным столиком, глядя на себя в зеркало. Чёрное шёлковое платье облегало фигуру, глубокий вырез открывал жемчужину на шее — та пульсировала слабым алым светом, словно предчувствуя грядущее. Волосы она укладывала особенно тщательно, превращая непослушные кудри в аккуратные, идеальные локоны, ниспадающие на плечи. Каждое движение было выверенным, почти механическим.

Она смотрела на своё отражение и не узнавала себя.

Кто эта красивая, холодная женщина с пустыми глазами? Где та девушка, что смеялась над шутками Фреда, что плакала на его плече, что мечтала о будущем? Та девушка умерла. Её убили в этом подвале, методично, день за днём, заклинание за заклинанием. А то, что осталось... это просто оболочка. Инструмент. Орудие.

«Я чудовище, — подумала она. — Я стала тем, кого ненавидела. Я причиняю боль тем, кого люблю. Это хуже любых пыток».

Она ненавидела себя. Ненавидела всех, кто сделал её такой. Ненавидела Беллатрису, Люциуса, Волдеморта. Но больше всего — себя. За то, что не смогла умереть. За то, что выбрала этот путь. За то, что сейчас сделает то, от чего обратной дороги не будет.

И тогда в голову пришла мысль. Страшная. Необратимая. Та, от которой захолонуло сердце.

Если она это сделает — если разорвёт последнюю нить, связывающую её с прошлым, — пути назад действительно не будет. Она станет одной из них. Окончательно. Бесповоротно.

Но это даст ей доверие. Влияние. Возможность играть по-крупному.

«Я должна, — сказала она себе. — Ради них. Ради того, чтобы однажды...»

Она не закончила мысль. Не могла. Слишком больно.

Милия встала, подошла к кровати, села на край. Закрыла глаза. Сосредоточилась.

Нить была там — тёплая, знакомая, до боли родная. Она пульсировала в такт с её сердцем, тянулась куда-то далеко, за сотни миль, туда, где была Нора. Где был Фред.

Она почувствовала его. И он — её.

---

Нора. Комната Милии и Фреда. Тот же вечер.

Фред сидел на кровати, бесцельно глядя в стену. Люмен свернулся у него в ногах, время от времени поднимая голову и тыкаясь носом в руку хозяина — кот чувствовал его тоску, его постоянную боль.

Внезапно Фред вздрогнул. Выпрямился. Глаза его расширились.

— Мими? — прошептал он, не веря себе.

Нить, молчавшая месяцы, вдруг ожила. Запульсировала. Заговорила.

— Мими! — уже громче, вскакивая с кровати. Люмен спрыгнул, настороженно наблюдая. — Это ты? Ты в порядке? Где ты? Я сейчас... мы сейчас...

Он заторопился, затараторил, слова налетали друг на друга, перебивая, смешиваясь в бессвязный поток. Надежда, такая хрупкая, такая долгожданная, расцвела в груди.

Молчание в ответ было слишком долгим.

— Мими? — голос его дрогнул.

---

Малфой-мэнор. Комната Милии.

Она слышала его. Каждое слово отдавалось в сердце острой болью. Она закусила губу до крови, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Собралась с мыслями. С силами. С остатками воли.

— Да, это я, — сказала она. Голос был ровным. Холодным. Чужим. — Всё в порядке. Но у меня есть что сказать...

— Что случилось? Где ты? Мы спасём тебя, только скажи! — перебил он. — Я так переживаю, я каждый день... каждую минуту...

— Забудь меня.

Слова упали, как камни в воду.

— Что?

— Живи без меня. Не ищите. Забудьте, что я вообще существовала.

— Ты под Империусом? — в его голосе появилась паника. — Ты что несёшь? Ты слышишь себя? Мими, пожалуйста...

— Фред, дослушай! — повысила она голос, и в нём впервые проскользнуло что-то живое — отчаяние. — Пожалуйста, просто дослушай. Вы мне больше не нужны. Я другая. Я предала вас. Я стала одной из них. Давай закончим это. Прости... простите...

Она не дала ему ответить. Не могла. Если бы она услышала его голос ещё хоть секунду — сломалась бы.

Она разорвала нить.

Боль была чудовищной. Такой, какой не было даже во время самых страшных пыток. Казалось, что часть души отрывают живьём, без наркоза, без жалости. Милия закричала — беззвучно, захлёбываясь слезами. Рухнула с кровати на колени, схватилась за голову, сжала виски, пытаясь удержать раскалывающийся череп.

Тишина. Звенящая, абсолютная, мёртвая тишина там, где раньше было тепло.

Она потеряла часть себя. Потеряла его.

Милия убрала руки от лица, посмотрела на них. На помолвочное кольцо, подаренное Фредом. На кольцо Дамблдора. Попыталась снять — пальцы не слушались. Или не хотели.

Она просто смотрела на кольцо, и слёзы текли по щекам, капали на платье, оставляя тёмные пятна.

Это был конец.

Шаг во тьму, которая поглощала её всё больше.

---

Нора. Комната Милии и Фреда.

— Мими? — Фред замер, прислушиваясь. — Мими! Ответь! ПОЖАЛУЙСТА!

Тишина.

А потом боль. Острая, звенящая, раскалывающая голову. Он схватился за виски, закричал — не от физической боли, от той, что была страшнее.

Её больше нет. Нити нет. Связь оборвалась.

— НЕТ! — заревел он.

Первым под руку попалась ваза — любимая ваза Молли, подарок на годовщину. Она разлетелась вдребезги об стену. Следом — стул. Книги с полок. Зеркало — с диким звоном осыпалось осколками, в которых отражалось его искажённое лицо.

Он не замечал порезов. Кровь текла по рукам, но боли не было. Была только ярость. Только отчаяние. Только неверие.

Люмен вжался в угол, свернувшись в крошечный комочек белой шерсти. Он пытался стать невидимым, спрятаться от этого урагана, от этого чужого, страшного человека, в которого превратился его хозяин.

Дверь распахнулась.

Клеманс вбежала первой — она была ближе всех, услышала грохот. Замерла на пороге, не веря своим глазам.

Комната была разрушена. Всё, что можно было разбить, — разбито. Всё, что можно было сломать, — сломано. А посередине этого хаоса, на полу, среди осколков, сидел Фред и раскачивался взад-вперёд, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

За спиной Клеманс появился Джордж. Увидел брата — и рванул к нему, не раздумывая. Опустился на колени, попытался обнять.

— Фред... Фред, брат, что случилось? Что...

— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — Фред отшвырнул его с такой силой, что Джордж ударился спиной об стену. — НЕ ПРИКАСАЙСЯ!

В проёме показались Молли и Артур. Молли закрыла рот рукой, сдерживая крик. Артур обнял её, прижимая к себе, и по его щекам текли слёзы. Смотреть на это было невыносимо.

— Что произошло? — дрожащим голосом спросила Клеманс.

Люмен, заметив её, рванул через всю комнату, прыгнул на руки, вжался, затрясся. Клеманс прижала его к груди, гладя дрожащей рукой.

Фред поднял голову. Посмотрел на них — на мать, отца, брата, девушку брата. В его глазах была пустота. И ненависть. Такая страшная, что все отшатнулись.

— ОНА ПРЕДАЛА НАС! — прокричал он, и голос его сорвался на хрип. — ОНА ОДНА ИЗ НИХ! ОНА СКАЗАЛА... ОНА СКАЗАЛА, ЧТО МЫ ЕЙ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНЫ!

Молли всхлипнула. Артур покачнулся. Клеманс зажмурилась.

— Не может быть, — прошептал Джордж, поднимаясь с пола. — Этого не может быть. Она бы никогда...

— ОНА СКАЗАЛА! — заорал Фред. — Я СЛЫШАЛ! СВОИМИ УШАМИ! ОНА... ОНА...

Он не договорил. Слёзы хлынули с новой силой, и он снова рухнул на пол, сотрясаясь в рыданиях.

Джордж подошёл к нему. Медленно, осторожно, как к раненому зверю. Снова опустился на колени. Обнял — на этот раз Фред не сопротивлялся. Только всхлипывал и что-то шептал, раз за разом:

— Не может быть... не может... она же любила... она же обещала...

Клеманс подошла ближе, села рядом, положила свободную руку ему на плечо. Молли и Артур подошли, окружили его, обняли все вместе — большой, тёплый кокон из любви, пытающийся защитить от боли.

Фред сдался. Просто плакал в объятиях семьи, повторяя одно и то же:

— Она предала нас... она ушла... она выбрала их...

---

Малфой-мэнор. Комната Милии.

Милия сидела на полу, глядя в стену. Слёзы всё ещё текли, но она уже не замечала их. В голове было пусто. В груди — тоже. Только холод.

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы?

Взгляд упал на часы. Она опоздала. На аудиенцию к Тёмному лорду. На самую важную встречу в своей новой жизни.

Милия встала. Ноги подкосились, но она удержалась. Подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение.

Макияж размазался, волосы растрепались, глаза опухли от слёз. Ничего страшного. Это поправимо.

Она достала салфетку, стёрла разводы. Поправила тональный крем. Подвела глаза — чётко, ровно, идеально. Тушь. Румяна. Губы — тёмно-вишнёвая помада.

Волосы — локон за локоном, уложить, закрепить, превратить хаос в порядок.

Когда она закончила, из зеркала на неё смотрела незнакомка. Красивая. Холодная. Ледяная. Глаза — два куска арктического льда, в которых никогда не загорится солнце.

Она поправила жемчужину на шее, проверила кольца на пальцах. Глубоко вдохнула. Выдохнула.

Повернулась к двери.

Сделала шаг.

---

Милия спускалась по лестнице медленно, с королевским достоинством, хотя прекрасно осознавала, что опаздывает на встречу с Тёмным лордом. Каждый шаг был выверен, каждое движение исполнено грации — она словно парила над ступенями, а не шла по ним. Чёрное шёлковое платье струилось вокруг стройных ног, жемчужина на шее пульсировала слабым алым светом — в такт сердцу, которое, вопреки всему, билось ровно и спокойно. Идеально уложенные локоны ниспадали на плечи, обрамляя бледное лицо с безупречным макияжем.

Из столовой доносились приглушённые голоса — собрание шло уже больше часа. Она опоздала намеренно. Хотела проверить реакцию. Хотела показать, что она не такая, как все эти пресмыкающиеся твари.

Когда её силуэт появился в дверном проёме, разговоры стихли мгновенно, будто кто-то перерезал невидимую струну. Десятки голов повернулись к ней. Десятки пар глаз — удивлённых, испуганных, недоверчивых — уставились на девушку, которая посмела опоздать к Тёмному лорду.

Она не опустила взгляд. Гордо поднятая голова, прямая спина, ни тени сомнения на лице. В её походке чувствовалась власть — та тихая, спокойная власть, которая не нуждается в демонстрации.

Никто никогда не позволял себе такого. Все склоняли головы перед ним, боялись смотреть в глаза, трепетали от одного его взгляда. А эта девчонка...

Нарцисса и Беллатриса переглянулись. В глазах старшей сестры мелькнуло что-то похожее на страх. Младшая закусила губу до крови.

Волдеморт медленно повернулся к вошедшей. Его красные змеиные глаза скользнули по её фигуре — от идеальных локонов до кончиков изящных туфель. Если бы у него были брови, они бы взлетели вверх от удивления. Вместо этого на его лице появилось выражение... любопытства? Заинтересованности?

Милия подошла ближе. Остановилась в паре шагов от него — ровно настолько, чтобы соблюсти дистанцию, но не выказать страха. Медленно, с идеальным достоинством поклонилась — ровно настолько, сколько требовал этикет, ни сантиметром больше. И подняла глаза.

Прямо в его глаза.

— Прошу прощения за опоздание, мой лорд, — произнесла она спокойно, без тени страха или раскаяния в голосе.

В зале повисла мёртвая тишина. Казалось, даже дождь за окнами перестал стучать по стёклам, даже ветер затаил дыхание.

Волдеморт смотрел на неё долго. Очень долго. Изучал, оценивал, просчитывал. А потом улыбнулся — той страшной, безгубой улыбкой, от которой у нормальных людей кровь стыла в жилах и подкашивались колени.

— Никто ещё не проявлял такого неуважения ко мне, — произнёс он задумчиво, словно размышляя вслух. — Девчонка Блэк... Как тебя в школе называли? — он сделал паузу, вспоминая. — Ах да. Гриффиндорская змея. Подходящее прозвище. Твоё место должно было быть на Слизерине. Но теперь... теперь всё встаёт на свои места.

Он указал на стол. На место по правую руку от себя — то самое, о котором мечтали, за которое годами боролись, которое считалось высшей честью, доступной лишь избранным.

Милия пошла. Не торопясь, не суетясь, не выказывая ни радости, ни удивления. Просто шла, чувствуя на себе десятки взглядов — завистливых, злых, восхищённых, испуганных. Её каблуки цокали по мраморному полу, отбивая ритм, похожий на бой барабанов перед казнью.

Она села. Медленно откинула волосы назад, открывая идеальный профиль. Оглядела присутствующих — спокойно, с лёгким любопытством, как хозяйка, осматривающая свою гостиную.

Драко смотрел на неё с открытым ртом. Люциус побледнел так, что стал похож на привидение. Нарцисса замерла, боясь дышать. Беллатриса... Беллатриса смотрела с такой смесью восхищения и ненависти, что это было почти осязаемо, почти физически ощущалось в воздухе. Остальные Пожиратели — кто с удивлением, кто со страхом, кто с плохо скрываемой злобой.

Они годами пытались добиться расположения. Унижались, пресмыкались, выполняли любые приказы, проливали кровь, жертвовали всем. А эта девчонка просто перешла на их сторону — и получила всё сразу. Место, о котором они мечтали. Внимание, которого они добивались. Власть, к которой стремились.

Милия сложила руки перед собой и перевела взгляд на Тёмного лорда.

Она не боялась его. У неё больше не осталось защитных механизмов — только холодная решимость. Хуже уже не будет. Ей нечего терять. Кроме жизни, но жизнь... жизнь уже не казалась такой уж ценностью.

---

Собрание продолжалось. Обсуждали планы, стратегии, перемещения отрядов, новые вербовки, старые предательства. Волдеморт слушал, анализировал, изредка задавал вопросы, делал пометки в голове. И всё это время краем глаза наблюдал за Милией.

Она сидела неподвижно, как статуя, но он видел — её мозг работал. Просчитывал, анализировал, запоминал, раскладывал по полочкам. В ней было что-то, что притягивало его взгляд. Что-то знакомое. То, что он не мог определить, но что заставляло его возвращаться к ней снова и снова.

Час. Второй.

Наконец, когда основные вопросы были решены и Пожиратели начали уставать от напряжения, Волдеморт повернулся к ней. Решил проверить. Найти слабое место, за которое можно дёргать. Рычаг давления.

— Ты действительно преклонила колено передо мной? — спросил он, и его голос, обычно холодный как лёд, сейчас звучал почти мягко — что было страшнее любого крика. — Не предашь ли меня? Ты Блэк — скользкая, умная, изворотливая. У тебя в голове точно есть план.

Милия встретила его взгляд. Прямо. Спокойно. Не моргнув.

Волдеморт усмехнулся и перевёл взгляд на Беллатрису.

— Похоже, ты не смогла её научить, как со мной разговаривать, — сказал он, и в голосе появились ледяные нотки, от которых у присутствующих мурашки побежали по коже. — Как тебе вообще можно что-то доверять, если ты не справилась с девчонкой?

Беллатриса опустила голову. Её плечи дрожали. Впервые Милия видела её такой — сломленной, испуганной, униженной.

— Мой лорд, я пыталась... — прошептала она, и голос её срывался. — Но она не слушает меня... она...

— Я разве спрашивал тебя? — перебил Волдеморт, и его голос хлестнул, как плеть, как удар кнута.

Он снова посмотрел на Милию.

Она ждала. Спокойно, терпеливо, с лёгкой полуулыбкой на губах. И когда он замолчал, заговорила:

— Я не предам вас, мой лорд. — Голос её был ровным, спокойным, уверенным. Ни тени сомнения. — Перед тем как прийти сюда, я разорвала все связи с прошлым. Меня больше ничего не связывает с моей старой семьёй. Я умру за вас, если потребуется.

Тишина стала абсолютной. Казалось, даже сердца перестали биться.

Волдеморт смотрел на неё. Улыбался. Медленно кивнул.

Все присутствующие переглядывались. То, как легко она это говорила, пугало больше, чем любые угрозы. В её словах не было фальши. Не было игры. Была только холодная, ледяная правда.

Нарцисса смотрела на племянницу и не верила своим глазам. Неужели это та самая девушка, которой она носила воду в подвал? Та, что плакала от боли? Та, что сжималась в комок при каждом звуке шагов? Та, чьи крики она слышала по ночам?

«Может, она притворяется? — билась мысль. — Но чтобы настолько... это невозможно. Никто не может так притворяться».

А потом Милия сделала то, от чего у всех перехватило дыхание и кровь застыла в жилах.

— Но у меня есть условия, — сказала она.

Воздух в зале, казалось, загустел, стал почти осязаемым.

— Никакой метки. И никакого насилия. Никто не посмеет ко мне прикоснуться. Я не потерплю такого отношения, как эти пять месяцев.

Волдеморт замер. Его красные глаза расширились.

За окнами бушевал апрельский дождь — чистый, свежий, совсем не похожий на ту грязь, в которой они все здесь купались. Молния ударила где-то совсем рядом, и вспышка на мгновение осветила столовую, выхватив из темноты искажённые ужасом лица.

Волдеморт встал. Медленно, величественно, как сама смерть, поднимающаяся из бездны.

— Да как ты... — начал он, и голос его гремел, как раскаты грома, но Милия перебила.

— Я ваше орудие, мой лорд, — сказала она, и в её голосе не было страха. Только сталь. — У меня есть информация, которая вам нужна. Я приближённая Поттера, я знаю его лучше, чем кто-либо здесь. Я возглавляла Орден после смерти Грюма. И, как вы сами сказали, я не простая. Вы хотите мою силу? Принимайте мои условия.

Все замерли.

Никто никогда не разговаривал с Тёмным лордом так. Никто не смел ставить ему условия. Даже самые приближённые, даже Беллатриса, даже Люциус в лучшие годы.

Волдеморт смотрел на неё. В его глазах мелькало что-то странное — гнев, удивление, ярость... и что-то ещё. То, чего никто никогда не видел. То, что нельзя было назвать.

Он хотел убить её. Прямо здесь, прямо сейчас, за эту дерзость, за этот тон, за этот взгляд, за эти условия. Одним движением палочки стереть в порошок.

Он отвернулся к окну. Смотрел на дождь. На молнии. На бушующую стихию, которая была так похожа на то, что творилось у него внутри.

И вдруг понял.

То, что его притягивало в ней, то, что казалось знакомым, то, от чего он не мог оторвать взгляд — это был он сам. Та же дерзость, та же уверенность, та же готовность идти до конца, та же непокорность, то же бесстрашие. Она была его отражением. Его тенью. Его наследницей.

— Хорошо, — сказал он, поворачиваясь. Голос его был спокоен. Абсолютно спокоен. — Будь по-твоему.

Зал ахнул.

Никто не верил своим ушам. Тёмный лорд уступил. Кому? Девчонке, которая ещё месяц назад была пленницей в подвале, которую пытали и унижали, которая была ничем.

Волдеморт обвёл всех взглядом — медленно, тяжело, предупреждающе.

— Тот, кто посмеет тронуть её хоть пальцем, — сказал он тихо, но каждый звук врезался в сознание, как раскалённое тавро, — будет иметь дело со мной. Лично. Я сказал.

Он отпустил всех жестом. Пожиратели потянулись к выходу, бросая на Милию взгляды — кто с завистью, кто со страхом, кто с плохо скрываемой ненавистью.

— Ты останься, — бросил Волдеморт, не оборачиваясь.

Милия осталась.

---

Они стояли вдвоём в пустой столовой. За окнами бушевала гроза, молнии разрывали небо, гром сотрясал стены до основания. Свечи на столе дрожали, отбрасывая пляшущие, искажённые тени на стены.

Волдеморт подошёл к ней вплотную. Так близко, что она чувствовала исходящий от него холод — не физический, а тот, что шёл из самой его сути. Запах грозы смешивался с запахом его магии — древней, страшной, всепоглощающей.

— Если ты решишь меня предать, — прошипел он, и его голос был страшнее любого грома, — ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю. Эти твари в подвале покажутся тебе добрыми няньками. Они будут мечтать о такой лёгкой смерти, какую давали тебе. Заруби это себе на носу.

Милия смотрела на него. И улыбнулась.

— Мой лорд, — сказала она мягко, почти ласково, и в этом голосе не было ни капли страха, — могу сказать вам то же самое. И вы зарубите это себе... — она сделала паузу, глядя на то место, где должен был быть нос, — на носу.

Его глаза вспыхнули алым. Таким алым, что, казалось, загорелся сам воздух вокруг.

Никто никогда не смел шутить над его внешностью. Никто. Даже в мыслях.

— Я бы сама себе не верила на вашем месте, — продолжала Милия, глядя прямо в эти горящие глаза, не отводя взгляда, не моргая. — Все говорят, что я безумна. И непредсказуема. Так что... предупреждён — значит вооружён.

Она улыбнулась ещё шире.

Волдеморт замер. Его желваки заходили ходуном. Рука сжалась в кулак, поднялась...

Удар был такой силы, что голова Милии мотнулась в сторону, едва не слетев с плеч. Пощёчина прозвучала громче раската грома за окном — звонкая, страшная, уничтожающая. Красный след от пальцев вспыхнул на бледной щеке, как клеймо.

Из глаз брызнули слёзы — рефлекс, неподвластный контролю, неподконтрольный разуму. Но глаза... глаза остались холодными. Ледяными. В них не было боли, не было страха, не было унижения. Только вызов.

Волдеморт тяжело дышал, глядя на неё. Его взгляд метался по её лицу — в поисках страха, боли, сломленности.

Не нашёл.

Только злость. Холодная, расчётливая злость. И что-то ещё — то, от чего ему самому стало не по себе.

— Уходи, — сказал он тихо.

Милия поклонилась. Медленно, с идеальным достоинством, как и положено. Развернулась и пошла к выходу.

Она шла гордо, не касаясь щеки, не смахивая слёз, не показывая слабости. Просто шла, чувствуя его взгляд на своей спине, прожигающий до костей.

Волдеморт смотрел ей вслед. Долго. Очень долго. В его глазах было что-то, чего никто никогда не видел — смесь гнева, удивления и... уважения?

А потом он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя только запах грозы и холода.

---

Милия закрылась в своей комнате. Заперла дверь на все замки, какие только были. Прислонилась к ней спиной и сползла на пол.

Слёзы хлынули с новой силой.

Она проплакала всю ночь. Не сдерживаясь, не пытаясь контролировать, не зажимая рот рукой. Просто сидела на полу, прижимая колени к груди, и плакала — навзрыд, по-детски, отчаянно.

Перед глазами стояло лицо Фреда. Каким она его запомнила в последний раз — счастливым, влюблённым, живым, с веснушками на щеках и искрами в глазах. А что теперь? Что она с ним сделала? Что она сделала с ними всеми?

«Прости, — шептала она в темноту. — Прости меня, любимый. Простите все. Я не могла иначе. Я должна была... должна была выбрать...»

Но слова не помогали. Боль не утихала. Ничего не помогало.

---

Нора. Та же ночь.

Дождь барабанил по крыше, ветер завывал в трубе, но внутри дома было тихо. Слишком тихо. Зловеще тихо.

Джордж и Клеманс забрали Фреда в свою комнату — не могли оставить его одного. Он был похож на сломанную куклу — сидел на кровати, обхватив колени руками, и раскачивался вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник.

Люмен свернулся у него в ногах, изредка поднимая голову и тыкаясь мокрым носом в руку. Кот чувствовал его боль и пытался помочь единственным доступным способом.

Фред не спал. Не мог. Каждый раз, закрывая глаза, он видел её. Слышал её голос. Эти слова, разрывающие сердце на части.

Молли принесла чай с ромашкой — единственное, что могла предложить в такой ситуации. Поставила чашку на тумбочку, села рядом, погладила по спине. Сын даже не пошевелился.

— Сынок, — прошептала она, и голос её дрожал. — Может, поспишь? Хотя бы немного. Тебе нужно...

Он не ответил. Даже не шелохнулся.

Джордж сидел в кресле, наблюдая за братом. Его лицо было серым от усталости и переживаний. Клеманс прижималась к нему, и оба молчали. Что тут скажешь? Какие слова могут помочь, когда рушится мир?

Артур ушёл в Орден. Пытался понять, что произошло, как такое могло случиться, можно ли что-то сделать, есть ли надежда. Но в глубине души все понимали — если Милия действительно выбрала этот путь, спасти её невозможно. Она потеряна навсегда.

— Она не могла, — вдруг прошептал Фред. Голос его был хриплым, чужим, незнакомым. — Она не могла так поступить. Это не она.

— Фред... — начал Джордж, поднимаясь с кресла.

— НЕТ! — Фред поднял голову. В его глазах горела такая решимость, что все вздрогнули. Такой взгляд бывает только у безумцев и у тех, кто готов идти до конца. — Я знаю её. Я чувствую. Это не она. Это какой-то план. Она что-то задумала. Она вернётся.

— Брат... — Джордж подошёл, сел рядом на кровать. — Мы все хотим верить. Мы все хотим, чтобы это оказалось неправдой. Но если она сама сказала...

— Она сказала, чтобы я забыл её! — перебил Фред, и голос его сорвался на крик. — Чтобы жил без неё! А ты знаешь, что она всегда делает, когда хочет защитить? Она отталкивает! Она всегда так делает! Помнишь, после Министерства? Она пыталась уйти, думала, что будет обузой! Помнишь, как она не хотела говорить о своих чувствах? Помнишь, как она закрывалась?

Джордж замолчал. В словах брата была правда. Горькая, страшная, но правда.

— Я клялся ей, — продолжал Фред, и голос его дрожал, срывался, но в нём была сталь. — Я клялся, что никогда не предам. Что всегда буду верить. И я буду. Я буду верить, что это план. Что она вернётся. Что она не могла...

Он не договорил. Слёзы снова хлынули, но он не обращал на них внимания.

Он сжал в руке подушку — ту самую, на которой ещё недавно спала Милия, на которой остался её запах. Прижал к лицу, вдохнул то, что ещё осталось.

— Я буду ждать, — прошептал он. — Сколько потребуется. Год. Два. Всю жизнь. Я буду ждать.

За окном бушевала гроза. А в комнате, среди боли, слёз и отчаяния, теплилась искра надежды.

Маленькая. Хрупкая. Почти незаметная.

Но живая.

---

Месяц пролетел как одно мгновение — или растянулся в вечность, в зависимости от того, с какой стороны смотреть. Для обитателей Малфой-мэнора это был месяц чистого ада, месяц, когда они воочию наблюдали за рождением монстра.

Милия изменилась полностью. Бесповоротно. Окончательно.

Та девушка, которую приволокли в подвал полгода назад — испуганная, сломленная, но всё ещё живая, всё ещё надеющаяся, — исчезла. Растворилась в той тьме, которую в неё вливали день за днём, пытка за пыткой. Вместо неё по коридорам особняка ходила другая.

Строже. Сильнее. Властнее. Опаснее.

Тьма почти поглотила её целиком. Тот самый блеск в глазах, который когда-то притягивал Фреда, который заставлял людей доверять ей, который был её визитной карточкой, её даром, её проклятием — исчез. Теперь её глаза напоминали два куска арктического льда — красивые, прозрачные, но абсолютно мёртвые. В них не было ничего, кроме холодного расчёта. Ни тепла, ни надежды, ни любви. Только пустота.

Она больше не плакала. Даже ночью, когда никто не видел, когда она оставалась одна в своей роскошной комнате, когда никто не мог застать её врасплох. Слёзы кончились. Вместе с ними кончилась и та Милия, которая могла чувствовать боль.

---

Тренировочная площадка. Очередной день.

На тренировках она больше не сдерживалась. Исчезла та лёгкость, с которой она раньше останавливалась в миллиметре от смертельного удара. Теперь противники выходили против неё с ужасом в глазах.

Против неё выставили троих — Роули, Мальсибер и Лестрейнджа, дальнего родственника Беллатрисы, такого же безумного, как и она. Лучшие из лучших. Проверенные бойцы, прошедшие не одну битву, не одну кровавую расправу.

Они вышли на площадку с самоуверенными улыбками. Они не воспринимали девчонку всерьёз.

Милия стояла в центре, в простом чёрном тренировочном костюме, с палочкой в руке, и ждала. Ветер трепал её волосы, но она стояла неподвижно, как статуя. Как воплощение самой смерти.

Первым двинулся Лестрейндж. Он был быстр — настоящая молния. Серия проклятий обрушилась на Милию градом, не оставляя пространства для манёвра, перекрывая все пути к отступлению.

Она даже не шелохнулась.

Просто исчезла.

А через мгновение материализовалась у него за спиной. Её палочка ткнулась ему в поясницу, и заклинание было таким мощным, что мужчина отлетел к стене и сполз по ней бесформенной кучей, оставляя на камне кровавый след.

— Один, — констатировала Милия. Голос её звучал ровно, будто она зачитывала меню.

Роули и Мальсибер атаковали одновременно. Красные и зелёные ленты заклинаний переплелись в смертельный узор, целясь в неё с двух сторон, перекрывая все возможности для уклонения.

Милия двигалась, как танцовщица. Её тело изгибалось, уворачивалось, скользило между проклятиями с грацией, от которой у наблюдателей перехватывало дыхание. Она не ставила щиты — просто не давала себя задеть. Каждое движение было выверено до миллиметра, каждый шаг просчитан, каждая секунда использована с максимальной эффективностью.

А потом она атаковала.

Заклинания, срывавшиеся с её палочки, были страшными. Не те, что учат в Хогвартсе. Не те, что используют даже Пожиратели. Что-то древнее, тёмное, пульсирующее чёрной энергией, вырывалось из кончика палочки и впивалось в противников.

Роули упал через минуту, зажимая рукой страшную рану на боку, из которой хлестала кровь.

Мальсибер продержался дольше. Он был опытен, хитёр, изворотлив. Он знал сотню способов убить человека. Но Милия была быстрее. Сильнее. Безжалостнее.

Она загнала его в угол площадки и замерла на мгновение. Палочка направлена прямо в сердце. Ещё секунда — и всё кончено. В её глазах не было ни сомнения, ни колебания. Только холодная решимость.

— СТОП! — крикнул наблюдающий инструктор, выбегая вперёд. — Остановись!

Милия замерла. Медленно, очень медленно опустила палочку. Посмотрела на поверженного противника, который смотрел на неё с ужасом, с каким смотрят на саму смерть.

— Живи, — бросила она и развернулась, даже не взглянув на остальных.

Она уходила с площадки, а за её спиной выносили трёх мужчин, которых ещё час назад считали непобедимыми.

---

Беллатриса наблюдала за этим из тени. И впервые в жизни ей стало по-настоящему страшно.

Она создала это чудовище. Она открыла в племяннице ту тьму, которую так долго искала, которую вынашивала годами. Она думала, что получит послушную марионетку, покладистую куклу, которую можно дёргать за ниточки, которой можно управлять, которую можно использовать.

А получила монстра, который вышел из-под контроля.

Милия больше не слушалась никого. Даже её. Даже Тёмного лорда она слушалась ровно настолько, насколько считала нужным. Она принимала условия, но не подчинялась. Она соглашалась, но не преклонялась.

И это пугало Беллатрису больше всего. Она поняла свою ошибку — она открыла ящик Пандоры, и теперь уже не могла закрыть его обратно.

---

Волдеморт всё чаще приглашал Милию к себе.

Они подолгу разговаривали — о магии, о войне, о планах, о будущем. Он расспрашивал её о Гарри, о его слабостях, о его страхах, о его привычках. Она отвечала подробно, не скрывая деталей, не утаивая ничего. Но когда он спрашивал, где Поттер сейчас, она лишь пожимала плечами.

— Я не знаю, мой лорд. Он исчез после падения Министерства. Но я найду его. Обещаю вам.

И Волдеморт верил.

Он верил ей. Впервые в жизни он доверял кому-то, кроме себя. И это пугало его самого. Пугало до холодного пота на спине, до дрожи в кончиках пальцев. Но он ничего не мог с собой поделать — в этой девушке было что-то, что притягивало его, что заставляло возвращаться к ней снова и снова.

Он следил за её тренировками. Наблюдал, как она расправляется с противниками. Строил планы — грандиозные, страшные, чудовищные, в которых ей отводилась особая, решающая роль.

— Ты будешь моим козырем, — говорил он, глядя на неё своими красными глазами, в которых плясали отблески безумия. — В битве за Хогвартс ты сыграешь решающую роль. Никто не ждёт удара оттуда, откуда придёшь ты. Ты войдёшь в замок, и они откроют тебе двери. А когда поймут, что произошло — будет уже поздно.

Милия кивала. Улыбалась. И думала о своём.

---

Драко пытался достучаться до неё.

Он ловил её в коридорах, заговаривал, пытался найти ту Милию, которую знал в школе. Ту, что защищала слабых. Ту, что смеялась над его выходками. Ту, в чьих глазах горел живой, настоящий огонь.

— Милия, — сказал он однажды, остановив её в коридоре. Голос его дрожал, но он заставил себя смотреть ей в глаза. — Пожалуйста. Я знаю, что это не ты. Я знаю, что ты...

— Что я? — перебила она, глядя на него с холодным любопытством, с каким смотрят на забавного жучка под микроскопом. — Что ты знаешь, Драко? Ты знаешь, каково это — пять месяцев гнить в подвале? Ты знаешь, каково это — когда тебя пытают каждый день, каждую минуту, каждую секунду? Ты знаешь, каково это — когда тебя ломают по кусочкам, а потом собирают заново, чтобы снова ломать?

Он молчал. Не мог ничего сказать. Не мог возразить.

— Вот именно. Ты ничего не знаешь. А теперь иди. У меня дела.

Она прошла мимо, даже не оглянувшись. Её каблуки цокали по мрамору, отбивая ритм, похожий на похоронный марш.

Драко смотрел ей вслед и понимал — вернуть её будет невозможно. Ту Милию убили в этом подвале, методично, день за днём, заклинание за заклинанием. А та, что ходит сейчас по коридорам... это просто оболочка. Пустая, красивая, опасная оболочка.

---

Пожиратели не понимали, как она это делает.

Как эта девчонка, ещё месяц назад бывшая пленницей, грязью под ногами, умудрилась за один вечер получить место по правую руку от Тёмного лорда. Как она заставила его принять свои условия. Как она пьёт их страх и наслаждается им, как дорогим вином.

Они завидовали. Боялись. Ненавидели.

Но ничего не могли сделать. Каждый, кто пытался хоть слово сказать против неё, на следующий день оказывался в лазарете после «несчастного случая на тренировке». Или просто исчезал.

---

По ночам, когда Милия оставалась одна в своей комнате, происходило самое страшное.

Она садилась перед зеркалом и смотрела на своё отражение. И с каждым днём всё больше не узнавала себя.

Образы семьи Уизли становились всё прозрачнее. Она пыталась вспомнить лицо Фреда — и оно расплывалось, ускользало, таяло, как утренний туман под лучами солнца. Голос Молли, такой тёплый, такой родной, звучал всё тише, заглушаемый холодными приказами. Смех Джорджа, от которого всегда хотелось улыбнуться, становился почти неслышным.

Власть забирала её. Полностью. Без остатка.

И это... это ей нравилось.

Она чувствовала себя сильной. Могущественной. Непобедимой. Впервые в жизни никто не мог ей ничего сделать. Впервые в жизни она была на вершине. Впервые в жизни те, кто унижал её, кто издевался над ней, кто ломал её — теперь боялись её.

«Если дать человеку, которого унижали и издевались, власть, — думала она, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — у человека срывает крышу. Даже если этот человек расчётлив и умён».

Она улыбнулась своему отражению. Холодно. Страшно. Безумно.

И пошла спать.

---

На дворе стоял май. Тёплый, солнечный, почти летний. В саду цвели розы — красные, белые, жёлтые, наполняя воздух пьянящим ароматом. Птицы заливались на все голоса, солнце грело землю, трава зеленела так ярко, что глазам было больно.

Но внутри особняка всегда было холодно.

Холодно и страшно.

Милия стояла у окна в своей комнате и смотрела на сад. Солнечные лучи падали на её лицо, золотили кожу, но не согревали. Внутри неё была только тьма. Густая, вязкая, всепоглощающая.

Она думала о будущем. О битве, которая грядёт. О роли, которую ей отвёл Тёмный лорд. О власти, которая уже текла по её венам, как наркотик.

И о том, что пути назад действительно нет.

«Я стала тем, кого ненавидела, — прошептала она одними губами, не произнося вслух. — И мне это нравится».

Она отвернулась от окна и вышла из комнаты.

Впереди был новый день. Новые тренировки. Новая власть.

А образ Фреда таял где-то в глубине сознания, становясь всё прозрачнее. Скоро он исчезнет совсем. И тогда...

Милия не дала себе додумать эту мысль.

---

Прошло ещё несколько дней. Майское солнце заливало Малфой-мэнор золотистым светом, но в библиотеке, где сидела Милия, царил прохладный полумрак. Тяжёлые портьеры из тёмно-зелёного бархата приглушали солнечные лучи, создавая атмосферу уединённости и сосредоточенности. Пахло старой бумагой, кожей переплётов и чем-то ещё — едва уловимым, древним, опасным.

Она читала. Книги по тёмной магии громоздились вокруг неё стопами — древние фолианты в кожаных переплётах с потускневшими золотыми тиснениями, трактаты на языках, которых она не знала, но каким-то образом понимала, гримуары, от которых веяло вековой пылью и чем-то ещё — запретным, манящим, пугающим. Она впитывала их как губка, страница за страницей, заклинание за заклинанием. В её голове выстраивались новые связи, новые возможности, новые способы применения силы. Тьма внутри неё отзывалась на каждое прочитанное слово, пульсировала в такт с жемчужиной на шее.

Солнце светило в высокие окна, золотя бесчисленные пылинки, танцующие в воздухе. На мгновение это показалось ей почти красивым — этот танец света и тени, это вечное движение неживого. Но она тут же отогнала это чувство. Красота была слабостью. А слабостей у неё больше не было.

И тут она услышала шум.

Крики, топот ног, лязг металла — всё это доносилось с первого этажа, заглушаемое толстыми стенами, но достаточно отчётливо, чтобы привлечь внимание. Милия медленно поднялась с кресла, отложила книгу на резной дубовый столик. Поправила платье — чёрное, струящееся, с длинным разрезом на подоле, открывающим стройную ногу при каждом шаге. Волосы, уложенные в идеальные локоны, ниспадали на плечи. Макияж безупречен — ни одной лишней тени, ни одного неверного штриха. Жемчужина на шее пульсировала ровным алым светом, словно второе сердце.

Она вышла из библиотеки и направилась на шум. Каблуки цокали по мраморному полу, отбивая медленный, величественный ритм. Каждый шаг был выверен, каждое движение исполнено той особенной грации, которая появляется только у тех, кто привык повелевать.

В холле она увидела Беллатрису и нескольких Пожирателей, которые тащили в подвал троих пленников.

Полумна Лавгуд — растрёпанная, бледная, но с тем же мечтательным выражением на лице, которое не могли стереть ни боль, ни страх, ни сама тьма этого дома. Её глаза, большие и прозрачные, смотрели на происходящее с каким-то отстранённым любопытством.

Мистер Олливандер — старый, измождённый, сгорбленный, но сохранивший то странное достоинство, которое бывает только у людей, посвятивших жизнь своему ремеслу.

И Крюкохват.

Милия замерла на мгновение. Внутри что-то ёкнуло — знакомое, почти забытое чувство. Где-то глубоко, под слоями тьмы и боли, шевельнулось что-то живое. Но она тут же подавила его, затолкала обратно, запечатала.

— Что происходит, тётушка? — спросила она холодно, глядя, как пленников уводят в подвал — туда, откуда сама она выбралась совсем недавно, откуда до сих пор доносились отголоски её собственных криков.

Беллатриса обернулась. В её глазах горел знакомый безумный огонь, но при виде племянницы она слегка изменилась в лице — в нём появилось что-то похожее на подобострастие.

— Дали приказ, — ответила она тоном подчинённой, разговаривающей с начальником. — Перевести их и допросить.

Милия кивнула. Коротко, сухо. Развернулась и пошла прочь.

Беллатриса проводила её удивлённым взглядом — она ожидала другой реакции. Вопросов, предложений помощи, хотя бы любопытства. Но Милия просто ушла. Это было странно. Это было неправильно.

---

Милия зашла в свою комнату и закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и замерла.

Она увидела их. Тех, кого знала. Тех, кого когда-то защищала. Тех, за кого переживала. Тех, кто был частью её прошлой жизни.

Страх, который она почувствовала — чужой, пленный страх, ударил в неё, как физическая волна. Она буквально ощущала его кожей, ноздрями, каждым нервом.

А потом раздался первый вскрик.

Она зажала уши руками, зарылась пальцами в волосы, тяжело задышала. Комната поплыла перед глазами, стены зашатались, пол ушёл из-под ног.

«Нет, — сказала она себе. — Нет, ты не чувствуешь. Ты ничего не чувствуешь. Ты другая. Ты сильная. Ты над этим».

Но трещина пошла. Первая маленькая трещина в ледяной броне, которую она так тщательно выстраивала вокруг себя все эти месяцы.

---

Следующие несколько дней были адом.

Она присутствовала. Стояла в стороне и смотрела, как пытают Олливандера, как допрашивают Полумну, как мучают Крюкохвата. Она ничего не делала — просто была рядом. Смотрела. Слушала. Впитывала.

Пленники смотрели на неё. В их глазах было разное — боль, непонимание, обида, разочарование. Но в глазах Полумны, даже когда её пытали, не было злости. Только грусть. Только тихий, бесконечный вопрос: «Почему, Милия? Почему ты с ними?»

Милия не находила себе места. Она металась по комнате по ночам, не могла спать, не могла есть. Ей снились кошмары — но теперь в них была не она жертвой, а она палачом. Она стояла над ними с палочкой, а они смотрели на неё глазами, полными боли, и спрашивали: «Почему?»

---

Милия сидела в саду за небольшим кованым столиком. Перед ней стояла чашка с чаем — тонкий фарфор, золотой ободок, пар поднимается над поверхностью, но она к нему не притрагивалась. Тёплый майский ветерок ласкал лицо, шевелил волосы, приносил запахи цветущих роз — сладкие, пьянящие, почти забытые. Это было единственное спасение — эти минуты наедине с собой, с ветром, с солнцем.

К ней подошла служанка. Та самая, которой она когда-то сказала не бояться. Девушка остановилась в почтительном отдалении, глядя в пол.

— Мисс Блэк, — голос её дрожал. — Вас зовёт Беллатриса. Они в основном зале. Привели новых пленников.

Милия медленно поднялась. Поправила платье — сегодня оно было тёмно-синим, с глубоким вырезом на спине, открывающим бледную кожу и выступающие позвонки. Волосы распущены, падают на плечи чёрной волной. Ни одного лишнего движения. Ни одной лишней эмоции.

Она вошла в зал и замерла на пороге.

На коленях, с лицом, изменённым жгучим заклинанием до неузнаваемости, сидел Гарри.

Рядом с ним, прижатые друг к другу, стояли Рон и Гермиона. Их держали Пожиратели — грубые руки, палочки у висков.

Милия вошла. Её каблуки цокали по мрамору, и каждый шаг отдавался в гулкой тишине зала, как удар колокола.

Гарри поднял глаза. В них мелькнуло что-то — узнавание? Надежда?

Рон расширил глаза до невозможного размера. Его лицо сначала побледнело, потом залилось краской гнева.

Гермиона прижала руку к губам, сдерживая крик. В её глазах блестели слёзы.

Милия смотрела на них безразлично. Холодно. Отстранённо. Как на экспонаты в музее.

Драко стоял в стороне — его уже допросили. Он смотрел на неё с каким-то странным выражением — надеждой? Ожиданием? Страхом?

Беллатриса держала Гарри за волосы, приставив палочку к горлу. Она улыбалась своей безумной, торжествующей улыбкой.

— Ну что, птенчик? — пропела она. — Узнаёшь этого мальчика? Только смотри внимательно, не ошибись.

Милия медленно, вальяжно подошла. Остановилась прямо перед Гарри. Наклонилась, заглянула в глаза — зелёные, такие знакомые, такие родные, несмотря на всё исказившее его лицо заклинание. Склонила голову набок, разглядывая.

— Он таким был? — спросила она, обернувшись к тёте. Голос её звучал ровно, без тени интереса. — Или это вы его так?

Беллатриса усмехнулась.
— Только что привели. Что скажешь?

Милия ещё несколько секунд смотрела на Гарри. Потом развернулась, отошла на несколько шагов.

— Нет, — сказала она ровно. — Впервые вижу. И их тоже.

Она кивнула в сторону Рона и Гермионы, даже не взглянув на них.

Внутри неё бушевала паника. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить. Кровь стучала в висках так, что, казалось, это слышно всем присутствующим. Но лицо оставалось абсолютно спокойным. Маска держалась.

И тут Беллатриса заметила меч у одного из Пожирателей, который привёл пленников. Тот вертел его в руках, довольно улыбаясь.

— Где ты это взял?! — её голос сорвался на визг, глаза расширились.

— При девушке было, — ответил тот, указывая на Гермиону. — Решил оставить себе...

— ЭТО МЕЧ ИЗ МОЕГО ХРАНИЛИЩА! — заорала Беллатриса. — ИЗ МОЕГО ЛИЧНОГО ХРАНИЛИЩА В ГРИНГОТТСЕ!

Из её палочки вылетела плеть — светящаяся, страшная, которая начала душить Пожирателей. Они задыхались, падали на колени, хватали ртом воздух, хрипели.

Милия быстро завела Драко за спину, где его перехватила Нарцисса. Сама осталась наблюдать — спокойно, отстранённо, как учёный за экспериментом.

— ВОН! ПОШЛИ ВОН!

Пожиратели выбежали, спотыкаясь и падая.

Беллатриса схватила Рона за шиворот.
— Цисси, отведи этих мальчишек в подвал! — заорала она. — Девчонка — моя!

Милия шагнула вперёд.
— Тётушка, по-моему, ты перегибаешь.

Голос её был твёрдым. Слишком твёрдым для того, кто всего несколько месяцев назад лежал в этом подвале.

Беллатриса взбесилась окончательно.
— А тебя кто спрашивал?! — заорала она, брызгая слюной. — Она была в моём хранилище! Она поплатится!

— Ты смеешь повышать на меня голос? — Милия смотрела на неё, и взгляд её изменился. В нём появилось что-то древнее, опасное, то, что пугало даже Беллатрису.

— Милая, пойдём со мной, — вмешалась Нарцисса, беря её под руку.

Милия перевела взгляд на неё и позволила увести себя. Но глаза её всё ещё были прикованы к Беллатрисе.

---

Нарцисса передала мальчишек Питеру Петтигрю и ушла с мужем и сыном. Милия посмотрела, как Беллатриса подходит к Гермионе.

— А мы с тобой поговорим как девчонка с девчонкой.

Она кинула взгляд на Милию.
— Иди, проследи за ними!

Милия спустилась за Питером. Тот закинул Рона и Гарри в темницу, где уже были Полумна, Олливандер и Крюкохвату.

Милия посмотрела на Питера сверху вниз, с тем выражением, с каким смотрят на нашкодившую крысу.

— Иди отсюда. Я сама с ними.

— Но я не могу оставить их... — залепетал он, пресмыкаясь.

— ПОШЁЛ ВОН!

Питер сбежал, поджав хвост. Милия ненавидела его больше всех — за Джеймса, за Сириуса, за Римуса, за всё.

Она повернулась к пленникам.

— Ты! — Рон вскочил, красный от гнева. — Ты предала нас! Пока мы тут пытаемся спасти мир, ты перешла на их сторону! Фред-то знает?! Ты о нём подумала?! Ты хоть понимаешь, что он там переживает?!

— Закрой рот и слушай, — процедила Милия сквозь зубы. Её голос был тихим, но в нём звенела сталь.

Сверху донесся крик Гермионы — пронзительный, полный боли.

— Хотите ей помочь? — спросила Милия быстро. — Какой у вас план?

— Не знаю, — растерянно ответил Гарри. — Мы... мы не думали...

Милия опустила голову, думая. Секунды тикали, как взрывчатка.
— Ладно. Я пойду наверх и подключусь к вам.

Она развернулась и ушла, оставив пленников в полном шоке.

---

Наверху Беллатриса сидела верхом на Гермионе и вырезала что-то на её руке. Кровь текла по мраморному полу, собиралась в маленькие лужицы. Гермиона кричала, но крик её был приглушён — Беллатриса зажала ей рот.

Милия подошла, наставила палочку.
— Прекрати! Что ты себе позволяешь?!

Беллатриса вскочила, подлетела к ней вплотную. Её глаза горели безумием, лицо было перекошено.
— Если ты правая рука, это не значит, что тебе всё можно! — шипела она, брызгая слюной. — Я здесь главная! Я!

Привели Крюкохвата. Беллатриса начала допрашивать его, кто мог проникнуть в её хранилище, кто посмел украсть меч.

Милия смотрела на Гермиону. На её руке красовалась надпись, вырезанная ножом: «Грязнокровка». Кровь текла по пальцам, капала на пол. По щеке Гермионы скатилась слеза.

В этот момент Милия услышала звук — Питера нейтрализовали. Гарри и Рон выскочили из подвала.

— Остолбеней! — Гарри выбил палочку у одного из Пожирателей.

Началась битва. Крики, вспышки заклинаний, звон металла.

Рон и Гарри сражались с Драко и Нарциссой. Люциус пытался вмешаться, но его отбросило заклинанием. Милия стояла в стороне, пытаясь понять, что делать. Мозг работал с бешеной скоростью, просчитывая варианты.

— Стоять! — закричала Беллатриса, прижимая к себе Гермиону и наставив на неё кинжал.

Все замерли.

Милия посмотрела на неё и закатила глаза.
— Как мне это надоело. Всё, хватит.

— Гарри Поттер пожаловал прямо к прибытию Тёмного лорда! — Беллатриса торжествовала. — Вызовите его!

Люциус закатал рукав, приставляя палец к Чёрной метке.

И тут раздался хруст.

Люстра над Беллатрисой и Гермионой закачалась — Добби скручивал её сверху, рискуя жизнью, рискуя всем.

Все замерли, глядя вверх.

Люстра рухнула. Беллатриса отпустила Гермиону, та побежала к Рону. Добби спрыгнул к ним.

Милия смотрела то на Беллатрису, то на Гарри. У неё были секунды, чтобы выбрать. Секунды, которые решат всё.

Она сделала шаг.

В долю секунды она оказалась за спиной Гарри, положив руку ему на плечо. Подмигнула тётям и Люциусу.

— ПРЕДАТЕЛЬНИЦА! — заорала Беллатриса. — ТЫ ПОПЛАТИШЬСЯ! ТЫ НИКУДА НЕ ДЕНЕШЬСЯ!

Добби щёлкнул пальцами. Началась трансгрессия. Их засасывало в воронку, закручивало, ломало.

Беллатриса метнула кинжал.

Милия видела, как он летит — медленно, неумолимо, прямо в них. Время будто остановилось. Каждое движение кинжала, каждый оборот стали был виден с кристальной ясностью.

Кинжал влетел в воронку вместе с ними.

---

Берег моря. Коттедж «Ракушка».

Они вывалились на песок. Милия упала, жадно хватая воздух, лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле. Огляделась — море, бескрайнее, синее, сливающееся с горизонтом. Скалы, поросшие мхом. Маленький домик на берегу, из трубы которого вьётся дымок.

Гермиона и Рон обнимались, не веря своему спасению. Крюкохват смотрел на всех с недоумением, сжимая в руках меч.

Гарри обнимал Добби.

Маленький эльф лежал на песке, глядя на него своими огромными глазами. Он улыбался — слабо, из последних сил.

— Добби... счастлив... быть... с другом... Гарри Поттером...

Глаза его закрылись. Улыбка застыла на губах.

Тишина. Только шум прибоя и крики чаек.

Они похоронили его на берегу. Своими руками вырыли могилу в песке, положили туда маленькое тельце, насыпали холмик. Гарри написал на камне: «Здесь лежит Добби — свободный эльф».

Милия стояла в стороне, глядя на море. Ветер трепал её волосы, платье, приносил солёные брызги. Она смотрела на горизонт и не видела ничего. Внутри была пустота.

Рон подошёл к ней. Его глаза горели гневом.

— Как ты могла? — зашипел он. — Как ты могла с ними? Мы там... мы пытались... а ты...

— Рон, — тихо сказала Милия, не оборачиваясь. — Заткнись.

— Не смей мне...

— Я сказала — заткнись.

Она повернулась. В её глазах была такая усталость, такая бездна боли, что Рон отшатнулся, побледнел, открыл рот и не смог произнести ни слова.

Гарри подошёл, взял её за руку.
— Пойдём, — сказал он тихо. — В дом Билла и Флер. Там расскажешь.

Он повёл её по песку, не задавая вопросов. Просто вёл, чувствуя, как дрожит её рука, как она едва держится на ногах.

Милия шла за ним, глядя на море, на горизонт, на небо. Ветер трепал её волосы, и впервые за долгое время она позволила себе просто дышать.

Она пережила ад. Но что будет дальше — она не знала.

---

Милию завели в дом, и когда Билл с Флер увидели их на пороге, у обоих перехватило дыхание.

Билл замер с чайником в руках. Флер прижала ладони к губам, сдерживая готовый вырваться возглас. Они знали, что произошло в Норе. Знали, какие слова Милия сказала Фреду по ментальной связи. Знали, что все эти месяцы считали её предательницей, переметнувшейся на сторону Тьмы, безжалостной правой рукой самого Волдеморта. В их головах уже сложился образ — холодная, расчётливая злодейка в чёрном, с пустыми глазами и ледяной улыбкой.

Но перед ними стояла совсем другая девушка.

Потерянная. Раздавленная. Трясущаяся так сильно, что, казалось, ещё немного — и она рассыплется на куски прямо у них на глазах. В огромных, провалившихся глазах застыла такая бездна боли, что Флер невольно прижала руку к груди, чувствуя, как сердце разрывается от сострадания.

Флер, не теряя ни секунды, бросилась к гостям. Её природная заботливость взяла верх над всеми вопросами, над всей неловкостью момента. Она начала суетиться вокруг них, предлагая чай, пледы, тёплую одежду, горячую воду, всё, что могло бы согреть и успокоить.

Билл мягко, но решительно взял Милию под руку. Она даже не сопротивлялась — позволила увести себя, усадить на стул перед собой, как ребёнка. Гарри, Рон и Гермиона опустились рядом. Кто-то поставил перед Милией чашку с дымящимся чаем — она обхватила её ладонями, но так и не сделала ни глотка, только грела остывшие пальцы.

Тишина затягивалась. Тяжёлая, вязкая, невыносимая.

А потом Милия заговорила.

Голос её был хриплым, срывающимся, чужим. Она рассказывала. Не всё — только главное. Но этого хватило, чтобы ледяной ужас сковал каждого слушающего.

О плене. О пяти месяцах в сыром, холодном подвале. О пытках, которые сменяли друг друга день за днём. О Беллатрисе, которая приходила снова и снова, смакуя каждую минуту её мучений. О Люциусе с его тростью. О других Пожирателях, для которых она была просто игрушкой.

О моменте, когда ей поставили ультиматум. О том, как она разорвала связь с Фредом, чтобы спасти их всех. О том, как играла роль, притворялась, выживала, боролась с тьмой внутри себя, которая грозила поглотить её целиком.

Она говорила, а в комнате стояла мёртвая тишина. Только её голос, срывающийся на шёпот, и всхлипывания слушающих.

Флер плакала, закрыв лицо руками. Даже Билл, видавший всякое на своём веку, с трудом сдерживал слёзы, кусая губы и отворачиваясь к окну.

Милия не проронила ни слезинки. Глаза её были сухими — пустыми, страшными, выжженными дотла. Казалось, в ней просто не осталось влаги, чтобы плакать.

Билл хлопнул ладонями по коленям и резко встал. Лицо его было решительным, хотя в глазах всё ещё блестела влага.

— Вы остаётесь пока у нас, — сказал он, обращаясь к трио. — А я сообщу в Нору, что Милия здесь.

Флер подошла к Милии со спины, обняла, прижала к себе, пытаясь согреть, успокоить, защитить. Но Милия вдруг замотала головой — резко, испуганно, как ребёнок, который боится наказания.

— Нет! — вырвалось у неё. Голос сорвался на крик. — Нет, пожалуйста, не надо! Я не могу... я не смогу смотреть им в глаза... после всего, что я сказала... после того, как я... после тех слов... они ненавидят меня... они должны...

— Всё хорошо, — мягко сказала Флер, гладя её по голове, по спутанным волосам. — Они очень переживают за тебя. Они хотят тебя увидеть. Поверь мне. Они ждали тебя все эти месяцы.

Билл уже вышел. Дверь за ним закрылась с тихим стуком.

Милия сидела, вцепившись в чашку так, что побелели костяшки. Её трясло. Каждая минута ожидания растягивалась в вечность. Она смотрела на дверь невидящим взглядом, и мысли путались в голове, как стая испуганных птиц.

Рон сидел в углу, насупившись. Он всё ещё злился — злился за Фреда, за те слова, за ту боль, которую она причинила брату, за ту пустоту, которая поселилась в его глазах. Но когда он услышал её рассказ, когда увидел, что с ней сделали, когда представил, через что ей пришлось пройти... злость начала таять, сменяясь чем-то другим. Стыдом за свои мысли. Состраданием. Жалостью. Он и сам не понимал, что чувствует.

Дверь открылась. Вошёл Билл.

— Они тебя очень ждут, — сказал он просто и положил руку ей на плечо. Тяжёлую, тёплую, надёжную.

Милия закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить.

— У тебя есть силы трансгрессировать? — спросила Флер, глядя на неё с тревогой.

Милия кивнула. Не открывая глаз, она сосредоточилась на знакомом до боли месте. На поле перед Норой. На доме, который стал ей родным. На людях, которых она любила больше жизни.

Она исчезла.

---

Она появилась на поле и замерла.

Вдохнуть не могла. Выдохнуть — тоже. Воздух застрял где-то в лёгких, не желая выходить, превратившись в ледяной ком.

Всё было таким же, как в тот день, когда она уходила. Поле, дом, крыльцо. Тот же закат окрашивал небо в багровые тона — цвета крови, цвета боли, цвета надежды.

На крыльце стояли Молли и Артур.

Две фигуры, такие родные, такие знакомые. Молли в своём неизменном переднике, Артур с чуть сгорбленной спиной. Они смотрели на неё, и даже на таком расстоянии Милия видела, как блестят их глаза.

Она не могла сделать ни шагу. Ноги приросли к земле. Стыд жёг её изнутри сильнее любого проклятия, сильнее всех пыток Беллатрисы. Как они могут смотреть на неё? Они должны ненавидеть её. Должны проклинать. Должны отвернуться.

А они стояли и ждали.

Молли сорвалась с места первой.

Она бежала к ней — бежала, спотыкаясь о кочки, не замечая слёз, застилающих глаза, не чувствуя боли в старых коленях. Бежала так, будто от этого зависела её жизнь.

Подбежала. Схватила в охапку. Прижала к себе так крепко, что у Милии хрустнули кости, но она не чувствовала боли — только тепло, только защиту, только дом.

— Девочка моя... — рыдала Молли, гладя её по голове, по спине, по лицу, ощупывая, проверяя, цела ли, жива ли. — Живая... живая... Господи, спасибо тебе... спасибо...

Милия не понимала. Совсем не понимала. Почему она не кричит? Почему не бьёт? Почему обнимает?

Подоспел Артур. Обнял их обеих, прижал к себе. Его плечи тряслись, он не скрывал слёз.

— Ты дома, — только и смог вымолвить он, и голос его дрожал. — Ты дома, девочка. Ты дома.

Потом появились Джордж и Клеманс. Они выбежали из дома, услышав шум. Клеманс бросилась к ней, плача, обнимая, засыпая вопросами — как ты, что с тобой, ты в порядке, ты цела, они мучили тебя? Джордж застыл в стороне.

Он смотрел на неё. В его глазах была ненависть. Обида. Гнев. За Фреда. За те слова, которые разорвали его брата на части. За ту боль, которую она причинила им всем.

Но потом он увидел её глаза.

Пустые. Выжженные. Мёртвые. Глаза человека, который видел ад и вернулся оттуда лишь оболочкой.

И вся его злость растаяла, как утренний туман под лучами солнца. Осталась только боль — за неё, за брата, за всех.

Милия стояла посреди этого водоворота объятий и слёз и ничего не чувствовала. Только шок. Только непонимание. Только стыд, разъедающий душу.

А потом она увидела его.

В дверном проёме стоял Фред.

Он смотрел на неё, и в его глазах была пустота. Та самая пустота, которая появляется, когда внутри всё сгорело дотла и не осталось даже пепла. Та пустота, которую она сама носила в себе все эти месяцы.

В ногах у него сидел Люмен — белый комок шерсти, который при виде хозяйки вскинул голову. Его голубые глаза наполнились слезами — настоящими, кошачьими слезами. Он ждал её все эти месяцы. Не верил, что она предала. Ждал.

Милия высвободилась из объятий и медленно пошла к нему.

Платье развевалось на ветру, волосы летели за спиной. Каждый шаг давался с таким трудом, будто она шла по битому стеклу, по раскалённым углям. Она не понимала, как вообще может идти. Не понимала, почему ноги слушаются. Не понимала, как она ещё жива.

Один шаг. Второй. Третий.

Когда между ними оставался всего один шаг, её ноги подкосились.

Она рухнула перед ним на колени.

Слёзы хлынули потоком — те самые слёзы, которых не было все эти месяцы, все эти пытки, весь этот ад. Они душили её, заливали лицо, капали на траву. Она упёрлась руками в землю, и слёзы падали на пальцы, на кольцо — на то самое помолвочное кольцо, которое он ей подарил в тот счастливый вечер.

— Прости... — рыдала она, захлёбываясь словами, задыхаясь, давясь собственными слезами. — Прости меня... я не могла иначе... я должна была... они угрожали... они хотели убить вас всех... я не хотела... я не могла... прости... пожалуйста, прости меня... прости...

Фред смотрел на неё сверху вниз. Слушал этот поток бессвязных слов, эти рыдания, эти мольбы. Его лицо ничего не выражало.

Люмен смотрел на хозяйку. Его маленькие глазки были полны тоски. Он ждал.

Все замерли. Никто не смел дышать. Даже ветер, казалось, стих, наблюдая за этой сценой.

Фред медленно опустился перед ней на колени.

Молча обнял.

Милия попыталась что-то объяснить, но слова путались, захлёбывались слезами, теряли смысл. Она что-то бормотала, уткнувшись ему в грудь, а он просто держал её.

— Замолчи, — тихо сказал он.

Она замерла.

Он поцеловал её в макулку. Долго, крепко, не отпуская.

— Ты дома, — прошептал он. — Ты дома.

Поднял на руки — она была лёгкой, как пушинка, страшно лёгкой, исхудавшей до невозможности — и понёс в дом.

---

Он усадил её на диван в гостиной, укутал пледом. Люмен тут же запрыгнул к ней на колени, вжался, заурчал — громко, отчаянно, будто боялся, что она снова исчезнет. Он тёрся мордочкой о её руки, лизал пальцы, и урчание его было похоже на маленький моторчик.

Все зашли следом. Молли суетилась на кухне, готовя чай и еду, хотя руки её дрожали. Артур стоял рядом, не зная, чем помочь. Джордж и Клеманс сели на подлокотники кресла, наблюдая.

И в этот момент в дверь постучали.

На пороге стоял Орден. Люпин — осунувшийся, постаревший, с тёмными кругами под глазами и сединой, которой раньше не было. Нимфадора Тонкс — с младенцем на руках, маленьким Тедди, который тут же заинтересовался происходящим и таращил свои синие глазёнки. Кингсли Бруствер — величественный, спокойный, но в глазах его читалась тревога.

Они вошли. Увидели Фреда, обнимающего Милию на диване. Увидели её саму — исхудавшую, с пустыми глазами, всю в слезах.

Люпин шагнул вперёд, но остановился, не зная, можно ли. Его руки дрожали.

Милия подняла глаза. Увидела малыша на руках у Тонкс.

Тедди. Маленький, с синими волосами, как у матери, и такими знакомыми глазами. Он смотрел на неё с любопытством, не понимая, почему все плачут.

Милия встала. Подошла. Осторожно, боясь спугнуть, протянула руки.

Тонкс улыбнулась сквозь слёзы и передала ей сына.

Милия взяла малыша на руки. Он был тёплым, живым, настоящим. Пах молоком и счастьем. Он посмотрел на неё своими огромными глазами, улыбнулся беззубым ртом и потянул к ней пухлые ручки.

И она разрыдалась снова.

Тедди засмеялся, хватая её за пальцы, за волосы, за кольцо на руке. А она стояла посреди комнаты, прижимая к себе эту маленькую жизнь, и обещала себе — молча, без слов, каждой клеточкой своего израненного существа — что сделает всё, чтобы защитить его родителей. Чтобы этот малыш никогда не узнал, что такое война, что такое потеря, что такое ад.

Её усадили на диван. Кто-то дал чай, кто-то плед, кто-то просто сел рядом, касаясь плечом. И она начала рассказывать.

Всё.

С самого начала. С первого дня в подвале. С пыток Беллатрисы, которые она описывала спокойно, будто говорила о погоде. С визитов Люциуса. С молчаливой помощи Драко. С ночных приходов Нарциссы, которая обрабатывала её раны. С того дня, когда ей поставили ультиматум. С того вечера, когда она разорвала связь с Фредом. С того, как играла роль, как притворялась, как выживала, как боролась с тьмой, которая чуть не поглотила её.

Она рассказывала о своих чувствах — о страхе, о боли, об отчаянии, о том, как тьма почти победила. О том, как боролась с собой каждый день. О том, как решилась на побег, рискуя всем.

В комнате стояла тишина. Только её голос, срывающийся иногда на шёпот, и всхлипывания слушающих.

Когда она закончила, никто не мог вымолвить ни слова.

Их злость, их обида, их недоверие — всё это рассыпалось в прах. На смену пришли стыд и вина. Как они могли подумать, что она способна на предательство? Как могли поверить тем словам? Как могли сомневаться в ней хоть на минуту?

Фред сидел рядом, обнимая её, и не отпускал ни на секунду. Он боялся, что если отпустит — она снова исчезнет. Растворится в воздухе. Окажется сном.

Они сидели так долго. Милия держала на руках Тедди, который уже уснул, посапывая у неё на груди. Говорили о планах Волдеморта, о битве, которая грядёт. Милия рассказывала всё, что знала — о стратегии, о сроках, о ролях, о слабых местах.

Когда всё закончилось, когда гости начали расходиться, обещая вернуться завтра, Фред поднялся и подал ей руку.

— Пойдём, — сказал он тихо.

Она послушно встала, передала спящего малыша Тонкс и пошла за ним.

Они поднялись в их комнату. Ту самую, которую они делили до её исчезновения. Её успели хоть как-то восстановить после того, как Фред разнёс её в припадке отчаяния — новая мебель, свежие обои, но запах остался тот же. Их запах.

Милия переоделась в чистую одежду — простую майку Фреда и мягкие штаны, которые он ей подал. Подошла к кровати, где он уже лежал, глядя на неё.

Она легла рядом. Он обнял её, прижал к себе.

Они не проронили ни слова. Просто лежали в обнимку и плакали — молча, беззвучно, прижимаясь друг к другу.

За окном шумел ветер. Где-то вдалеке сверкали молнии, предвещая грозу.

Но здесь, в этой комнате, было тепло.

Она была дома.

Ну что, вот и глава — сложная и тяжёлая.
Очень интересно, смогла ли я убедить вас, что Милия действительно перешла на тёмную сторону? Поверили ли вы в это?
Дальше будет больно, но я надеюсь, что вы сможете это пережить вместе со мной. В понедельник нас ждёт последняя глава и эпилог.
Жду ваши отзывы и комментарии❤️

ТТ: Miiiil_weasl
Тгк: Miiil_weasl