Тайна малышки Ми

‼️ЭТА ГЛАВА СОДЕРЖИТ СЦЕНЫ МОРАЛЬНОГО И ФИЗИЧЕСКОГО НАСИЛИЯ,ЛЮДЯМ С ПЛОХОЙ ПСИХИКОЙ ЧИТАТЬ ОСТОРОЖНО,ВОЗМОЖНО ДЛЯ КОГО ЭТО БУДЕТ НЕ ПРИЯТНО‼️

Приятного чтения!❤️

Нора готовилась к операции, как живой организм готовится к битве — каждый мускул напряжён, каждый нерв на пределе. Воздух в доме, обычно пропитанный запахами выпечки и уюта, сегодня пах иначе — металлом, озоном, предчувствием. Даже старые половицы, казалось, скрипели тише, словно понимали: сейчас не время для обычной суеты.

Молли и Джинни метались по кухне, их движения были нервными, суетливыми. Они готовили еду для тех, кто скоро прибудет — хотя сами «Поттеры» ещё даже не вылетели, но когда они вернутся, их будет много. Шестеро двойников, семеро защитников, и всем нужно будет тепло, еда, забота. Женщины делали то, что умели лучше всего — создавали островок нормальности в надвигающемся хаосе.

Фред и Джордж ходили по гостиной кругами, по очереди тиская Люмена, который явно не понимал причину всеобщего волнения, но мурлыкал на руках то у одного, то у другого. Кот чувствовал напряжение и старался быть ближе к людям, словно предлагая свою маленькую, пушистую поддержку.

Билл разговаривал с Грюмом вполголоса — их диалог то прерывался, то возобновлялся, похожий на пунктирную линию. Обсуждали маршруты, возможные засады, точки отступления. Голоса звучали приглушённо, но в них чувствовалась та особая сосредоточенность, которая бывает перед боем.

Грюм уже прибыл — старый мракоборец сидел в кресле, его магический глаз вращался с утроенной скоростью, фиксируя каждое движение, каждую мелочь. Он был центром этого маленького урагана, его неподвижность контрастировала с всеобщей суетой. Только пальцы, сжимающие набалдашник трости, чуть заметно подрагивали — единственный признак того, что даже легендарный Аластор Грюм волнуется.

Все ждали.

Ждали Милию.

Она вышла из спальни на втором этаже, и когда её каблуки застучали по лестнице — чётко, ритмично, неотвратимо, — разговоры в гостиной стихли.

Длинное чёрное платье облегало её фигуру как вторая кожа, ниспадая до самого пола мягкими, струящимися складками. Ткань была матовой, без блеска — та, что вбирает свет, а не отражает его. Поверх — такой же чёрный длинный плащ с глубоким капюшоном, который сейчас был откинут на плечи, открывая лицо. Волосы — распущенные, чёрные кудри падали на плечи, обрамляя бледное лицо с яркими серо-голубыми глазами.

В гостиной повисла тишина. Такой Милию не видел никто.

— Девчонка, — Грюм первым нарушил молчание, приподняв бровь так высоко, что она почти исчезла под его шляпой. — Ты на войну собралась или на светский раут? Думаешь поразить Пожирателей своей красотой? Может, им платье понравится, и они передумают в нас нападать?

Фред не мог отвести от неё взгляда. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел так, будто видел впервые — с восхищением, с гордостью, с лёгкой тревогой. Он знал, знал каждой клеточкой, каждой интуицией влюблённого, что она что-то задумала. Что-то, о чём не сказала никому.

Милия лишь махнула рукой — небрежный жест, говорящий «поймёте потом» — и подошла к остальным. На мгновение её взгляд встретился с взглядом Фреда, и в этом взгляде было обещание.

— Всё будет, — тихо сказала она, касаясь его руки. — Я вернусь.

Он кивнул, но её пальцев не отпустил. Сжал крепче, словно пытаясь удержать, защитить уже сейчас, когда опасность ещё только маячила на горизонте.

---

Они вышли на улицу — небольшая группа волшебников, готовая к перемещению. Ночь была тёплой, летней, пахло скошенной травой и цветущим жасмином. Где-то вдалеке стрекотал сверчок, и этот мирный звук казался почти насмешкой. Мир вокруг жил своей обычной жизнью, не подозревая о том, что должно произойти.

Милия чувствовала смерть.

Кулон на её шее — подарок Сириуса, когда-то белый, теперь чёрный как смоль — пульсировал, предупреждая, нагревая кожу. Она ощущала её присутствие где-то там, в темноте, за горизонтом. Но Фред держал её руку, и это тепло было сильнее любого предчувствия.

Трансгрессия — и через секунду они стояли на Тисовой улице, перед идеальным домом номер четыре. Здесь пахло иначе — дешёвым мылом, старой краской и тоской. Запах дома, где никогда не было счастья.

Дверь распахнулась, и Гарри бросился обнимать всех подряд. Он был взволнован, рад, говорил что-то быстрое, сбивчивое, слова налетали друг на друга. Увидев Милию, он подлетел к ней, обнял крепко, по-братски.

— Ты как? — спросил он, отстраняясь и вглядываясь в её лицо.

— Жива, — улыбнулась она. — Пока.

Они зашли в дом. В гостиной, опустевшей после того, как Дурсли наконец-то убрались восвояси, было странно тихо. Те, кому предстояло стать «Поттерами», выстроились вдоль стены, стараясь не мешать.

Фред и Джордж взяли Милию под руки с двух сторон — её рыцари, как она их называла. Она улыбнулась, позволяя себя вести.

— Гарри, посмотри, какой красавчик! — Джордж ткнул пальцем в Билла, на лице которого красовались свежие шрамы — следы укуса Фенрира Сивого.

— Да, это всё от оборотня, — пояснил Билл, криво усмехнувшись. — Говорят, теперь я буду любить сырое мясо и выть на луну. Флер уже проверила — вою, но мясо пока не пробовал.

Флер не отходила от жениха ни на шаг, то и дело касаясь его руки, поправляя воротник, просто прижимаясь — ей было всё равно на шрамы. Она смотрела на него с такой любовью, что это освещало всю комнату.

Вошел Люпин. Он сразу направился к Милии, обнял её, прижал к себе, потом обнял Тонкс, которая сияла сегодня особенно ярко — её волосы переливались нежно-розовым, оттенком спокойного счастья.

— Не забывайте, — сказал Люпин, глядя на Гарри с хитринкой в глазах, — Билл теперь любит сырое мясо. Так что не оставляйте его на кухне одного с котлетами.

— Он шутит, — Нимфодора посмотрела на Гарри, закатывая глаза. — Расслабься. Просто расслабься.

Грюм вошёл в комнату, и атмосфера мгновенно стала серьёзнее. Его тяжёлая поступь, стук трости, вращающийся глаз — всё это действовало отрезвляюще.

— Ладно, ладно, — он стукнул тростью об пол, привлекая внимание. — Потом будете шутить, нашутитесь ещё. Сейчас займёмся делом.

Он встал в центре комнаты, его магический глаз вращался, выхватывая каждого присутствующего.

— Поттер, ты всё ещё под надзором.

Гарри нахмурился, не понимая.
— Под надзором? В смысле?

Милия стояла между близнецов, обхватив руку Фреда, который скрестил руки на груди. Его палец мягко поглаживал её ладонь — привычный, успокаивающий жест, который говорил больше любых слов.

— Стоит тебе чихнуть, — продолжил Грюм, — и Министерство тут же узнает. Поэтому мы воспользуемся транспортом, который не отслеживается: фестралы, мётлы. Полетите парами. Если нас будут ждать, а я в этом не сомневаюсь ни секунды, — он сделал паузу, давая словам осесть, — они не должны узнать, какой Поттер настоящий.

Милия заметила, как Гермиона медленно подошла к Гарри сзади, и улыбнулась. Девочка что-то задумала, и это «что-то» читалось в её глазах.

— Они не узнают, — Гермиона улыбнулась, сверкнув глазами. — Ни за что не узнают.

Грюм достал из кармана флягу с оборотным зельем. Оно было идеальной консистенции, переливалось в свете ламп перламутром — Милия варила его сама, вложив всё своё мастерство, всю свою одержимость совершенством. Не хватало только одного ингредиента.

— Нет, — Гарри попятился, понимая. — Ни в коем случае. Даже не думайте.

— Я говорила, что так и будет, — Гермиона быстро выдернула волос с его головы, пока он не успел увернуться, и бросила в зелье. Оно зашипело, меняя цвет.

— Я не позволю вам рисковать жизнями ради меня! — Гарри почти кричал, его глаза метались по комнате, ища поддержки. — Это нечестно! Это...

Милия сверкнула глазами — тот самый холодный блеск, который появлялся у неё в минуты особой решимости.

— Да брось, — сказала она спокойно, но с улыбкой. — Будто в первый раз. Мы уже не раз рисковали. И ещё не раз будем.

Близнецы переглянулись, и в их глазах заплясали знакомые искорки.

— Будто нам это так хочется, — протянул Джордж, закатывая глаза. — Прям мечта всей жизни — стать на пару часов очкариком.

— Да, — подхватил Фред, глядя на Милию, — а вдруг мы так и останемся, и моя невеста выйдет замуж за маленького очкарика с шрамом? Я категорически против такой замены.

Милия ткнула его локтем под рёбра, но улыбнулась.

— Здесь все совершеннолетние, — отрезал Грюм, обводя комнату тяжёлым взглядом. — Все знают, на что идут. Все готовы рисковать.

Наземникус Флетчер кашлянул, привлекая внимание. Он стоял позади Милии, переминаясь с ноги на ногу, и вид у него был такой, будто он вовсе хотел, очень боялся.

— Вообще-то, — начал он, откашлявшись, — меня заставили. Наземникус Флетчер, мистер Поттер. Ваш давний поклонник. Правда, поклонение у меня какое-то... вынужденное.

Грюм открыл рот, чтобы что-то сказать, но Милия опередила его. Она подняла палочку, направив её на Флетчера не угрожающе, но очень выразительно.

— Брось, Наземникус, — её голос был ровным, без насмешки, но с той особенной интонацией, от которой у людей подкашивались колени. — Ты первый захотел в этом участвовать. Ещё как захотел. Не ври хотя бы здесь, перед такими людьми.

Флетчер посмотрел на неё. Он не знал Милию лично, но знал, что она сделала с Беллатрисой. Знал, что эта девушка — та ещё штучка. Знал, что с ней лучше не спорить. Он опустил голову и отступил назад, не сказав больше ни слова.

Грюм удовлетворённо хмыкнул и кивнул Милии — коротко, по-военному. В его глазах мелькнуло одобрение.

Зелье дозрело, приобретя нужную густоту. Все, кому предстояло стать Поттером, выстроились в шеренгу: Фред и Джордж, между ними Милия, Флер, Гермиона, Наземникус, Рон. Семь Поттеров — семь целей, семь приманок, семь надежд.

Грюм подковылял к шеренге.

— Кто не использовал зелье, предупреждаю, — он протянул флягу Фреду. — На вкус оно как моча горного гоблина.

Фред покрутил флягу в руках, глядя на Милию.
— Ты это не понаслышке знаешь? — спросил он, но Грюм сверкнул на него здоровым глазом так, что шутка завяла на корню. — Ладно-ладно, это я так, снять напряжение.

Он отпил, скривился так, что лицо пошло складками, и передал флягу Милии.

Она покачала головой и передала дальше, Джорджу.

Грюм нахмурился.
— Девчонка, ты что? Забыла, как варила?

Милия посмотрела на него. Твёрдо. Спокойно.

— У меня свой план, — сказала она. — Доверьтесь.

Тишина в комнате стала абсолютной. Все смотрели на неё.

Грюм смотрел долго. Очень долго. Его магический глаз замер, изучая её лицо, живые глаза сузились.

— Девчонка... — начал он, но не закончил. Потом махнул рукой. — Ладно. Будь по-твоему. Ты ещё ни разу не подводила. Надеюсь, и сейчас не подведешь.

Милия отступила к Тонкс. Положила руку ей на живот — тот самый, который уже начал округляться, если присмотреться. Погладила мягко, едва касаясь.

Тонкс накрыла её руку своей и улыбнулась той особенной улыбкой, которая бывает только у будущих матерей.
— Что задумала, хитрюшка?

Милия посмотрела на живот, потом на Тонкс.
— Саботаж, — улыбнулась она. — Самый настоящий.

Тонкс кивнула, понимая. А потом сказала то, от чего у Милии перехватило дыхание:

— Надеюсь, наш малыш не потеряет крестную.

Милия замерла. Её глаза расширились.

— Что? — выдохнула она.

— Мы хотели сказать позже, — Тонкс погладила её по руке. — После всей этой кутерьмы. Но сейчас... чтобы ты точно вернулась живой. Чтобы знала, ради чего.

Милия стояла, не в силах пошевелиться. В голове билась одна мысль: «Крёстная. Я буду крёстной малыша Тонкс и Люпина. Крёстной ребёнка, который родится в это страшное время».

Тёмная мысль попыталась пролезть следом — о том, что может не дожить, что тьма, — но она отбросила её. Решительно. Жёстко.

— Спасибо за доверие, — сказала она, глядя Тонкс в глаза. — Я не подведу. Ни тебя. Ни его. Никого.

Она посмотрела на шеренгу. Перед ней стояли шесть псевдо-Поттеров и один настоящий. Фред в образе Гарри — её жених, её сокровище, её рыжий дурак с глазами, полными любви и тревоги, смотревшими на неё сквозь чужие очки.

— Ух ты, какие мы одинаковые! — воскликнули близнецы в один голос, разряжая обстановку.

— Пока ещё не совсем, — Грюм вывалил на пол кучу одинаковой одежды. — Переодевайтесь. Быстро.

Милия стояла в объятиях Римуса, который гладил её по голове, и наблюдала, как все переодеваются. Его руки были тёплыми, успокаивающими, и она позволила себе на минуту просто быть маленькой девочкой под защитой крестного.

Когда Фред стянул рубашку, оставшись с голым торсом, она улыбнулась и сказала:

— Мне больше нравится твоё тело, — подмигнула любимому. — Без обид, Гарри.

Фред повернулся к ней, демонстрируя тело Гарри — худое, без намёка на мускулы.
— Конечно, нравится, — он оглядел себя с притворным отвращением. — Где мои кубики? Где мои мускулы? Где моя неотразимость? Сплошное недоразумение, а не тело!

Все рассмеялись. Даже Грюм хмыкнул, отвернувшись к окну.

Флер стояла в кружевном белье, растягивая ткань на себе.
— Билл, отвернись, я стесняюсь! — воскликнула она с неподражаемым французским акцентом.

— Так и знал, что Джинни наврала про татуировку, — пробормотал Рон, разглядывая себя в зеркало.

— Гарри, ну и зрение у тебя! — возмутилась Гермиона. — Как можно было ничего не заметить? Мы же столько лет вместе учимся!

В доме творилась суматоха, а Милия стояла в объятиях родного человека и чувствовала смерть. Кулон жёг грудь. Где-то там, в темноте, их уже ждали.

— Время, — Грюм подошёл к окну, выглянул на улицу. — Кингсли, как там?

— Чисто, — отозвался аврор, не отрываясь от наблюдения. — Пока чисто.

— Распределяемся, — Грюм повернулся к шеренге. — У каждого Поттера будет защитник. Наземникус, ты пойдёшь со мной. За тобой глаз да глаз нужен, а то удерешь при первой же опасности. А вот Гарри... — он посмотрел на великана, стоящего в углу. — Гарри летит с Хагридом.

Хагрид, до этого молча стоявший в углу и вытирающий глаза огромным клетчатым платком, просиял и шагнул к Гарри.
— Не боись, Гарри, я тебя в целости доставлю! Ни один Пожиратель и близко не подлетит!

— Вперёд! — скомандовал Грюм. — Пора.

Все вышли на улицу. Летняя ночь была тёплой, но Милии вдруг стало холодно. Она стояла посредине, отдельно от всех, и чувствовала, как тьма внутри неё просыпается, потягивается, готовится к прыжку.

— Фред? — позвала она.

Он поднял руку — лицо Гарри, но глаза его, любимые, смотрели на неё из-под чужих очков. Она подошла, обняла его крепко-крепко, вдохнула запах — даже зелье не могло скрыть его запах, порох и карамель, и что-то ещё, неуловимое, только его.

— Дождитесь две минуты, — прошептала она ему в плечо. — Ровно две. Ни секундой меньше.

Она отстранилась и повернулась ко всем.

Чёрная дымка начала обволакивать её — медленно, как живая, поднимаясь от земли, закручиваясь вокруг ног, поднимаясь выше, выше, к талии, к груди, к лицу. На улице было тепло, летний вечер, но все почувствовали холод, исходящий от неё.

Тьма принимала Милию как родную. Поглощала её полностью, становясь частью её, а она — частью тьмы.

Перед тем как исчезнуть, она последний раз посмотрела на них — на свою семью, на своих любимых, на тех, за кого готова была умереть.

— Не убейте меня, — подмигнула она игриво.

И исчезла.

Чёрный дым растаял в воздухе, оставив на траве лишь лёгкий тёмный след, который тут же рассеялся, растворился в ночи.

Все смотрели туда, где она только что стояла.

— Она безумна, — выдохнул кто-то.

— Это добром не кончится, — добавил другой.

Наземникус перекрестился.
— Ей вообще можно доверять? Она же... она же как та, из Министерства...

Все посмотрели на него, потом на Грюма.

Старый мракоборец смотрел в то место, где только что стояла Милия. Его магический глаз вращался, выхватывая пустоту, живой был прищурен.

— Я доверяю ей свою жизнь, — сказал он тихо, но твёрдо. — Она действует опасно. Иногда слишком опасно. Но эффективно. — Он обвёл всех взглядом. — В неё не целиться. Она должна вернуться живой. Это приказ. Для всех.

Все кивнули. Даже Наземникус.

— Отправляемся в Нору, — Грюм поднял руку. — На счёт три. РАЗ... ДВА... ТРИ!

Семь фигур взмыли в небо — семь Поттеров, семь целей, семь надежд. Мётлы и фестралы разрезали воздух, унося их прочь от Тисовой улицы, в темноту, где их уже ждали.

Операция началась.

---

А в это время Милия летела.

Чёрная тень в чёрном небе, невидимая, неслышимая, быстрая, как сама смерть. Она растворилась во тьме, стала ею, дышала ею.

Кулон горел, указывая путь — не к Норе, не к безопасности. К цели. К тем, кто уже ждал их в засаде. К Пожирателям, рассредоточившимся в воздухе, готовым к атаке.

«Я буду играть в предателя, — думала она, разрезая воздух. — Я буду той, кого они не ждут. Той, кто ударит изнутри».

Вдалеке показались чёрные точки — Пожиратели, их тени, их хищные силуэты на фоне звёздного неба. Она насчитала пятерых. Может, больше.

Она улыбнулась. Холодно. Спокойно.

«Самые сильные из нас — не те, кто никогда не слышал голос. А те, кто слышал его и всё равно выбрал не слушать».

— Встречайте, — прошептала она в пустоту. — Ваша смерть прилетела.

Чёрная дымка вокруг неё сгустилась, стала почти осязаемой, живой. Она чувствовала, как тьма внутри неё откликается на зов, как сила растекается по венам, как жемчужина пульсирует в такт сердцу.

Война только начиналась.

Но сегодня она будет играть по своим правилам.

---

Милия влетела в строй Пожирателей смерти так естественно, будто всегда была одной из них.

Тьма, окутывавшая её, была настолько плотной, настолько родной для этого чёрного неба, что никто даже не обернулся. Она стала частью их стаи — тень среди теней, хищник среди хищников. Чёрный дым струился за ней, как шлейф, смешиваясь с ночным мраком, делая её невидимой для тех, кто не знал, кого искать.

Воздух разрывался от свиста мётел и хлопков трансгресси. Где-то внизу, далеко под ними, спал Лондон — миллионы огней, не подозревающих о том, что творится у них над головами. А здесь, в вышине, разворачивалась охота. Самая настоящая охота, где люди были дичью, а смерть — единственным трофеем.

Пожиратели заметили ещё один тёмный силуэт, присоединившийся к ним, и приняли его за подкрепление. Какая разница — большая тень, маленькая тень? В темноте все кошки серы, а Пожиратели смерти — тем более. Милия слышала обрывки их переговоров, летящие сквозь ветер:

— Первая группа — на перехват... Поттера берём живьём... Грюм — приоритетная цель... Тонкс — она слабее всех, с неё и начнём...

Она улыбнулась. Холодно. Хищно. Так, как улыбается волчица, почуявшая запах добычи.

«Игра началась».

Она видела, как пары рассредоточились по ночному небу, готовясь атаковать с разных направлений. Выбрала цель — тень, летевшую к Грюму. Пристроилась следом, копируя движения, сохраняя дистанцию, впитывая каждое слово, каждый жест, каждое движение.

Вокруг уже сверкали заклинания — зелёные, красные, золотые вспышки расцвечивали ночь, как безумный фейерверк. Воздух звенел от магии, свистел от пролетающих проклятий, пах озоном и страхом. Где-то внизу, в тёмных водах Темзы, отражались эти вспышки, создавая иллюзию, что река горит.

Грюм отбивался от наседавшего на него Пожирателя. Милия видела, как его трость описывала дуги, как заклинания вылетали из неё с той же скоростью, что и из палочки. Старый мракоборец держался, но силы были неравны. Двое против одного — даже для Грюма это слишком.

Она видела, как он уворачивается от зелёной вспышки, как контратакует, как его магический глаз вращается с бешеной скоростью, выхватывая новые угрозы. Но их было слишком много. Слишком.

Милия резко сменила курс.

Она направилась к группе, летевшей за Тонкс. Девушка была уязвима — не столько в бою, сколько своим положением. Она ждала ребёнка. Маленького, ещё не родившегося, но уже такого важного. Она не должна была погибнуть. Не сегодня. Не здесь. Не от рук этих тварей.

Заклинание, слетевшее с губ Милии, было беззвучным. Чёрная молния ударила в одного из Пожирателей, и тот камнем рухнул вниз, даже не успев понять, что произошло. Даже не вскрикнув. Просто исчез из этого мира, как будто его никогда и не было.

Милия вышла на охоту.

Она перемещалась между группами, неуловимая, как сама смерть. Ранила, отвлекала, сбивала прицел, уводила за собой, путала следы. Тьма вокруг неё сгущалась, питалась её силой, её решимостью, её яростью. Глаза начинали наливаться красным — тем самым светом, который так пугал Фреда, но который сейчас был её единственным оружием.

Она перебрасывалась от одной пары к другой, появлялась то тут, то там, сеяла хаос в стройных рядах Пожирателей. Они не понимали, что происходит. Кто эта тень, которая бьёт по своим? Предатель? Ошибка? Может, просто ещё один Пожиратель, который потерял ориентацию в темноте?

«Самые сильные из нас — не те, кто никогда не слышал голос. А те, кто слышал его и всё равно выбрал не слушать».

Она услышала это раньше, чем увидела. Шёпот заклинания, срывающегося с чужих губ. Тот особенный выдох, который предшествует смерти. Тот звук, который она слышала уже дважды и который запомнила на всю жизнь.

— Авада...

Она обернулась.

Грюм смотрел прямо на неё. В его глазах — живом и магическом — не было страха. Не было паники. Не было мольбы. Было что-то другое. То, что Милия никогда не забудет.

Гордость.

Удовлетворение человека, который прожил долгую, трудную жизнь и готов встретить её конец с достоинством. Спокойствие воина, который сделал всё, что мог, и теперь принимает неизбежное.

Зелёная вспышка ударила.

Милия не успела.

Она видела, как тело старого мракоборца падает вниз, в темноту, исчезая среди огней Лондона. Его фигура становилась всё меньше и меньше, пока не растворилась в темноте окончательно. И в последнюю секунду его взгляд всё ещё был прикован к ней. Он кивнул. Коротко. По-военному.

«Ты справишься, девчонка. Я знаю. Ты справишься».

Милия закричала.

Беззвучно. Внутри. Крик, разорвавший душу, но не вырвавшийся наружу. Крик, который она будет носить в себе до конца своих дней.

И убила того, кто это сделал.

Заклинание вырвалось из неё, как вздох, как рыдание, как последнее прощание. Пожиратель даже не понял, что умер. Просто исчез, как и его жертва, как и все, кто вставал на пути у этой войны.

Она стала ещё быстрее, ещё резче, ещё безжалостнее. Ночь сгущалась вокруг неё, ветер завывал в ушах, огни Лондона внизу казались далёкими и нереальными. Заклинания сверкали вокруг, расцвечивая небо, и она была в самом центре этого ада.

И вдруг крик пронзил ночь:

— ДЖОРДЖ!

Сердце Милии оборвалось.

Это был голос Римус. Его крик, полный такого ужаса, такой боли, что она физически почувствовала, как что-то внутри неё разрывается.

Она метнулась на звук, разрезая воздух, как пуля, как молния, как сама смерть. И увидела.

Джордж падал. Кровь заливала его лицо, ухо было срезано — аккуратно, профессионально, одним точным ударом. И тень над ним — знакомый силуэт, отец Боула, тот самый, что напал на неё в Косом переулке, — готовилась нанести последний удар. Его палочка уже была направлена на Джорджа, и зелёный свет начинал разгораться на её кончике.

Глаза Милии вспыхнули алым. Всё внутри сжалось в тугую пружину.

«Не позволю. Лишить меня брата. НЕТ».

— АВАДА КЕДАВРА!

Зелёная вспышка ударила в Пожирателя. Тот даже не успел обернуться. Тело отца Боула — того самого, что чуть не убил её, того самого, чей сын издевался над ней в школе, — полетело вниз, исчезая в темноте, даже не успев осознать, что его жертва оказалась сильнее.

Милия рванула дальше. Она видела, как упала Букля, пронзённая проклятием. Видела, как Хагрид снижается, унося с собой Гарри. Видела хаос, боль, смерть, разбросанные по всему небу, как семена зла.

Она нашла Флетчера.

— Трус! — закричала она, но Наземникус уже исчезал в клубах дыма, и перед этим его заклинание полоснуло по её бедру.

Боль была острой, горячей, обжигающей. Кровь хлынула сквозь тьму, тёплая, липкая, заливая разорванное платье. Но Милия даже не остановилась. Некогда. Некогда чувствовать боль. Некогда жалеть себя. Нужно лететь дальше. К Артуру. К Фреду.

Она должна была убедиться, что они живы.

Она проявилась рядом с ними — чёрная тень на фоне чёрного неба, материализовавшаяся из ниоткуда, как кошмар. Фред мгновенно наставил на неё палочку, готовый защищать отца любой ценой, готовый умереть, но не пропустить врага.

Красные глаза. Знакомый разрез. Любимые черты. Узнавание.

— Моя... — выдохнул он, опуская палочку. В его голосе было столько облегчения, столько любви, столько боли, что у неё на мгновение перехватило дыхание.

Она улыбнулась ему — коротко, на одно мгновение. И в это мгновение кто-то наставил палочку на неё сзади.

Фред увидел это раньше, чем она.

Заклинание вылетело из его палочки раньше, чем враг успел выстрелить. Зелёная вспышка — и тень, подкравшаяся сзади, начала падать вниз. Пьюси — тот самый, что годами издевался над ней в школе, что травил её, что сделал её жизнь невыносимой, — падал вниз, даже не успев понять, что проиграл.

Фред отомстил за неё. За все те годы. За всю ту боль. За каждую слезу, которую она не пролила при нём. За каждый синяк, за каждое унижение, за каждый раз, когда она чувствовала себя никем.

Милия не заметила. Она уже летела дальше.

Гром гремел, молнии били в небо, дождь начинал накрапывать — крупные, тяжёлые капли, смешивающиеся с кровью на её лице, с грязью на её платье, со слезами, которые она так и не позволила себе пролить. Она продолжала свой саботаж, свою охоту, своё безумное метание между жизнью и смертью.

И вдруг она почувствовала его.

Холод. Древний. Всепоглощающий.

Волдеморт.

Он летел за ней.

— Надо же, — прошипел он, и его голос, змеиный, ледяной, проник прямо в мозг, минуя уши, минуя защиту, минуя всё. — Мои идиоты даже не догадались. А ты, маленькая Блэк, решила поиграть в предателя?

Он улыбался — той страшной, безгубой улыбкой, от которой у нормальных людей кровь стыла в жилах. Его змеиные глаза горели в темноте, как два уголька, как два проклятия.

— Я знаю, у тебя есть любимое заклинание. — Он поднял палочку. — Круцио!

Красная линия метнулась к ней, но Милия ушла в сторону, чувствуя, как боль скользнула по касательной, не задев по-настоящему. Но даже это касание было невыносимым.

Она улыбнулась ему в ответ. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь всё.

— Скучно! — крикнула она. — Конфринго!

Пламя вырвалось из её палочки, и они схлестнулись в воздухе — девушка в разорванном чёрном платье и Тёмный Лорд, чьё имя боялись произносить.

Бой был коротким, но яростным. Волдеморт играл с ней, как кот с мышкой, но Милия не сдавалась. Она уворачивалась, атаковала, уходила из-под ударов. Её глаза горели алым, жемчужина на шее пульсировала, давая силу, и она держалась.

Держалась, пока Тёмный Лорд не потерял к ней интерес — Гарри был важнее.

Он исчез так же внезапно, как появился, оставив её одну в ночном небе, тяжело дышащую, истекающую кровью, но живую.

---

В Норе царил хаос.

Джорджа завели под руки, положили на диван. Кровь заливала его лицо, подушка мгновенно промокла, стала багровой. Молли металась между кухней и гостиной, хватая бинты, зелья, чистые полотенца. Джинни пыталась помочь, но руки её дрожали, и она только мешалась.

Фред ворвался в дом вместе с Артуром и, увидев брата, рухнул перед диваном на колени. Схватил его лицо в ладони, вытирая кровь, пытаясь разглядеть рану.

— Как ты? — голос его срывался, ломался, превращался в хрип. — Джордж, как ты? Скажи мне что-нибудь!

Джордж улыбнулся. Сквозь боль, сквозь кровь, сквозь страх — улыбнулся. Всегда улыбка. Всегда шутка. Даже сейчас.

— Как слизняк.

Фред замер, не понимая.
— Что?

— Улитка без раковины. Слизняк. — Джордж попытался пожать плечами и поморщился от боли. — Понимаешь? Ухо... отрезали... как у улитки... теперь я буду слышать только половину твоих шуток... может, это даже к лучшему...

Фред смотрел на него, и в глазах его стояли слёзы. Он не знал, смеяться или плакать.
— Во всём мире столько шуток, а ты выбрал эту?

— Лучшая, — выдохнул Джордж. — Самая лучшая. Запомнится надолго.

Фред улыбнулся сквозь слёзы и прижался лбом к его лбу. Два брата, два рыжих дурака, которые всегда были вместе и всегда будут вместе, что бы ни случилось.

Молли подбежала с зельями, начала обрабатывать рану, и Фред отстранился, давая ей место. Но руку с плеча брата не убрал.

— Милия вернулась? — спросил он, поднимая взгляд на мать.

Молли покачала головой, не отрываясь от раны.

Фред почувствовал, как сердце проваливается куда-то вниз, в ледяную пустоту.

Римус ходил по комнате из угла в угол, прижимая к себе Тонкс, которая дрожала всем телом, но держалась. Билл вошёл в комнату, бледный как мел, и тихо произнёс:

— Грюм мёртв. Я видел, как он упал. Видел своими глазами.

Тишина стала абсолютной. Даже Молли замерла с окровавленным бинтом в руках.

Все были в сборе. Почти все.

Не хватало одной.

Тонкс гладила живот и вдруг сказала:

— Рон и Милия... они спасли меня. Она была там, я чувствовала. Она отвлекла их, дала мне уйти. — Она подняла глаза на Римуса. — Где она? Я хочу её поблагодарить. Я должна её поблагодарить.

Римус молчал. Он смотрел в окно, в темноту, и молчал.

Никто не решался произнести это вслух. Никто не хотел верить, что ещё один из них мог погибнуть. Смерть Аластора Грюма уже была невосполнимой потерей. Если Милия...

Фред вскочил и выбежал на улицу.

Небо всё ещё полыхало вспышками — далеко, у горизонта, там, где продолжался бой. Он вглядывался в темноту, силясь разглядеть знакомый силуэт, знакомую тень, знакомый чёрный дым.

Гарри вышел следом, за ним — Римус.

— Она не могла, — Фред сжимал и разжимал кулаки, не замечая, что ногти впиваются в ладони до крови. — Она не могла так погибнуть. НЕТ! Слышите? НЕТ! ОНА НЕ МОГЛА!

Гарри схватил его за плечи, развернул к себе.
— Она не погибнет, — рявкнул он, и в его голосе было столько уверенности, столько силы, что Фред на мгновение замер. — Она — Милия Блэк. Самая сильная из всех, кого я знаю. Сильнее меня. Сильнее многих. Чтобы её убить, нужно очень постараться. Очень.

И в этот момент перед ними ударила молния.

Чёрно-красная, ослепительная, она врезалась в землю в нескольких метрах от них, и на траве, искалеченной, выжженной, дымящейся, остался лежать чёрный комок.

Все выбежали на улицу. Даже Джордж попытался приподняться, но Молли удержала его.

Милия лежала на траве. Её платье — то самое, красивое, чёрное, в котором она вышла из дома несколько часов назад, — было разорвано в клочья. Плащ исчез. Вся она была в крови, в грязи, в копоти, в чём-то. Правое бедро представляло собой сплошное месиво — заклинание Флетчера сделало своё дело.

Но она дышала. Тяжело, хрипло, с присвистом — но дышала.

Римус, прежде чем кто-то успел шевельнуться, наставил на неё палочку. Голос его дрожал, но рука была твёрдой. Слишком много врагов умеют менять облик. Слишком много ловушек.

— Если ты моя крестница, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами, — скажи мне: когда ты приезжала ко мне домой, какой чай ты пила ради приличия, хотя ненавидела его?

Фред рванул вперёд, но Кингсли и Билл удержали его.
— Это она! — закричал он, вырываясь, пинаясь, пытаясь освободиться. — ПУСТИТЕ! ЭТО МОЯ МИМИ! ОТПУСТИТЕ МЕНЯ К НЕЙ!

— Заткнись! — рявкнул Римус, и в его голосе было столько боли, столько страха, столько любви, что Фред замер на месте. — Заткнись и дай мне сделать это. Ради неё.

Милия медленно, очень медленно подняла голову. Её лицо было в крови, в саже, в слезах, в грязи. Но она улыбнулась. Той самой улыбкой, которую все знали и любили. Слабой, измученной, но настоящей.

— Мятный, — прохрипела она. — Ужасный вкус. Как жидкая зубная паста. Я потом три дня не могла избавиться от послевкусия.

Римус выдохнул. Опустил палочку. И через секунду уже был рядом с ней, подхватывая на руки, прижимая к себе, зарываясь лицом в её окровавленные волосы.

— Дура, — шептал он. — Какая же ты дура. Я чуть не убил тебя. Я чуть...

— Но не убил, — прошептала она в ответ. — Всё хорошо. Я здесь.

Фред вырвался из державших его рук и подлетел к ним. Они вдвоём подняли Милию — Римус поддерживал, Фред нёс, — и занесли в дом.

Картина, открывшаяся в гостиной, была душераздирающей. Двое раненых — Джордж на диване, истекающий кровью, и Милия, которую заносили в дом, без сознания, но всё ещё сжимающая палочку в руке. Один погибший — Грюм, чьё тело так и не нашли, но все уже знали.

Милия, увидев лежащего Джорджа, вдруг нашла силы, которых, казалось, уже не могло быть. Она вырвалась из рук Фреда и Римуса и буквально поползла к нему, волоча правое бедро, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме отчаянного желания убедиться, что он жив.

Картина была душераздирающей. Девушка в разорванной одежде, вся в крови, ползёт по полу к дивану, оставляя за собой кровавый след.

Джордж смотрел на неё. На свою сестру, свою спасительницу, свою Милию.
— Ты спасла меня, — сказал он, и в его глазах стояли слёзы. — Я видел. Я успел увидеть, как ты подлетела. Как ты... как ты убила его ради меня.

— Я не дам тебе умереть, — она схватила его руку, сжала изо всех сил. — Ты будешь жить. Ты будешь меня терпеть и помогать с Фредом. У нас ещё вся жизнь впереди. Понял?

— Понял, — улыбнулся он сквозь слёзы. — Только ты сначала сама не умри, ладно? А то Фред меня достанет.

В доме началась суматоха. Фред подхватил Милию на руки, не обращая внимания на её слабые протесты, и понёс наверх. Тонкс и Джинни побежали следом, хватая зелья, бинты, чистую воду, всё, что могло пригодиться.

Фред помог разорвать остатки платья, стараясь не смотреть на раны, но видя каждую. Он подавал бинты, держал её руку, успокаивал, когда боль становилась невыносимой.

— Флетчер, — шипела Милия сквозь зубы, пока ей обрабатывали рану на бедре. — Трус. Сбежал. Даже не помог. Просто... сбежал. Оставил нас.

— Он заплатит, — тихо сказал Фред, сжимая её руку. — Все заплатят. Только держись. Пожалуйста, держись.

Когда рану перемотали, Милию отмыли от крови и грязи, переодели в чистую одежду. Фред дал ей свою майку — большую, мягкую, пахнущую им. На ней она была как платье, чуть выше колен, закрывая самое страшное.

Она спустилась вниз, хромая, опираясь на Фреда и на стену, и снова подошла к Джорджу. Молли уже обработала его рану, но кровь всё ещё сочилась сквозь повязки.

Милия достала палочку. Тихо, почти беззвучно, начала колдовать, останавливая кровотечение, снимая боль, заживляя края раны. Молли смотрела на неё с благоговением — даже сейчас, едва живая, она думала о других.

Когда всё закончилось, все собрались в гостиной. Делились тем, что произошло. Кто что видел. Кто что пережил. Голоса звучали приглушённо, словно никто не мог до конца поверить, что они всё ещё живы.

Милия рассказала свою историю. Тихо, ровно, почти без эмоций. О том, как влилась в строй Пожирателей. Как убивала. Как защищала. Как видела смерть Грюма. Как сражалась с Волдемортом.

Когда она сказала, что билась с Тёмным Лордом, Гарри почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри. Пока все были заняты обсуждением, он тихо вышел из комнаты.

Хотел уйти. Хотел бежать. Уничтожать крестражи. Мстить. Защищать. Делать хоть что-то, кроме как сидеть и слушать.

Но Рон догнал его. Остановил. Заставил остаться.

— Ты нужен здесь, — сказал он просто. — Мы все нужны здесь. Вместе.

Гарри остался.

Позже, когда все разошлись, Милия сидела в своей комнате с Фредом и Люменом. Кот устроился у неё в ногах, урча, как маленький мотор, и его тепло разливалось по всему телу. Фред обнимал её, прижимал к себе, гладил по голове, целовал в висок, в щёку, в губы.

— Ты спасла его, — шептал он. — Ты спасла моего брата. Ты спасла стольких. Ты вернулась. Не целая, но живая. Ты вернулась ко мне.

— Я обещала, — прошептала она в ответ, прижимаясь к нему ещё крепче.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Так сильно, что иногда мне становится страшно. Страшно, что я могу тебя потерять. Страшно, что однажды ты не вернёшься.

— Я всегда буду возвращаться, — ответила она. — Всегда. Пока ты ждёшь.

Она прижалась к нему ещё крепче, чувствуя, как боль понемногу отпускает, как тепло разливается по телу, как Люмен мурлычет в ногах, как Фред гладит её по волосам.

Сегодня они смогли. Выжили. Спаслись.

Но никто не знал, что будет завтра. И это пугало больше всего.

За окном утихала гроза. Где-то вдалеке ещё сверкали молнии, но дождь стихал. Новая жизнь начиналась.

Жизнь, в которой не стало Грюма. В которой Джордж потерял ухо. В которой Милия едва не погибла.

Но жизнь, в которой они были вместе.

И это было главное.

---

Подготовка к свадьбе Билла и Флер шла полным ходом. Началась она за несколько дней до назначенной даты, и Нора превратилась в растревоженный улей, где каждый был занят своим делом, но при этом все постоянно сталкивались, путались под ногами и создавали тот самый прекрасный хаос, который Милия так любила.

Она всё ещё прихрамывала — рана на бедре, оставленная Флетчером, давала о себе знать при каждом резком движении. Но это не мешало ей шутить, особенно с Джорджем. Они были великолепной парой — двое подбитых бойцов, которые высмеивали друг друга и свои раны с таким мастерством, что окружающие только диву давались.

— Ты как ходишь? — спрашивал Джордж, наблюдая, как Милия ковыляет к кухне. — Как старая бабка с ревматизмом. Тебе уже тросточку пора.

— А ты как слышишь? — парировала она, кивая на его замотанное ухо. — Как дед с контузией? Тебе слуховой аппарат не нужен?

— Зато у меня теперь эксклюзивная версия — слышу только то, что хочу, — ухмылялся он. — Например, мамины крики «уберитесь в комнате» пролетают мимо. Или нотации Фреда о том, как надо правильно ухаживать за девушкой.

— Мечтатель, — фыркала Милия. — Клеманс тебя быстро научит слышать всё, что нужно.

— Клеманс — другое дело, — Джордж мечтательно закатывал глаза. — Ради неё я готов и уши отрастить заново.

Фред смотрел на них и светился. Он видел, как Милия улыбается, как смеётся, как жизнь понемногу возвращается в неё после той страшной ночи. Видел, как она часто подходит к Тонкс, гладит её уже заметно округлившийся живот, что-то шепчет, целует — и в эти моменты его сердце наполнялось такой нежностью, что, казалось, ещё немного — и разорвётся.

«Она будет чудесной мамой для наших детей», — думал он. «Если я доживу до этого момента».

Рана Милии затягивалась с поразительной скоростью — снова давала о себе знать её регенерация, смесь тёмной магии и волчьей крови. Даже не имея возможности превращаться, её тело помнило, как надо исцеляться. Кожа стягивалась, мышцы срастались, и каждый день приносил облегчение.

Дни стояли тёплые, даже жаркие. Солнце заливало Нору золотым светом, воздух пах травами и цветами, и казалось, что война где-то далеко, что она не имеет права вторгаться в это лето, в этот праздник жизни.

Первое августа приближалось неумолимо.

---

Утро свадьбы выдалось ясным и прозрачным. Солнце только поднялось над горизонтом, но уже обещало жаркий день. Птицы заливались в саду, где-то вдалеке мычала корова, и вся эта идиллия казалась такой неправильной на фоне того, что творилось в мире.

Милия стояла перед зеркалом в комнате, которую делила с Фредом. Почти готовая — осталось только платье. Она была в нижнем белье и рассматривала себя.

Шрамы.

Они покрывали её тело, как карта войны, как летопись битв, которые она пережила. На левом боку — длинный, неровный рубец от когтей Люпина в ту ночь, когда она защищала отца и друзей от его волчьей сущности. Тогда ей было всего пятнадцать, а она уже стояла между оборотнем и теми, кого любила. На плече — след от ножа Боула, тот самый, что пробил пальто, подаренное Сириусом, и едва не лишил её жизни в Косом переулке. Руки были испещрены множеством мелких шрамов — память о перьях Долорес Амбридж, о её наказаниях, о тех бесконечных вечерах, когда она писала кровавые строки, впитывая боль в кожу. На груди, прямо над сердцем, горело перечёркнутое слово «ЛЮБОВЬ» — подарок Беллатрисы, выжженный ненавистью. И вот теперь — новый шрам на бедре, багровый, ещё не до конца заживший.

Она больше не представляла себе жизнь без них. Это было её тело. Её история. Её особенность. Показатель стойкости, который не отнять.

«Самые сильные из нас — не те, кто никогда не падал. А те, кто падал и всё равно поднимался. Снова и снова».

В дверь постучали.

Рыжая голова просунулась в щёлку — Фред. Увидев свою ненаглядную в таком виде, он быстро проскользнул внутрь и закрыл за собой дверь. Застыл, глядя на неё.

Он видел её в подобном виде сотни раз. Но сегодня — сегодня она была особенно красива. Не из-за белья, не из-за позы. Из-за света, который исходил от неё, несмотря на все шрамы, на всю боль, на всю войну.

Он подошёл сзади, обнял за талию, прижался губами к плечу. Начал целовать — медленно, благоговейно, касаясь каждого шрама, словно пытаясь залечить их любовью.

Милия закрыла глаза и откинулась на него, позволяя себе эту минуту слабости, эту минуту счастья.

— Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, — прошептал он ей в шею.

— Представляю, — так же тихо ответила она. — Потому что я люблю тебя так же.

— Каждый твой шрам, — он провёл пальцем по рубцу на боку, — каждая твоя боль... я бы забрал их себе, если бы мог.

— Тогда ты был бы не ты, — она повернула голову, чтобы видеть его лицо. — А я люблю тебя именно таким. Целым. Живым. Моим.

Он повернул её к себе. Посмотрел в глаза — серо-голубые, такие родные, такие любимые. И поцеловал.

Медленно. Благоговейно. Так целуют людей, которые стоят целой жизни.

Он подхватил её на руки и уложил на кровать. Она засмеялась — тихо, счастливо. Он повис над ней, продолжая целовать ключицы, шею, спускаясь ниже.

— Фредди, — она попыталась сопротивляться, но смех выдавал её с головой. — Прекрати. Нас ждут. Нужно помогать. Там свадьба, гости, всё такое...

— Всё подождёт, — улыбнулся он, и его улыбка была такой счастливой, такой мальчишеской, что она не смогла отказать. — Мир подождёт. Сегодня ты только моя.

— Мы опоздаем, — слабо возразила она.

— Пусть, — он поцеловал её в уголок губ. — Свадьба без нас не начнётся. А если начнётся — тем хуже для неё.

Она засмеялась и сдалась.

Никто не подождёт. Но этот момент — только их.

---

Через время Милия спустилась вниз.

Платье было глубокого синего цвета — цвета вечернего неба перед грозой, цвета спокойной воды в глубоком озере. Минималистичное, выше колен, с рукавами-фонариками, оно облегало фигуру, подчёркивая каждую линию, но не обнажая шрамов. Оно было элегантным, строгим и невероятно шло ей.

За ней, сияющий как начищенный галлеон, спустился Фред. Он поправлял жилетку, застёгивал последние пуговицы, но, увидев Милию, замер, забыв про всё. Подошёл, обнял за талию, поцеловал в висок и только потом обратил внимание на брата, который наблюдал за ними с кухни.

Джордж стоял, опершись на кухонную тумбу, обнимая Клеманс. Вид у обоих был такой, будто они только что стали свидетелями чего-то очень личного и очень смешного.

Милия подошла к ним, взяла горсть винограда из вазы, закинула несколько ягод в рот.

— По-моему, мы слышали какие-то вздохи и скрип кровати, — улыбнулась Клеманс с неподражаемым французским акцентом.

Милия повернулась к ним, жуя виноград, с абсолютно невозмутимым лицом.
— Помогал одевать платье, — подмигнула она, выходя на улицу. — Сама бы не справилась. Оно такое... сложное. Там застёжки, понимаешь, хитрые.

Джордж фыркнул, уткнувшись лицом в плечо Клеманс, чтобы не рассмеяться в голос.
— Она издевается, — простонал он. — Она просто издевается.

— C'est magnifique(Это чудесно), — прошептала Клеманс, целуя его в макушку. — Она прекрасна.

Фред, стоявший на крыльце и разговаривавший с Артуром, ничего не слышал — и слава Мерлину.

---

Дальше началась настоящая суета.

Все высыпали на лужайку, где уже лежали горы ткани, верёвок и конструкций. Общими усилиями — Артур, близнецы, Билл, Люпин и даже хромающая Милия — они устанавливали огромный белый шатёр.

— Ну что, готовы? — скомандовал Артур, когда всё было на своих местах. — Тогда на счёт три: раз, два, ТРИ!

Шатёр взметнулся в воздух и опустился на положенное место, расправив складки и засияв на солнце. Белая ткань переливалась, отбрасывая на траву кружевные тени.

Милия отошла в сторону, оглядела результат, довольно кивнула и направилась к дому — помогать невесте.

Флер сидела в окружении Клеманс и ещё нескольких подруг. При виде Милии она просияла.
— Милия! Иди к нам, nous avons besoin de toi! (Ты нужна нам!)

Милия заговорила с ней по-французски — чисто, с лёгким, почти незаметным акцентом, унаследованным от матери. Они обсуждали причёску, платье, какие-то женские мелочи, и Милия чувствовала себя... нормальной. Просто девушкой на свадьбе подруги.

— Твой французский стал прекрасен, — заметила одна из подруг Флер.

— Флер и Клеманс научили, — просто ответила Милия, и на мгновение в её глазах мелькнула тень.

Снизу донёсся крик Фреда:
— Любовь моя, спустись в зал!

Милия закатила глаза так, что Клеманс прыснула.
— Что ему неймётся? Только недавно же были рядом. Каждые пять minutes!

— Il t'aime,(Он любит тебя) — улыбнулась Флер, поправляя фату. —. C'est merveilleux. (Это прекрасно).

— C'est fatigant, (Это утомительно)— парировала Милия, но в голосе её была только нежность.

Она спустилась в гостиную и замерла.

Перед камином стоял министр магии Руфус Скримджер. Перед ним, с какими-то бумагами и вещами в руках, сидели Гарри, Рон и Гермиона. Выражение лица у всех троих было... странное. Напряжённое. Гарри сжимал в руках золотой снитч, Рон крутил какой-то прибор, Гермиона нервно теребила край кофты, а на коленях лежала книга.

— Добрый день, министр, — Милия кивнула с достоинством, которое, кажется, впитала с молоком матери. Голос её был ровным, спокойным, хотя внутри всё сжалось.

Скримджер оглядел её с ног до головы. Взгляд его был цепким, оценивающим — так смотрят на человека, о котором много слышали, но видят впервые. Она знала этот взгляд. Все, кто знал её фамилию, неизбежно сравнивали с отцом.

— Здравствуй, Милия Андромеда Блэк? — спросил он, и в его голосе не было вопроса — только утверждение.

— Всё верно.

— Это вам, — он протянул ей небольшую коробочку. — Завещание Дамблдора. Лично для вас.

Милия открыла. Внутри лежало кольцо — толстое, серебряное, с чёрным камнем, который, казалось, вбирал в себя свет. Едва её пальцы коснулись металла, жемчужина на шее полыхнула — жаром, узнаванием, древней силой.

Она почувствовала знакомую энергию. Энергию Блэков. Тысячелетиями этот род копил силу, и теперь эта сила отзывалась на прикосновение.

— Что это? — спросила она, крутя кольцо в пальцах. Камень переливался, в его глубине, казалось, плясали тени.

— Артефакт вашего рода, — пояснил Скримджер. — Остался от директора Финеаса Найджелуса Блэка. Дамблдор просил передать: «Сдерживает магию, поможет точно контролировать потоки. Той, кто идёт по краю, нужно уметь держать равновесие». Это всё. Больше ничего не сказал.

Милия кивнула, пряча кольцо в карман.
— Спасибо, министр.

Скримджер посмотрел на неё ещё раз, хотел что-то добавить, но только покачал головой и вышел.

Милия вышла на улицу, нашла Фреда, показала ему находку. Он присвистнул.
— Красивое. Но опасное? Эти старые артефакты... они никогда не бывают просто красивыми.

— Не знаю, — честно ответила она. — Проверим.

Она достала палочку, наложила несколько диагностических чар. Ничего. Ни тёмной магии, ни проклятий, ни ловушек. Просто артефакт. Просто сила. Просто наследие.

Она надела кольцо на цепочку, рядом с жемчужиной. Два камня — чёрный и чёрный, два символа одной крови. Они легли рядом, и Милия почувствовала странное успокоение — будто предки одобряли её выбор.

---

Вечер начался.

Торжественная часть прошла прекрасно. Флер была ослепительна в своём платье, Билл — счастлив, несмотря на шрамы. Гости аплодировали, поздравляли, желали счастья. А потом все переместились в шатёр — танцевать, есть, пить, веселиться.

Фред не отпускал руку Милии ни на минуту. Они танцевали, он кормил её с вилки, делал комплименты, от которых она смущалась и прятала лицо у него на плече.

— Ты сегодня особенно красивая, — шептал он ей на ухо под музыку. — Даже слишком. Придётся всё время быть рядом, чтобы никто не украл.

— Кто ж меня украдёт? — смеялась она. — Я сама кого хочешь укушу. Или прокляну. Или то и другое одновременно.

— Вот этого я и боюсь, — улыбался он. — За потенциальных похитителей.

— За них не бойся. Бойся за тех, кто нападёт.

И тут в шатёр вошёл Виктор Крам. Поздравил молодых, поклонился и направился прямиком к Гермионе. Милия наблюдала за этой сценой с улыбкой — старые друзья, старые чувства, старая история.

А за Крамом вошёл ещё один гость.

Эйрик Волков.

У Милии перехватило дыхание.

Он изменился. Возмужал, стал шире в плечах, черты лица стали жёстче, мужественнее. Но глаза — те же самые. Тёплые, внимательные, чуть холодные. Тот самый Эйрик, с которым она вмести помогала на испытания, который держал дистанцию.
Он подошёл к молодым, поздравил Билла и Флер, а потом направился прямо к ней.

— Привет, Милия, — сказал он, останавливаясь перед ней. — Ты снова улыбаешься. Как на том рисунке, помнишь? Ты всё ещё хранишь его?

Фред напрягся, но Милия сжала его руку, успокаивая. Она посмотрела на жениха — тот кивнул, разрешая. Доверие.

Она обняла Эйрика. Коротко, по-дружески.
— Привет. Ты отлично выглядишь. Жизнь тебя явно не портит.

— Стараюсь, — улыбнулся он. — А ты... ты вообще не меняешься. Всё такая же. Кроме... — он кивнул на кольцо на её пальце. — Поздравляю. Он хороший?

— Лучший, — просто ответила Милия.

Они говорили долго. О школе, о войне, о жизни. Эйрик рассказал, что работает где-то в Европе, что скучает по наблюдениям за ее магией, что иногда вспоминает их разговоры. Милия слушала, улыбалась, но краем глаза следила за Фредом — тот стоял рядом, не вмешивался, но был готов в любой момент прийти на помощь. Просто ждал.

Потом Эйрик пригласил её танцевать. Фред кивнул снова. Милия танцевала, смеялась, ей было весело. Атмосфера была потрясающая — лёгкая, тёплая, праздничная.

— Ты счастлива, — сказал Эйрик, когда они кружились в танце. — Я вижу. Это хорошо.

— Да, — ответила она. — Очень.

— Тогда я рад, что приехал. Хотел увидеть тебя такой.

Она танцевала с Клеманс — глупо и весело, выделывая такие па, от которых Джордж хохотал до слёз. К ним присоединилась Джинни, потом ещё кто-то. Милия поймала себя на мысли, что счастлива. По-настоящему, без оглядки, без страха.

Она сидела рядом с Тонкс, гладила её живот, чувствуя, как под ладонью бьётся маленькая жизнь. Тонкс улыбалась, гладила её по голове.
— Ты будешь замечательной крёстной, — шепнула она.

— Постараюсь, — ответила Милия. — Научу его всему плохому.

— Этому он и сам научится, — рассмеялась Тонкс. — У нас в семье это наследственное.

— Главное, чтобы был счастлив, — серьёзно сказала Милия. — Чтобы знал, что его любят. Чтобы никогда не сомневался в этом.

Тонкс посмотрела на неё с пониманием.
— Ты будешь отличной крёстной. Лучшей.

Римус подошёл, пригласил Милию на танец — и она пошла, чувствуя себя маленькой девочкой под защитой крестного.

— Ты как? — спросил он, когда они танцевали.

— Хорошо, — ответила она. — Всё хорошо.

— Ты уверена?

— Да. Впервые за долгое время — да.

Он улыбнулся и поцеловал её в лоб.

Вечер был идеальным.

Слишком идеальным.

Милия заметила это первой. Гарри стоял в стороне, его лицо было напряжённым, обеспокоенным. Он смотрел куда-то в темноту за пределами шатра, и в его глазах читалась тревога. Он не танцевал, не веселился, просто стоял и ждал.

А потом подул ветер.

Резкий, холодный, не летний. Он ворвался в шатёр, заставив свечи замигать, а гостей поёжиться.

В середину шатра ударил синий левитирующий шар. Завис на секунду — и взорвался голосом:

— Министерство пало. Они близко. Спасайтесь!

Всё рухнуло.

Шатёр наполнился криками, суетой, паникой. Фред мгновенно нашёл Милию глазами, подбежал, схватил за руку.

— Что чувствуешь? — спросил он, уже вытаскивая палочку. Его лицо было спокойным, собранным — боевой режим включился мгновенно.

— Ничего хорошего, — ответила она, достав свою. — Держись рядом. И палочку наготове.

Грудь прожгло — жемчужина полыхнула алым, предупреждая. Тьма приближалась.

— УХОДИТЕ! — закричала Милия, глядя прямо на Тонкс. — БЕРЕГИ РЕБЁНКА! УВОДИ ИХ!

Пожиратели ворвались в шатёр.

Начался ад.

Милия сражалась спиной к спине с Фредом. Они работали идеально — каждое движение было выверено, каждое заклинание находило цель. Они знали друг друга так хорошо, что им не нужны были слова — только взгляд, только движение плеча, только дыхание.

— Слева! — крикнула она, и Фред развернулся, посылая проклятие.

— Справа двое! — ответил он, и она прикрыла его щитом.

Джордж и Клеманс держались рядом, прикрывая друг друга. Клеманс, несмотря на свой обычный страх, сражалась отчаянно — за себя, за Джорджа, за эту новую семью. Её французские проклятия звучали почти красиво, но били без промаха.

Взрослые пытались защитить детей, вывести их из-под удара. Всё смешалось — крики, вспышки заклинаний, звон разбивающегося стекла, треск рвущейся ткани.

Милия взметнулась в небо. Так было легче — она могла видеть всё поле боя, могла путать врагов, появляться там, где её не ждали. Чёрная тень на фоне звёздного неба.

Всё горело. Шатёр, трава, надежды. Пахло дымом, кровью и страхом.

И вдруг она увидела — золотое трио, Гарри, Рон и Гермиона, схватились за руки и исчезли. Трансгрессировали. Куда-то, откуда не было возврата.

— Чёрт! — выдохнула Милия. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Слишком долго. Они сражались слишком долго. Пожиратели не уходили, их становилось только больше.

Милия завела одного в угол, зажала между двумя горящими стойками шатра.
— Вы испортили вечер моих близких людей, — прошипела она, и в её голосе звучала такая холодная ярость, что Пожиратель побледнел. — Вы испортили свадьбу. Вы испортили праздник. Я испорчу вам жизнь. Не получилось тогда — жаль.

Она двигалась быстрее, резче, безжалостнее. Изматывала их, гоняла по полю, не давая собраться с силами. И они действительно выдохлись. Ушли. То ли по приказу, то ли просто испугавшись этой чёрной тени в небе, от которой не было спасения.

Милия тяжело дышала, стоя посреди выжженного поля. Фред подбежал к ней, обнял — крепко, до хруста.
— Ты цела? — спросил он, ощупывая её, проверяя. — Не ранена?

— Да, — выдохнула она. — Кажется. В этот раз обошлось.

— Слава Мерлину, — он прижался губами к её виску. — Слава Мерлину.

Вечер был испорчен. Шатёр догорал, люди метались, кто-то плакал. Флер рыдала на груди у Билла, тот успокаивал её, гладил по голове, что-то шептал по-французски. Кто-то тушил пожар, кто-то помогал раненым, кто-то просто сидел на траве и смотрел в пустоту.

А Милия смотрела в ту сторону, куда исчезли Гарри, Рон и Гермиона.

Она чувствовала их. Где-то там, далеко, они были в беде. Вляпались по полной. Но где — она не знала. Связь оборвалась.

Фред обнял её сзади, прижал к себе.
— Они справятся, — тихо сказал он. — Они сильные. Гарри — сильный. Гермиона — умная. Рон — упрямый. Выберется.

— Знаю, — ответила она. — Но легче не становится. Я должна быть там. Должна помочь.

— Ты здесь нужна, — он развернул её к себе. — Посмотри. Люди ранены. Им нужна помощь. Тонкс нужна. Ты нужна здесь. Сейчас.

Она посмотрела на поле боя. На догорающий шатёр. На плачущую Флер. На Тонкс, которую Римус уводил в дом, прикрывая своим телом.

Он был прав.

— Ладно, — выдохнула она. — Ладно.

Они стояли среди пепелища, обнявшись, и смотрели в ночное небо.

Вечер был испорчен. Но они были живы. А значит — будет новый день. И новая битва.

«Если не сейчас — то когда? Пока есть возможность, нужно жить. Любить. Рожать детей. Жениться. Потому что некоторые не доживут до мира. Но мы — должны».

Она прижалась к Фреду крепче.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил он, целуя её в макушку. — Я тоже. Очень.

— Что бы ни случилось дальше... обещай мне кое-что.

— Всё что угодно.

— Обещай, что мы всегда будем вместе. Что бы ни случилось.

Он посмотрел ей в глаза. В свете догорающего шатра они казались почти чёрными, но он знал — там, в глубине, всё тот же серо-голубой свет.

— Обещаю, — сказал он. — Где бы ты ни была, я всегда буду с тобой. Всегда.

И это обещание значило больше, чем все клятвы мира.

---

С того кошмарного вечера прошел день. Разрушенный шатёр убрали, раненым помогли, гостей развезли по домам. Жизнь в Норе понемногу входила в своё русло — насколько это было возможно после всего, что случилось.

Но Милию не покидало тревожное чувство. Она знала: это затишье перед бурей. Исчезновение трио выматывало ей душу. Целый день — ни весточки, ни совы, ни знака. Просто провалились сквозь землю.

Она ходила по дому кругами, бормоча себе под нос:

— Вот мелкие негодяи... Пусть только мне на глаза попадутся... Я им устрою... Я их... В порошок сотру... В бараний рог скручу... Чтоб им икалось на том конце страны...

Джордж и Клеманс сидели на диване, наблюдая за этим представлением с видом завсегдатаев театра. Люмен устроился у них на коленях, довольно жмурясь и поглядывая на мечущуюся хозяйку с кошачьим превосходством. Иногда он лениво потягивался, будто комментируя: «Да, люди — странные существа».

— Она уже четвёртый круг наматывает, — шепнул Джордж Клеманс, кивая на Милию, которая как раз развернулась у окна и направилась к лестнице. — Ставлю пять галеонов, что к вечеру протрёт дыру в полу.

— Принимаю, — улыбнулась Клеманс, поправляя выбившуюся прядь золотистых волос. — Но я ставлю на то, что она просто очень волнуется. Это не мания — это забота.

— Это одно и то же, — хмыкнул Джордж. — У нас в семье забота выглядит именно так. Ты ещё не видела, как мама переживает, когда кто-то из нас заболеет. Она способна заговорить до смерти любого, кто попадётся под руку.

— Я заметила, — рассмеялась Клеманс. — Вчера она полчаса рассказывала мне о пользе тёплых носков. Я теперь знаю о них всё.

— Это только начало, — Джордж обнял её крепче. — Скоро ты будешь знать о носках больше, чем о французской кухне.

Молли настояла, чтобы Клеманс осталась в Норе. Француженка, потерявшая родителей в начале войны, согласилась с благодарностью. Она спала в комнате близнецов — той самой, где Джордж жил один всё это время, потому что Фред давно перебрался к Милии. Теперь комната снова наполнилась жизнью, смехом и шёпотом по ночам, от которого Джордж по утрам ходил счастливый и слегка заторможенный.

Клеманс оказалась потрясающей хозяйкой. Она готовила так, что все просили добавки, и даже Молли, признанная мастерица кухни, иногда заглядывала через её плечо, чтобы подсмотреть секреты.

— Как ты добиваешься такого вкуса? — спрашивала Молли, наблюдая, как Клеманс колдует над соусом.

— Секрет в масле, — улыбалась та. — И в любви. Надо готовить с любовью.

— Я всегда готовлю с любовью, — вздыхала Молли. — Но у тебя получается как-то... по-особенному.

— Это французская любовь, — подмигивал Джордж, проходя мимо. — Она более страстная.

— Заткнись, — беззлобно огрызалась Клеманс, краснея.

Милия сидела в гостиной, прижавшись к Фреду, и наблюдала за этой сценой с лёгкой улыбкой. Люмен, устав от коленей Джорджа, перебрался к ней и теперь урчал, устроившись на её здоровом бедре.

— Смотри, как им хорошо, — тихо сказала она Фреду.

— Нам тоже хорошо, — ответил он, целуя её в висок. — Даже лучше.

— Ты предвзят.

— Я влюблён. Это разные вещи.

И вдруг в комнате с тихим хлопком появился Кикимер.

Эльф выглядел взъерошенным и крайне возмущённым. Его огромные глаза горели праведным гневом, уши тряслись, а тонкие руки сжимались в кулаки. Он низко поклонился Милии, но даже в поклоне чувствовалась буря эмоций.

— Кикимер спешит сообщить Милии новость, — проскрипел он, сжимая тонкие руки. — Кикимеру угрожали! В доме Блэков, в вашем доме, Милия, поселились три клопа! Три наглых, грязнокровных клопа!

Милия нахмурилась. В её глазах мелькнул тот самый холодный огонь, который появлялся, когда кто-то касался её территории. Фред почувствовал, как напряглись её мышцы, и внутренне приготовился к буре.

— Кто смеет тебе угрожать? Кто смеет врываться в мой дом? — голос её зазвучал низко, с хозяйскими нотками, от которых у Фреда по спине пробежали мурашки, а Джордж даже привстал на диване. — Говори.

— Кикимера заставили искать Наземникуса! — эльф заламывал руки, его голос срывался от возмущения. — А эти... эта грязнокровка, Уизли и Поттер, они ночевали там! В вашем доме! Без спроса! Без разрешения! Кикимер хотел их выгнать, а они... они угрожали! Говорили, что они друзья Милии!

Милия медленно встала. Люмен недовольно мявкнул, спрыгивая на пол. Фред попытался схватить её за руку, но она уже была в боевом режиме — глаза горели, спина выпрямилась, подбородок вздёрнулся.

— Ну они у меня получат, — процедила она сквозь зубы. — Кикимер, проводи меня к ним. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало мягко — для эльфа она всегда находила нежность. Кикимер взял её за руку, щёлкнул пальцами, и они исчезли.

Фред остался сидеть с открытым ртом.

— Что... что случилось? — спросила Клеманс, переводя взгляд с опустевшего места на Джорджа.

— Кажется, сейчас кому-то сильно повезёт, если они останутся живы, — философски заметил Джордж, падая обратно на диван. — Я бы не хотел оказаться на месте этих троих.

— Так они действительно ей близки? — Клеманс всё ещё не понимала.

— Это не имеет значения, — Фред покачал головой, но в его глазах плясали смешинки. — Когда Милия в режиме «хозяйка дома», друзья превращаются в провинившихся детей. Я это проходил. Много раз.

— И что, она тебя тоже... ругала?

— Ругала? — Джордж фыркнул. — Однажды она заперла его в подвале Гриммо на полдня за то, что он разбил её любимую чашку.

— Я сам туда залез! — возмутился Фред. — И не на полдня, а на час!

— Она тебя заперла?

— Нет, но она сказала, что если я ещё раз трону её вещи, то лично запрет меня в подвале вместе с Кикимером. А это пострашнее будет.

Клеманс посмотрела на него с уважением.

---

Милия появилась в прихожей Гриммо. На ней были только тапочки, короткие шорты и майка с забавными котиками — совершенно неподобающий наряд для главы древнего рода, являющей свой гнев. Чёрные кудри растрепались, глаза горели, и в этот момент она была похожа на разгневанную фурию, случайно одевшуюся в маггловском магазине.

Кикимер почтительно указал направление и замер в ожидании.

— Милый, возвращайся к заданию, — мягко сказала Милия, касаясь его плеча. — Я сама разберусь. И спасибо, что сообщил.

— Слушаюсь, — эльф поклонился, бросил последний взгляд в сторону гостиной и исчез.

Милия вошла в комнату.

Картина, представшая перед ней, заставила её на секунду замереть. Трио — Гарри, Рон и Гермиона — сидели на старом диване с таким видом, будто их застали за чем-то неприличным. На лицах застыло выражение «нас только что поймали с поличным». Гарри сжимал в руках снитч, Рон вертел в пальцах какую-то бумажку, Гермиона нервно теребила край майки.

Милия обвела их взглядом. Медленно. Холодно. Сверху вниз. Пауза затягивалась, становясь всё более напряжённой.

— Вы, — начала она голосом, от которого даже стены, казалось, поёжились, а портреты на стенах, кажется, притихли. — Просто невыносимы.

Рон открыл рот, чтобы что-то сказать, видимо, пытаясь оправдаться.

— Ты вообще закрой рот, — оборвала его Милия, сверкнув глазами. — Пожалей свою маму. Она там волосы на себе рвёт, места себе не находит, уже четвёртый круг по дому намотала, а ты... ты даже сову не мог послать? Одну? Маленькую? Самую обыкновенную сову с записочкой «живы-здоровы, не ищите»?

Рон закрыл рот так быстро, что чуть не прикусил язык.

Милия перевела взгляд на Гермиону. В её глазах появилась настоящая обида — не наигранная, не для острастки.

— А ты, Гермиона, — сказала она тише, но от этого ещё страшнее. — Я от тебя такого не ожидала. Я думала, ты у нас благоразумная. Самая умная ведьма своего возраста. Голова, мозг, стратег. А ты? С ними? В побег? Без плана? Без связи? Без единой мысли о том, что вас будут искать?

Гермиона покраснела до корней волос и опустила глаза. Ей было действительно стыдно.

Наконец Милия посмотрела на Гарри. Взгляд её смягчился — самую малость, но достаточно, чтобы он это заметил.

— А ты, Гарри, — вздохнула она. — Снова рискуешь. Снова лезешь в пекло. Снова делаешь вид, что тебе никто не нужен. Но с тобой хотя бы рядом есть люди. Это радует. Правда, судя по их лицам, они не сильно-то и помогают.

Гарри опустил голову, чувствуя себя нашкодившим щенком, которого отчитывают за разбитую вазу.

Картина была сюрреалистичной: хозяйка древнейшего магического рода, в майке с котиками и тапочках, отчитывает троих подростков, которые должны были спасать мир. Но почему-то именно эта картина казалась самой правильной. В ней было что-то такое... домашнее, что ли. Материнское.

— Мы не можем больше терять время, — тихо сказал Гарри, поднимая глаза. В них читалась усталость, решимость и немного страха — не перед ней, а перед тем, что она может сказать дальше. — Нужно уничтожать крестражи. Их осталось шесть. Кикимер и Добби ищут Наземникуса — у него есть один из них. Пойми, мы должны сделать это сами.

Милия стояла, скрестив руки на груди, и слушала. Её лицо ничего не выражало, но внутри бушевал ураган эмоций.

— Хорошо, — сказала она наконец, и это слово прозвучало как приговор и как помилование одновременно. — Можете оставаться здесь. Но ничего не трогать. Слушаться Кикимера. — Она сделала паузу, и голос её снова приобрёл хозяйские нотки. — И если вы ещё раз на него замахнётесь, будете угрожать или просто повысите голос — не обижайтесь. Карма будет мгновенной. И очень болезненной.

Рон закивал с такой скоростью, что голова, казалось, вот-вот оторвётся и улетит в камин.
— Мы не обидим эльфа! Честно-честно! Мы будем с ним вежливыми! Самыми вежливыми на свете!

Гермиона тоже кивнула, хотя было видно, что она хочет что-то добавить, но благоразумие победило.

— И ещё одно условие, — Милия подошла ближе, глядя прямо в глаза Гарри. — Я поставлю ментальную нить и ловушку. Ты всё ещё плохо справляешься с видениями Волдеморта. Я буду их отсеивать. А нить нужна, чтобы быть с вами на связи. Идёт?

Она хитро улыбнулась. Она всегда умела ставить свои условия — так, что отказаться было невозможно.

Трио переглянулось. Потом синхронно кивнуло.

Милия медленно положила руки на плечи Гарри. Посмотрела прямо в глаза. Когда он окончательно кивнул, подтверждая согласие, она вошла в его сознание.

Давно она этого не делала. Но память хранила всё до мельчайших деталей. Она чувствовала, как кольцо на шее пульсирует, усиливая ментальную магию, делая её точнее, чище, сильнее. Нить протянулась от её разума к его — тонкая, почти невидимая, но надёжная, как паутина, которую не порвать. Ловушка встала на место — теперь любое вторжение извне будет встречать её отпор, любой шёпот Тёмного Лорда будет заглушён.

Когда она вышла из его сознания, Гарри поморщился — всегда неприятно, когда кто-то копается у тебя в голове. А Милию качнуло — такие вещи всегда забирали силы, словно она отдавала частицу себя. Рон успел подхватить её под локоть.

— Спасибо, — выдохнула она, выпрямляясь и улыбаясь сквозь усталость.

А потом сделала то, чего они совсем не ожидали. Обняла их всех троих сразу. Крепко. По-матерински. Так, как обнимала бы своих детей, если бы они у неё были.

— Берегите себя, — сказала она тихо, и в её голосе не осталось ни капли строгости. Только тепло. — Нужна будет помощь — я всегда приду. Всегда. Что бы ни случилось.

Она отстранилась и уже собралась трансгрессировать, но на прощание обвела их взглядом, и в глазах снова мелькнули хитринки.

— В этом доме у меня есть глаза. Уши тоже. И нос, между прочим, — она подмигнула. — Узнаю, что вы что-то натворили, — её голос снова стал угрожающим, но теперь в нём чувствовалась игра, — карма будет мгновенной. И очень болезненной. Я приду и лично прослежу, чтобы вы мыли посуду месяц.

Она послала им воздушный поцелуй и исчезла.

Трио осталось стоять с открытыми ртами.

— Она... она невероятная, — выдохнула Гермиона.

— Страшная, — добавил Рон. — Но невероятная.

Гарри молчал, но на его губах играла улыбка.

---

В Норе Милия появилась прямо в гостиной. Все вздрогнули — Молли, Артур, Джинни, Фред, Джордж и Клеманс уставились на неё с надеждой и страхом одновременно. Даже Люмен приподнял голову и одобрительно мявкнул.

— Всё хорошо, — сказала Милия, поднимая руки в успокаивающем жесте. — Они живы. Они в безопасности. И они теперь со мной на связи. — Она постучала пальцем по виску. — Буду знать всё. Каждое их движение. Каждую мысль. Почти.

Молли выдохнула так, будто всё это время не дышала. Из её глаз брызнули слёзы облегчения.
— Живы... Господи, живы... Я думала...

— Мам, всё хорошо, — Милия подошла и обняла её.

Артур облегчённо опустился в кресло, вытирая лоб платком. Джинни обняла Фреда, пряча лицо у него на плече — она тоже переживала, хоть и не показывала.

— И получили они от меня по первое число, — Милия подмигнула, усаживаясь на диван. — Так что можете быть спокойны — взбучка была знатная. Рон теперь язык проглотит на неделю.

Она плюхнулась на диван рядом с Фредом, где уже вовсю кипела партия во взрывающиеся карты. Джордж, как обычно, проигрывал Артуру. Джинни, сияя, обыгрывала Клеманс. А Фред... Фред был в шаге от катастрофы. Его карты лежали в таком беспорядке, что даже Люмен смотрел на них с недоумением.

Милия взглянула на его карты, на разложенные на столе комбинации, на отчаянное лицо любимого — и улыбнулась.

— Давай-ка сюда, — сказала она, забирая у него карты. — Сейчас мы им покажем. Фред Уизли не будет проигрывать в моём присутствии.

— Это нечестно! — запротестовал Джордж. — У неё преимущество!

— Какое? — удивилась Клеманс.

— Она — девушка Фреда. А девушки Фреда всегда выигрывают. Это закон.

Милия сделала ход. Потом ещё один. Потом ещё.

Через пять минут Джордж проиграл Артуру, в который раз за вечер, Джинни сдалась Клеманс, а Милия элегантно обыграла всех, спасая Фреда от неминуемого поражения.

— Она всегда так, — пожаловался Джордж, откидываясь на спинку дивана. — Спасает его в последний момент. Это нечестно. Это дискриминация по признаку влюблённости.

— Это любовь, — парировала Милия, чмокая Фреда в щёку. — А любовь, как известно, не знает правил.

Фред сиял. Не от выигрыша — от того, что она рядом. Живая. Целая. Его. Что они все здесь, в этой тёплой, уютной гостиной, и что за окнами шумит ветер, а в камине потрескивают дрова, и Люмен мурлычет на коленях у Клеманс, и Джордж строит смешные рожицы, и Молли улыбается сквозь слёзы.

---

Теперь её жизнь разделилась на две части.

В одной — ожидание весточки от Гарри. Тонкая ментальная нить пульсировала на границе сознания, готовая в любой момент принять сигнал. Милия прислушивалась к ней постоянно, даже во сне. Иногда она просыпалась среди ночи, прижимая руку к виску, и Фред, не спрашивая, просто обнимал её крепче, давая понять: он рядом.

В другой — самая обычная жизнь. Работа в кафе, где она была просто Мили, девушкой с подносом, которая улыбается клиентам и никогда не опаздывает. Вечера в Норе, с картами и смехом, с дурацкими шутками близнецов и ворчанием Молли, которая делала вид, что сердится, но на самом деле была счастлива. Помощь Клеманс на кухне — они вместе пекли пироги, и Милия училась у француженки секретам идеального теста. Разговоры с Молли ни о чём — о погоде, о соседях, о том, что пора бы уже починить забор.

Люмен, который всё так же урчал по ночам, устроившись между ней и Фредом. Его мурлыканье было лучшим снотворным, лучшим успокоительным, лучшим напоминанием о том, что жизнь продолжается.

И Фред. Всегда Фред.

Она любила его. Любила до боли, до дрожи, до невозможности дышать без него. Любила его рыжие волосы, которые вечно торчали в разные стороны, его веснушки, его смех, его дурацкие шутки, его серьёзный взгляд, когда он смотрел на неё. Любила его руки, его голос, его запах — и что-то ещё, только его.

И каждый день, каждую минуту благодарила судьбу за то, что он есть. За то, что они есть. За то, что есть этот дом, эта семья, этот островок тепла посреди холодного мира.

«Жизнь — это то, что происходит между войнами, — думала она, глядя, как Фред смеётся над очередной шуткой Джорджа. — И мы должны уметь жить. Даже сейчас. Особенно сейчас».

Затишье не могло длиться вечно. Где-то там, в темноте, уже собирались тучи. Гарри, Рон и Гермиона готовились к своему опасному пути. Волдеморт набирал силу. Война ждала своего часа.

Но пока они были здесь. Вместе. В тепле.

И пока это длилось — она будет счастлива.

— О чём задумалась? — Фред коснулся её плеча.

— О том, что я счастлива, — честно ответила она. — О том, что это, наверное, неправильно — быть счастливой, когда вокруг столько боли.

— Это правильно, — серьёзно сказал он. — Это единственное, что правильно. Потому что счастье — это то, за что мы боремся. То, ради чего всё это.

Она посмотрела на него. На его серьёзные глаза, на его улыбку, на его руки, которые всегда находили её.

— Ты прав, — прошептала она. — Как всегда.

— Я знаю, — ухмыльнулся он. — Я вообще редко ошибаюсь.

— Скромность — не твоё качество.

— Зато у меня есть другие.

Она засмеялась и прижалась к нему.

За окном начинался дождь. Но в доме было тепло.

---

Осень вступила в свои права, и Нора постепенно наполнялась той особой уютной атмосферой, когда за окнами шумит дождь, барабаня по стеклу, а в камине потрескивают поленья, отбрасывая на стены танцующие тени. Воздух пахнет яблоками, корицей и дымом — тем самым неповторимым запахом, который Милия уже научилась ассоциировать с домом.

Она вернулась со смены в кафе, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Уставшая, но довольная — день выдался хороший, посетители были приветливы, чаевые щедры, и даже мистер Эдгар, обычно скупой на похвалу, сказал, что она «лучшая официантка за последние пять лет».

Ужин был уже на столе. Клеманс, Молли, Артур и Джинни сидели в гостиной, ожидая опаздывающих. Близнецов не было — они ещё утром предупредили, что задержатся в магазине, разбирая новую партию товара, которая, по слухам, включала в себя партию особенно опасных «Летающих фейерверков-кусачек».

— Дорогая, как работа? — Молли поднялась, чтобы обнять Милию, когда та вошла. От материнского объятия всегда пахло мукой и добротой.

— Нормально, — Милия улыбнулась, снимая пальто и вешая его у входа. — Сегодня был хороший день. Постоянные клиенты, чаевые, никаких скандалов. Мистер Эдгар даже отпустил пораньше, сказал, что я слишком хорошо работаю и ему стыдно меня задерживать.

Она прошла к раковине, тщательно вымыла руки, слушая вполуха, как Молли рассказывает о том, что Клеманс испекла новый пирог с яблоками и корицей — «совершенно невероятный, просто тает во рту». Артур нашёл в сарае какую-то удивительную маггловскую штуковину — «она называется "пылесос", но она не сосёт пыль, а только гудит и греется, я уже три часа пытаюсь понять, как она работает».

За ужином говорили о пустяках. Джинни жаловалась на скуку без Хогвартса, хотя все знали, что она просто скучает по Гарри. Клеманс рассказывала о французских рецептах, которые её бабушка передавала по наследству — «но настоящий секрет бульона я вам не скажу, даже под пытками». Артур делился новостями о последних маггловских изобретениях, которые он вычитал в каком-то журнале.

Милия слушала, вставляла редкие замечания и чувствовала, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Здесь, за этим столом, в этом кругу, война казалась далёкой и почти нереальной.

Время подошло к уборке. Молли, к её тайной радости, всё чаще позволяла девушкам брать хозяйство в свои руки. Она делала вид, что протестует — «ну что вы, я сама, вы устали», — но на самом деле была счастлива сидеть в кресле с вязанием и наблюдать, как три такие разные девушки — Милия, Клеманс и Джинни — ловко управляются с посудой и кухней.

— У меня такие прекрасные девочки, — вздыхала она, и в её голосе звучала неподдельная гордость. — Такие заботливые, такие хорошие. Мои девочки.

И вдруг Милия почувствовала это.

Головная боль накатила внезапно — острая, пульсирующая, знакомая до тошноты. Так бывало каждый раз, когда Тёмный Лорд пытался прорваться в сознание Гарри, а Милия ставила блок. Она вцепилась в край стола, стараясь не покачнуться. Тарелка в её руках дрогнула, и Клеманс, стоявшая рядом, мгновенно это заметила.

А потом в голове раздался голос:

— «Милия, нам нужна твоя помощь. Нужно обсудить план. Если можешь, появись на Гриммо».

Голос Гарри звучал взволнованно, напряжённо, с той особенной ноткой, которая бывает, когда человек находится на грани. Что-то случилось. Что-то важное.

Клеманс, стоявшая рядом, заметила, как изменилось лицо Милии, и тут же оказалась рядом, готовая поддержать. Её рука легла на плечо подруги.

— Что случилось? — тихо спросила она по-французски.

— Потом, — так же тихо ответила Милия.

Милия посмотрела на Молли. В её глазах уже горела та самая решимость, которую все так хорошо знали — холодная, спокойная, не терпящая возражений.

— Я вернусь, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ненадолго. Есть одно дело.

Она уже почти трансгрессировала, когда обернулась и добавила с хитрой улыбкой, которая должна была успокоить Молли:

— Скажите Фреду, чтобы мои шоколадные лягушки без меня не ел. Я их считала. Каждую.

И исчезла.

---

Гриммо 12 встретил её привычным холодом и запахом пыли, смешанным с чем-то ещё — старыми духами, застывшим временем, забытыми тайнами. Но на кухне было тепло — Кикимер постарался. На столе стояла чашка с её любимым чаем — с молоком и двумя кусочками сахара. Рядом — тарелочка с печеньем. Эльф знал всё. Эльф помнил всё.

— Спасибо, милый, — сказала Милия, принимая чашку и усаживаясь напротив троицы, которая уже ждала её.

Кикимер остался стоять в углу, скрестив руки на груди и буравя взглядом «трёх клопов», как он их называл. Его преданность хозяйке не знала границ, но к гостям он относился с неизменным подозрением. Особенно к тем, кто смел ночевать в доме Блэков без приглашения.

Милия обвела их взглядом. Гарри — взволнованный, с тёмными кругами под глазами, сжимающий в руках старую бумажку. Рон — напряжённый, сжимающий кулаки, готовый в любой момент вскочить. Гермиона — бледная, но решительная, с горящими глазами.

— Что за план? — спросила Милия, отпивая чай и заправляя выбившуюся прядь за ухо. Чай был идеальным — в самый раз, не горячий, не холодный.

Гарри подался вперёд, его голос звучал торопливо, сбивчиво.
— Мы нашли Наземникуса.

Милия почувствовала, как бедро заныло — старая рана, напоминание о трусости этого человека, о том, как он сбежал, оставив её истекать кровью в ночном небе. Она поморщилась, но промолчала.

— Рон ему врезал, — продолжил Гарри, и в его голосе послышалась гордость за друга. — Хорошо врезал. За тебя. Но суть не в этом. Нужного кулона у него не оказалось. — Он сделал паузу, глядя прямо в глаза Милии. — Он у Амбридж.

Милия прищурилась. Её серо-голубые глаза потемнели, стали холодными, как зимнее небо перед бурей. Она перевела взгляд на Рона.

— Спасибо, — сказала она просто. — Я польщена. Правда.

Рон махнул рукой, пытаясь изобразить небрежность, но уши его предательски покраснели.
— Пустяки. Этот трус давно просил по шее. Я ему ещё добавлю, если встречу.

Милия подпёрла подбородок рукой, обдумывая услышанное. Мозг работал на полную мощность, прокручивая варианты, оценивая риски, выстраивая стратегию.

— Так а я тут каким боком? Чем могу помочь?

Гермиона, всегда готовая к систематизации, выпалила как по писаному, даже не запнувшись:
— Проведи нас туда. Прикрой. Оборотное зелье сварю я, волосы достанем. Нам нужно, чтобы ты была на подхвате — если что-то пойдёт не так, ты прикрываешь отход. Ты знаешь Министерство, ты там была, ты умеешь действовать в стрессовой ситуации.

Милия отпила чай, задумавшись. Вкус молока успокаивал, позволяя мыслить ясно.

В разговор вклинился Кикимер. Он вышел из угла и встал перед Милией, заслоняя её от троицы. Его тонкие руки дрожали от возмущения.

— Вы заставляете её рисковать! — проскрипел он, тряся длинными пальцами. — Если с Милией что-то случится, Кикимер обещает: он поместит всех вас в подвал вместе с Бредом! Самый глубокий подвал! Где темно и сыро! Кикимер будет морить вас голодом! Долго! Очень долго! Будет кормить только тухлыми объедками и гнилой водой! Кикимер запомнил! Кикимер ничего не забывает!

Трио уставилось на эльфа с открытыми ртами. Угроза звучала настолько серьёзно, с таким неподдельным чувством, что Рон даже побледнел и невольно отодвинулся подальше.

Милия повернулась к Кикимеру и улыбнулась — тепло, по-настоящему, той улыбкой, которую приберегала только для самых близких.
— Всё в порядке, милый. Я согласна. И я вернусь. Обещаю. Ты же знаешь, я всегда возвращаюсь.

Кикимер посмотрел на неё долгим взглядом. В его огромных глазах плескалась целая буря эмоций — страх, гордость, любовь, отчаяние. Потом он медленно кивнул и снова отошёл в угол, но глаз с неё не спускал. Он будет следить. Он будет ждать. Он будет верить.

Милия перевела взгляд на троицу и начала объяснять план. Чётко, структурированно, с запасными вариантами на случай провала. Она говорила спокойно, размеренно, будто обсуждала меню на ужин, а не проникновение в самое сердце Министерства Магии.

— Значит так. Заходим через главный вход, как обычные посетители. Гермиона под обороткой идёт со мной. Гарри и Рон — отдельно. Встречаемся в туалетах на третьем этаже. Оттуда...

Гермиона слушала с восхищением, делая пометки в блокноте. Гарри — с благодарностью и облегчением, что не ему всё это придумывать. Рон — с плохо скрываемым ужасом и надеждой, что всё обойдётся.

Оставалось только ждать, когда зелье будет готово.

---

В Нору Милия вернулась за полночь.

Дом спал. Молли и Артур уже давно ушли к себе — из их комнаты доносился мерный храп Артура и тихое сопение Молли. Из комнаты Джорджа и Клеманс слышались приглушённые голоса и смех — они явно не спешили ко сну, наслаждаясь обществом друг друга.

Милия тихо, стараясь не скрипеть половицами, поднялась по лестнице. Открыла дверь в свою комнату и замерла на пороге.

Фред сидел на кровати, развалившись с самым довольным видом, и с наслаждением уплетал шоколадных лягушек. ЕЁ шоколадных лягушек. Тех самых, которые она купила себе на неделю. Тех самых, которые лежали в тумбочке в неприкосновенном запасе. Тех самых, которые она просила не трогать.

Милия посмотрела на это с широко раскрытыми глазами. В них читалось неподдельное возмущение, смешанное с театральным негодованием.

— Я же просила, — сказала она голосом, в котором смешались обида и актёрская игра. — Это предательство. Крах доверия. Конец эпохи. Я забираю сына и ухожу к Джинни. Навсегда.

Фред, уверенный, что она шутит, продолжил жевать с ещё большим наслаждением, даже подразнивая её — откусил половинку и показал оставшуюся часть.

Милия молча взяла Люмена с подушки. Кот сонно мявкнул, но возражать не посмел — видимо, почувствовал важность момента. Она прижала его к груди и с королевским достоинством, высоко подняв голову, вышла из комнаты.

Фред замер. Перестал жевать. До него медленно, очень медленно, начало доходить.

— Мими? — позвал он, вскакивая с кровати. — Мими, ты чего? Я же пошутил! Это была шутка!

Он выбежал в коридор, но дверь комнаты Джинни захлопнулась прямо перед его носом. Из-за двери донёсся приглушённый смех — кажется, Джинни была в курсе и активно поддерживала спектакль.

— Мими, прости! — Фред прижался лбом к двери, его голос звучал жалобно и трагически. — Я больше не буду! Куплю тебе сто коробок! Тысячу! Я поеду в Хогсмид и скуплю всё «Сладкое королевство»!

Тишина. Только смех за дверью становился громче.

— Я спою, — предупредил он. — Буду петь, пока ты не выйдешь. Я знаю много песен. Очень много. И все фальшиво.

И запел. Фальшиво, громко, с чувством. Что-то жалостливое о потерянной любви и шоколадных лягушках, наскоро переделанное на ходу.

Из комнаты Джорджа высунулась взлохмаченная голова брата.
— Ты чего орёшь? Людей разбудишь! Уже ночь!

— Она меня бросила, — трагически сообщил Фред. — Из-за шоколада. Она ушла к Джинни и забрала сына.

Джордж посмотрел на него, потом на дверь Джинни, из-за которой доносился уже откровенный хохот, и скрылся обратно, бормоча что-то о ненормальных влюблённых и о том, что в этой семье никогда не будет спокойно.

Наутро Фред был прощён. Но шоколадных лягушек ему пришлось покупать целую коробку. И ещё коробку любимых конфет Милии. И цветы. И новую книгу. И пообещать, что он больше никогда не прикоснётся к её запасам без спроса.

— Никогда-никогда? — уточнила Милия, когда они мирились на кухне за завтраком.

— Никогда, — торжественно поклялся Фред, прижимая руку к сердцу. — Клянусь бородой Мерлина.

— У Мерлина не было бороды.

— Тогда клянусь своей.

— У тебя тоже нет.

— Значит, буду клясться тем, что есть.

Джордж закатил глаза. Клеманс хихикнула. Молли улыбнулась. Артур ничего не заметил, увлечённый своим пылесосом.

Жизнь продолжалась.

---

День «X» наступил незаметно. Серый, дождливый, совсем не подходящий для героических подвигов.

Милия взяла выходной в кафе, сославшись на неотложные дела. Мистер Эдгар только вздохнул — он уже привык к тому, что его лучшая официантка иногда исчезает по таинственным причинам.

Ей не нужно было оборотное зелье — она шла как сама себя, только с лёгкими чарами изменения внешности, чтобы не светить фамилией. Блэков в Министерстве не любили. Особенно теперь.

Она оделась в строгий тёмно-синий костюм — элегантный, деловой, совершенно не привлекающий внимания. Юбка-карандаш до колена, пиджак, белая блузка. Волосы собрала в тугой пучок, надела очки без диоптрий, чуть затемнила цвет глаз. В зеркале отражалась обычная сотрудница Министерства, каких там тысячи — незаметная, правильная, скучная.

— Я скоро, — сказала она Молли, целуя её в щёку. — Не скучайте. Пирог оставьте.

Фред проводил её долгим взглядом. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел так, будто пытался прочитать её мысли.

— Ты чего-то не договариваешь, — сказал он тихо, когда они остались вдвоём в прихожей.

— Всегда, — улыбнулась она, касаясь его щеки. — Но тебе это нравится. Ты же любишь загадки.

— Я люблю тебя. Это разные вещи.

— Самые лучшие.

Она поцеловала его — быстро, но крепко — и вышла.

---

Она встретила их в туалетах Министерства, как и договаривались. Гарри, Рон и Гермиона под оборотным зельем выглядели неуверенно, дёргано, постоянно оглядывались. Милия оглядела их критическим взглядом.

— Расслабьтесь, — сказала она спокойно, поправляя очки. — Вы выглядите так, будто идёте убивать министра, а не просто работать. У вас на лбу написано «преступники» крупными буквами.

— Ничего там не написано, — обиженно пробормотал Рон.

— Написано. Я вижу. И другие увидят.

Она развернулась и пошла вперёд, уверенно цокая каблуками по мраморному полу. Троица потянулась за ней, стараясь копировать её походку, её уверенность, её спокойствие.

В лифте к ним присоединился светловолосый мужчина с холодным взглядом и идеально выбритым подбородком. Он посмотрел на Рона, который сейчас был похож на какого-то министерского клерка по имени Крогн и сказал:

— В моём кабинете всё ещё идёт дождь. Третий день. Я уже вызывал ремонтников, но они только разводят руками.

Рон растерялся, но Милия даже бровью не повела. Она смотрела прямо перед собой, делая вид, что её это не касается.

— Купите зонтик, — ляпнул Рон, и Милия мысленно застонала.

— Вы осознаёте, Крогн, что я сейчас еду вниз? — спросил мужчина, и в его голосе послышались стальные нотки.

— Как вниз? — Рон явно не понимал, что происходит. — Зачем вниз?

— Допросить вашу жену, — ответил мужчина, и его глаза сузились. — Если бы чистота крови моей жены была под сомнением, я бы сделал это своим приоритетом. У вас один час. Один.

Милия внутренне напряглась. Эта случайность могла всё испортить. Но лифт наконец остановился, и они вышли.

— Моя жена одна внизу! — запаниковал Рон, когда они отошли на безопасное расстояние.

— Рон, у тебя нет жены, — напомнил Гарри.

— А... точно. Я и забыл.

Рон вышел «останавливать дождь». Гермиона дала ему нужное заклинание, и он скрылся за поворотом.

Милия, Гарри и оставшаяся с ними Гермиона обдумывали план, когда в коридоре появилась ОНА.

Долорес Амбридж.

Розовая кофта, чёрный бант, противная улыбка. Ничего не изменилось. Всё та же жаба в человеческом обличье.

Гарри-Альберт вышел вперёд, загораживая собой проход. Амбридж посмотрела на Милию, стоящую рядом с «сотрудницей», но, к счастью, не придала значения — мало ли кто тут ходит. Они поехали вниз, на заседание суда.

Когда Амбридж вышла с Гермионой под оборотным зельем, Милия наложила на себя чары невидимости и проскользнула в зал заседаний. Затаилась в углу, за тяжёлой бархатной портьерой, наблюдая.

Это было то самое слушание над женой «Рона». Милия смотрела, как Долорес снова унижает женщину, как наслаждается своей властью, как под потолком кружат дементоры, высасывающие радость и надежду из каждого присутствующего. Она ждала момента. Ждала сигнала.

Гермиона сидела как на иголках, бледная, напряжённая. Рон переживал. Гарри искал медальон, лихорадочно обшаривая взглядом кабинет.

И вдруг:

— Вы лжёте! — Гарри бросил, обращаясь в свой настоящий облик.

Милия поняла — пора. Она сняла чары невидимости и вышла из укрытия, материализовавшись прямо перед Амбридж.

— А лгать — это плохо, Долорес, — сказала она, улыбаясь той самой холодной улыбкой, от которой у врагов подкашивались колени и холодела кровь. — Разве не этому вы нас учили? Помните свои наказания? «Я не должен лгать»?

Амбридж побагровела. Её маленькие глазки чуть не вылезли из орбит от ярости и изумления.
— Мерзавка! Ты ещё смеешь мне смотреть в глаза? После всего, что я для тебя сделала?

— Сделали для меня? — Милия рассмеялась. — Вы делали для себя. Для своей власти. Для своего удовольствия.

Она взмахнула палочкой:
— Остолбеней!

Амбридж рухнула на пол, даже не успев закончить фразу.

Рон быстро среагировал на вскакивающих охранников. Гермиона вырвала медальон с шеи и бросилась к Гарри. Милия отбивалась, когда почувствовала холод — дементоры спускались вниз, привлечённые суматохой.

— Бегите! — крикнула она, отражая заклинание очередного охранника. — Я их задержу!

Гарри застыл на месте, не в силах сдвинуться.
— Мы не бросим тебя! Мы вместе!

— Я сказала — ИДИТЕ! — рявкнула Милия, отбиваясь от наседающих дементоров. — Экспекто Патронум!

Из её палочки вырвалась серебристая лисица— огромная, прекрасная, яростная — и бросилась на дементоров, отгоняя их, разрывая тьму своим светом.

Трио рвануло к выходу, прихватив жену Рона. А Милия устроила знатную взбучку.

Она бежала по коридорам, сбрасывая шкафы, опрокидывая стеллажи, создавая хаос. Чёрная материя окутала её, делая неуловимой, быстрой, смертоносной. Она расчищала путь трио, сбивая охрану, путая следы, создавая ложные цели. Газеты летали, люди кричали, заклинания сверкали, как молнии.

Она видела, как в камины, которыми пользовались Гарри и компания, летят заклинания, как они закрываются один за другим, отрезая путь к отступлению. Но они успели. Они успели уйти.

Кроме неё.

За ней оставался последний камин, единственный шанс на спасение, но перед ним стоял тот самый светловолосый мужчина, готовый стрелять. Его палочка была направлена прямо на неё, и в глазах горела решимость.

Милия подняла руки в примирительном жесте, улыбнувшись самой обезоруживающей улыбкой, на которую была способна.

— Упс, — сказала она весело. — Простите, ребята, но мне пора. Жених дома ждёт, не любит, когда я задерживаюсь. Очень ревнивый, знаете ли. Весь вечер потом пилит.

И трансгрессировала за секунду до того, как его заклинание попало бы в неё.

---

В Норе она появилась эффектно — прямо перед Джорджем, который проходил мимо с чашкой чая, и буквально упала к его ногам, сбив его с ног.

Джордж замер, расплёскивая чай, потом расплылся в самодовольной улыбке.
— Я, конечно, всегда думал, что я неотразим, — протянул он, подавая ей руку и помогая подняться, — но чтобы настолько, что девушки к моим ногам падают... Фред, ты видел? Она моя!

— Спасибо, — выдохнула Милия, принимая его помощь и пытаясь отдышаться.

Фред подбежал на звук, схватил её, осмотрел с ног до головы, проверяя, цела ли, нет ли ран, всё ли в порядке.

Из гостиной вышел Артур, услышавший шум.
— Что ты там такое натворила? — спросил он с любопытством, протирая очки. — Кингсли только что оторвали от срочных дел каким-то срочным вызовом. Сказал, что в Министерстве полный хаос, какой-то погром, кто-то устроил переполох...

— Да так, — Милия почесала затылок с невинным видом, поправляя растрепавшийся пучок. — Чуть-чуть навела порядок. Самую малость.

И вдруг её повело. Фред едва успел подхватить — она схватилась за голову, чувствуя, как ментальная нить, связывающая её с Гарри, болезненно обрывается. Рвётся с такой силой, что искры из глаз сыплются, а в голове взрывается фейерверк боли.

— Ай... ай... ААА! — зашипела она, сжимая виски, падая на колени.

Клеманс тут же оказалась рядом, водя палочкой над головой Милии, снимая боль, шепча какие-то французские заклинания. Француженка оказалась не только отличной хозяйкой, но и талантливой целительницей — видимо, это у них семейное. Через минуту боль отступила, но оставила после себя звенящую пустоту.

— Я не чувствую Гарри, — прошептала Милия побелевшими губами, глядя на Фреда широко раскрытыми глазами. — Он далеко. Очень далеко. Слишком далеко. Что-то случилось. Я... я не могу его достать.

Она посмотрела на Фреда, и в её глазах был страх — настоящий, неприкрытый, тот самый, который она никогда не показывала на заданиях.

Связь оборвалась. Она больше не могла его защищать. Он был сам по себе. Они все были сами по себе.

И это пугало больше всего.

---

С того дня Милия жила как на пороховой бочке.

Она не знала, где Гарри, Гермиона и Рон. Не знала, живы ли они, не ранены ли, не попали ли в плен. Ментальная нить оборвалась, оставив после себя только глухую пустоту и тревогу, которая грызла изнутри день и ночь.

К этому добавился ещё и постоянный страх нападения. Пожиратели смерти рыскали по стране, Министерство пало, и Нора больше не была безопасным убежищем. Поэтому Милия решила действовать.

Она наложила на дом защитные чары.

Это заняло три дня. Три дня она ползала по периметру, вырисовывая сложные руны, вплетая в них древнюю магию Блэков, смешивая с тем, чему научилась у Грюма и в Ордене. Она выкладывалась до предела, до дрожи в руках, до темноты в глазах. Фред носил ей чай и пироги, укутывал пледом, когда она падала без сил, и молча сидел рядом, пока она отдыхала.

— Ты убьёшь себя так, — сказал он однажды, когда нашёл её спящей прямо на траве, с палочкой в руке и недорисованной руной перед ней.

— Не убью, — пробормотала она сквозь сон. — Я слишком нужна вам всем.

На третий день чары встали на место. Милия стояла посреди двора, чувствуя, как магия пульсирует вокруг дома, создавая невидимый, но прочный купол. Теперь ни один Пожиратель не мог аппарировать внутрь, ни одно тёмное заклинание не могло пробить эту защиту.

Она пошатнулась. Фред подхватил её на руки и понёс в дом.

— Всё, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Теперь ты будешь есть, пить чай и отдыхать. Целый день. Я сказал.

— А если я не послушаюсь? — слабо улыбнулась она.

— Тогда я расскажу маме, что ты не ела пирог, — пригрозил он. — И она будет смотреть на тебя грустными глазами. Ты же знаешь эти глаза.

Милия засмеялась и позволила уложить себя на диван, укутать пледом и накормить яблочным пирогом с чаем.

---

Джинни уехала в Хогвартс в конце сентября.

Милия и Молли были против — обеими руками и ногами. Но девочка стояла на своём: она хотела к друзьям, хотела играть в квиддич, хотела учиться, хотела жить нормальной жизнью, насколько это вообще было возможно.

— Я не могу сидеть здесь и ждать, — сказала она за завтраком в день отъезда. — Я хочу быть там. С Невиллом, с Полумной, со всеми. Хочу играть в квиддич. Хочу чувствовать, что я живу, а не просто выживаю.

Молли плакала, обнимая её на прощание. Артур жал руку и наказывал писать каждый день. Милия обняла её крепко-крепко и шепнула на ухо:

— Если что-то случится — дай знать. Любым способом. Я прилечу.

Джинни кивнула и исчезла в камине с летучим порохом.

В доме стало тише. Но ненамного.

---

Октябрь и ноябрь пролетели незаметно. Милия продолжала работать в кафе — это был её якорь, её кусочек нормальности среди хаоса. Несколько раз в неделю она навещала Кикимера и Вильбургу на Гриммо. Эльф всегда встречал её с чаем и свежими булочками, а бабушка из портрета — с язвительными, но почему-то тёплыми замечаниями.

— Опять в этом своём маггловском тряпье, — фыркала Вильбурга, оглядывая её простую одежду. — Хотя... тебе идёт. Племянница своей тетки Андромеды, ничего не скажешь.

— Спасибо, бабушка, — серьёзно отвечала Милия. — Я ценю вашу поддержку.

— Язвишь? — прищуривалась Вильбурга.

— Учусь у лучших.

Но главным спасением от тревоги стали вечера в Норе. Обычные, тёплые, ничем не примечательные вечера, когда семья собиралась вместе, чтобы играть в настольные игры.

---

Один из таких вечеров

За окнами выл ноябрьский ветер, срывая последние листья с деревьев. Дождь барабанил по стёклам, но в гостиной Норы было тепло и уютно. Камин весело потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени, а на столе уже стояли кружки с дымящимся чаем и тарелка с печеньем, которое испекла Клеманс.

— Я говорил вам, — Джордж разложил карты на столе с видом заправского шулера, — сегодня мой день. Я чувствую это. Удача на моей стороне.

— Ты так говоришь каждый вечер, — усмехнулся Артур, поправляя очки. — И каждый вечер проигрываешь.

— Статистика — штука упрямая, — поддержала Милия, устраиваясь поудобнее на диване и прижимаясь к Фреду. — А она говорит, что Джордж Уизли проиграл сорок семь раз подряд.

— Сорок семь? — Джордж сделал вид, что возмущён. — Кто считал?

— Я, — спокойно ответила Милия. — У меня аналитический склад ума. Я всё считаю.

— И сколько раз выиграл я? — с надеждой спросил Джордж.

— Три.

— Три?! — он подскочил. — Это клевета! Я выигрывал как минимум пять!

— Четыре с половиной, — поправила Клеманс, появляясь из кухни с новой порцией печенья. — Один раз была ничья, потому что Люмен пробежал по картам.

Все посмотрели на кота, который в этот момент как раз неторопливо прошествовал через комнату, вильнул хвостом и устроился на коленях у Милии, с видом полного достоинства.

— Предатель, — прошептал Джордж, указывая на Люмена. — Ты специально тогда всё испортил. Подослали тебя.

Люмен лениво зевнул, показывая острые зубки, и принялся вылизывать лапу, демонстративно игнорируя обвинения.

— Давайте уже играть, — поторопил Артур. — А то я сейчас усну. Возраст, знаете ли.

— Возраст, — фыркнул Фред. — Пап, ты просто хочешь всех обыграть, пока мы спорим.

— Тайное оружие, — подмигнул Артур. — Усыпляю бдительность разговорами о возрасте.

Игра началась.

Карты взрывались с завидной регулярностью, но все уже привыкли и научились уворачиваться. Милия играла с холодным расчётом, просчитывая ходы на три шага вперёд. Фред — с азартом и постоянными попытками сжульничать. Джордж — с трагическими воплями каждый раз, когда его карта взрывалась. Артур — с неожиданной для его возраста хитростью. А Клеманс просто веселилась, и это было заразительно.

— Ах! — в очередной раз воскликнул Джордж, когда его карта рассыпалась дымом. — Это заговор!

— Конечно, заговор, — серьёзно кивнул Фред. — Мы все сговорились против тебя. Даже Люмен.

Люмен, услышав своё имя, приоткрыл один глаз и снова закрыл.

— Видишь? — Фред ткнул пальцем в кота. — Он подтверждает.

— Мой сын не может подтверждать заговоры, — возразила Милия. — Он вообще вне политики.

— Кот Блэков не может быть вне политики, — парировал Джордж. — Это нонсенс.

Клеманс заливисто рассмеялась, прикрывая рот рукой. Её смех был таким искренним, что все невольно заулыбались.

— Я так рада, что я здесь, — сказала она вдруг, и в её глазах блеснули слёзы. — Что вы приняли меня. Что я часть всего этого.

Джордж мгновенно оказался рядом, обнял её за плечи.
— Ты не часть, ты наша. Поняла? Навсегда.

— Я знаю, — прошептала Клеманс. — Просто иногда не верится.

Милия посмотрела на них и почувствовала, как тепло разливается в груди. Вот оно. То, за что стоит бороться. За эти моменты. За этот смех. За эту семью.

— Ладно, — она хлопнула в ладоши. — Хватит сантиментов. У нас тут разгром намечается. Джордж, твоя очередь делать ход, и если ты снова проиграешь, будешь мыть посуду целую неделю.

— Жестоко, — простонал Джордж. — Но я принимаю вызов.

Он сделал ход. Карта не взорвалась.

— О! — он подпрыгнул. — Я жив! Я сделал это!

— Рано радуешься, — усмехнулся Артур и положил свою карту.

Взрыв. Джорджа обдало дымом.

— Папа! — завопил он. — Ты что творишь?!

— Играю честно, — невозмутимо ответил Артур.

Все покатились со смеху. Даже Люмен приоткрыл глаза и, кажется, одобрительно мурлыкнул.

Милия откинулась на плечо Фреда, чувствуя, как уходит напряжение, как тает тревога, как становится легко и просто.

За окнами выл ветер, но в гостиной было тепло. Дом жил. Семья была вместе.

И это было главное.

---

Магазин «Всевозможные Волшебные Вредилки»

Осенью магазин близнецов работал как часы — точнее, как хорошо отлаженный механизм, который иногда давал сбои, взрывался, дымился и заставлял покупателей визжать от восторга.

Милия проводила там почти столько же времени, сколько в Норе. Она стала официальным бухгалтером, главным по учёту и систематизации. Близнецы творили, придумывали, экспериментировали, а она следила, чтобы у них были деньги на новые ингредиенты, чтобы счета сходились и чтобы они случайно не взорвали весь квартал.

— Ты наша совесть, — говорил Фред, обнимая её за талию посреди магазина.

— Я ваша страховка от банкротства, — поправляла она. — Совесть у вас всё равно отсутствует.

Клеманс оказалась прирождённой зазывалой. Её французский шарм, обаятельная улыбка и умение очаровать любого покупателя творили чудеса. Люди заходили просто посмотреть — и уходили с полными сумками.

— Mais c'est magnifique! — восклицала она, демонстрируя очередной продукт. — Эти конфеты заставят вашего врага петь оперу целый час! Представляете? Ваша тёща будет выть «Кармен»!

Покупатели смеялись и покупали.

Милия вела учёт с холодной эффективностью, которой мог бы позавидовать сам гоблин. Она знала, сколько чего продано, сколько осталось, что надо заказать и когда лучше устроить распродажу.

— Ты пугаешь меня своими таблицами, — признался однажды Джордж, заглядывая через её плечо в толстую тетрадь.

— Это чтобы ты не тратил все деньги на очередную безумную идею, — ответила она, не поднимая головы. — Кстати, та идея с самовзрывающимися хлопушками — гениальна. Запускаем в производство на следующей неделе.

Джордж расплылся в улыбке.

---

Фред и Милия

Фред водил её по магазинам при любой возможности. Он покупал ей всё, на что она смотрела дольше трёх секунд — книги, одежду, смешные безделушки, тёплые шарфы. Как Сириус когда-то.

— Ты с ума сошёл, — говорила она, когда он очередной раз появлялся с пакетом. — У меня уже всё есть.

— У тебя есть только то, что ты купила себе сама, — возражал он. — А я хочу, чтобы у тебя было то, что купил тебе я. Это разные вещи.

— Какие?

— Мои — с любовью.

Она закатывала глаза, но пакеты принимала и каждый раз находила в них что-то удивительно нужное и важное.

На Гриммо они ходили вместе. Фред пытался помогать с уборкой, но Кикимер, неизменно называвший его «Бредом», всячески пакостил: подкладывал тряпки, путал вещи, прятал инвентарь.

— Кикимер, это нечестно! — возмущался Фред.

— Кикимер ничего не делал, — с невинным видом отвечал эльф. — Бреду просто кажется.

— Он специально!

— Милия, — Кикимер поворачивался к хозяйке с огромными глазами, — Бред обижает Кикимера.

Милия смотрела на эту сцену и не могла сдержать улыбку. Фред, раскрасневшийся, с тряпкой в руках, пытающийся поймать ускользающее ведро. Кикимер, стоящий в углу с самым невинным видом, на который только способен эльф. И Люмен, наблюдающий за всем этим с высоты старинного шкафа.

— Фредди, — звала она. — Иди сюда.

Он подходил, насупленный и обиженный. Она целовала его в щёку.

— Ты молодец. Кикимер просто проверяет тебя.

— На что?

— На прочность. На терпение. На любовь ко мне.

Фред вздыхал и возвращался к уборке. А Кикимер, украдкой наблюдая за ним, кажется, начинал понемногу смягчаться. Хотя виду не подавал никогда.

---

Декабрь подкрался незаметно. Первый снег выпал в начале месяца, укрывая Нору белым одеялом. Милия стояла у окна, глядя на падающие хлопья, и думала о том, как странно устроена жизнь.

Война. Смерть. Потери.

И здесь — тепло, уют, любовь.

«Может быть, — думала она, — это и есть главное волшебство. Не заклинания, не магия. А способность сохранять это. Несмотря ни на что».

Фред подошёл сзади, обнял, прижался щекой к её виску.

— О чём думаешь?

— О том, как я счастлива, — честно ответила она. — И как мне страшно от этого счастья.

— Не бойся, — прошептал он. — Я здесь. Мы все здесь. И никуда не денемся.

Она закрыла глаза и позволила себе поверить.

Хотя бы на эту минуту.

---

Зима в этом году выдалась на удивление красивой.

Снег шёл огромными, пушистыми хлопьями, укрывая всё вокруг белоснежным одеялом, превращая привычный пейзаж в рождественскую открытку. Он ложился на крыши домов, на ветви деревьев, на замерзшую землю, стирая грязь и серость, делая мир чище и светлее.

Милии исполнилось девятнадцать.

Она поймала себя на мысли, что это странный возраст — возраст, в котором её мать уже носила её под сердцем, в котором отец только начинал понимать, что такое настоящая ответственность. Тогда они были молоды, счастливы и полны надежд. Теперь её надежды были другими. Более тихими. Более хрупкими.

Она просто жила. Наслаждалась каждым моментом, каждым вздохом, каждой улыбкой. Потому что знала — за этим затишьем обязательно грянет буря. Так всегда бывает. Тишина перед битвой. Спокойствие перед бурей. Но пока буря молчала, она позволяла себе быть счастливой.

В тот день она отправилась за покупками к новогоднему столу.

Молли составила подробнейший список — с указанием сортов, веса, степени зрелости и даже примерной цены. Милия взяла его с улыбкой: миссис Уизли ничего не доверяла случаю. Этот список был произведением искусства — каллиграфический почерк, ровные строчки, никаких помарок.

— Дорогая, только смотри, чтобы яблоки были именно такие, как я написала, — напутствовала её Молли. — Не дай бог, принесёшь другой сорт — весь пирог испортится.

— Я поняла, — смеялась Милия. — Зелёные, твёрдые, с кислинкой. Я запомнила.

— И сыр бери только у мистера Твиггинса, у него самый лучший. И масло...

— Молли, — Артур выглянул из-за газеты. — Дай девочке уйти. Она всё запомнит.

— Я просто хочу, чтобы всё было идеально, — вздохнула Молли.

— Всё будет идеально, — пообещала Милия, целуя её в щёку. — Обязательно.

Она шла по заснеженным улицам, наслаждаясь морозной прохладой. Воздух был таким чистым и холодным, что, казалось, звенел при каждом вдохе — тонко, стеклянно, празднично. Щипало нос, щёки горели румянцем, но она улыбалась.

Руки она спрятала в карманы тёплого пальто — того самого, подаренного Сириусом, которое они с Молли аккуратно зашили после нападения Боула. Теперь шрам на рукаве был почти незаметен, только если приглядеться. Как и её собственные шрамы.

Сумка висела через плечо, а лицо почти полностью утопало в новом шарфе — пушистом, мягком, невероятно тёплом, который Фред купил ей на прошлой неделе.

— Чтобы ты не мёрзла, когда гуляешь без меня, — сказал он тогда, собственноручно заматывая её так, что только глаза оставались видны.

— Я теперь как мумия, — смеялась она.

— Самая красивая мумия в мире, — серьёзно ответил он.

Она думала о предстоящем Рождестве. О подарках, которые уже лежали в тайнике под кроватью — для Фреда, для Молли, для Артура, для Джорджа и Клеманс, для Джинни, для Люмена (да, для сына тоже, специальные мышки с кошачьей мятой). О том, как впервые встретит этот праздник, по-настоящему, без оглядки, без страха, что завтра всё исчезнет.

Они будут сидеть за большим столом, есть индейку, смеяться над шутками близнецов, слушать истории Артура о маггловских диковинках, и Молли будет подкладывать всем добавку, и Люмен будет спать у камина, и Фред будет сжимать её руку под столом, и всё будет хорошо.

Хотя бы на эту ночь.

Но сначала — зайти к бабушке и Кикимеру.

---

Площадь Гриммо 12 встретил её привычным холодом и запахом старого дерева. Но на кухне было тепло — Кикимер, будто знал, что она придёт, уже держал в руках чашку с её любимым чаем. Пар поднимался над фарфором, пахло корицей и молоком.

— Кикимер всегда ждёт Милию, — проскрипел он, протягивая чашку. Его огромные глаза смотрели на неё с такой преданностью, что у неё щемило сердце. — Кикимер знает, что Милия придёт. Кикимер всегда знает.

— Спасибо, милый, — она взяла чашку, согревая остывшие на морозе пальцы. Чай был идеальным — в самый раз, не горячий, не холодный.

Она прошла в гостиную, где из золочёной рамы на неё смотрела Вильбурга. Бабушка сегодня была в благодушном настроении — насколько это вообще было возможно для женщины, которая при жизни довела до инфаркта половину семьи, а после смерти продолжала доводить до нервных тиков всех, кто попадал в поле её зрения.

— Опять в своём маггловском тряпье, — фыркнула Вильбурга, оглядывая её пальто и шарф. Но в голосе не было привычной язвительности. Скорее... привычка. — Хотя... тебе идёт. Твоя мать тоже любила яркие шарфы. Правда, она предпочитала сиреневый. Говорила, что он подходит к её глазам.

Милия улыбнулась. Эти редкие моменты, когда Вильбурга позволяла себе воспоминания о Твиле, были бесценны. В такие минуты она становилась почти человечной.

Она рассказывала о планах на Рождество, о том, какие подарки приготовила, о том, что Молли затеяла грандиозное пиршество. Вильбурга слушала, изредка вставляя язвительные замечания — «индейку они наверняка пересушат», «с такими гостями никакого серебра не напасёшься», — но в них чувствовалась... теплота? Почти.

А потом Милия протянула Кикимеру конверт. Аккуратный, плотный, запечатанный сургучом с гербом Блэков — ворон на серебряном поле. И небольшой пакет, перевязанный бечёвкой.

Она шепнула ему на ухо несколько слов.

Кикимер замер.

Его огромные глаза расширились, потом наполнились чем-то, чего Милия никогда в них не видела. Не просто удивление. Не просто тревога. Что-то глубокое, древнее, почти человеческое.

Он смотрел на неё так, будто она только что объявила конец света. И одновременно — так, будто она сказала что-то невероятно важное, что-то, что он должен был запомнить навсегда.

— Кикимер... — начал он, но голос его сорвался. Эльф не мог говорить. Впервые за всё время, что Милия его знала.

— Только после, — мягко сказала Милия, касаясь его плеча. — Не раньше. Ты понял? Обещай мне.

Он кивнул, не в силах произнести ни слова. Конверт дрожал в его тонких пальцах.

Она повернулась к Вильбурге. Рассказала ей то же самое.

Вильбурга молчала долго. Очень долго. Её идеально вылепленное лицо, привыкшее выражать только презрение и высокомерие, вдруг стало... человеческим. Морщины, которые всегда казались частью портрета, вдруг стали настоящими — глубокими, выстраданными.

— Ты уверена? — спросила она наконец. Голос её звучал тихо, без привычного металла.

— Да.

— Это... это благородно, — Вильбурга отвела взгляд, уставившись куда-то в угол рамы. — И глупо. По-настоящему глупо. Но... благородно.

— Я Блэк, — улыбнулась Милия. — Это у нас в крови. Мы не умеем по-другому.

Вильбурга фыркнула, но в этом фырканье слышалась гордость. Настоящая, искренняя гордость.

— Больше не задерживаю, внучка. Иди уже, третий час. В магазин нужно, а то твоя... — она запнулась, подбирая слово. Ей было трудно. Очень трудно. — ...к твоей семье. Иди. Они ждут.

Милия улыбнулась.
— До встречи, бабушка.

Она посмотрела на Кикимера, который всё ещё стоял с конвертом в руках, словно держал бомбу замедленного действия. Его глаза блестели.

— Надеюсь, ты понял, милый. Только после. Не раньше. И береги их. Пожалуйста.

Кикимер кивнул, и по его морщинистой щеке скатилась слеза. Первая слеза, которую Милия видела у этого эльфа.

Она вышла.

---

Она шла медленно, погружённая в свои мысли.

Снег падал на ресницы, таял на щеках, оседал на плечах. Она думала о том, что только что сделала. О том, какой груз сняла с себя. О том, что теперь всё в руках судьбы.

«Иногда, чтобы жить дальше, нужно оставить след. Даже если сама ты этот след уже не увидишь».

Она вышла к Темзе. Остановилась у парапета, глядя на реку, скованную тонким льдом. Лёд блестел в свете фонарей, отражая огни города — золотые, белые, красные. Красиво. Очень красиво.

Вода подо льдом всё ещё двигалась — медленно, тяжело, но двигалась. Как жизнь. Как надежда. Как любовь.

Она мечтала.

О будущем, которое могло не наступить. О свадьбе — шумной, громкой, на весь магический мир. О платье — не таком, как у Флер, а своём, особенном. О танцах до упаду. О том, как Фред будет смотреть на неё, когда она пойдёт к алтарю.

О детях — девочке, похожей на неё, но с характером Фреда. С его рыжими волосами и её глазами. Которая будет такой же упрямой, как отец, и такой же целеустремлённой, как мать. О мальчике, похожем на Фреда, но с её глазами — серо-голубыми, внимательными. Который будет таким же весёлым, как отец, и таким же серьёзным, когда надо, как мать.

О доме, где всегда будет тепло, где всегда будет пахнуть пирогами, где Люмен будет спать у камина, а по выходным будут приходить гости. О том, как они будут встречать Рождество — с ёлкой, с подарками, с шумом и смехом.

Она мечтала.

---

В Норе близнецы вернулись около восьми.

Джордж едва переступил порог, как Клеманс повисла у него на шее, обнимая так крепко, будто они не виделись год. Её золотистые волосы растрепались, щёки раскраснелись от холода, но глаза сияли.

— Только ради этой светлой души, — Джордж обнял её в ответ, сияя так, что мог бы заменить лампочку, — стоит возвращаться домой. Моя француженка. Моё солнце.

Клеманс засмеялась и поцеловала его. Долго, со вкусом, не обращая внимания на то, что они стоят в прихожей и все могут видеть.

Фред вошёл следом, распахнул объятия и закрыл глаза, ожидая, когда Милия подбежит к нему. Он даже улыбнулся заранее, предвкушая.

Секунда.

Другая.

Третья.

Тишина.

Джордж, оторвавшись от Клеманс, посмотрел на брата, стоящего посреди прихожей с раскинутыми руками, и фыркнул:
— Так и будешь звездочкой стоять? Может, она занята. Или спит. Или читает. Или просто не хочет тебя видеть.

— Не каркай, — буркнул Фред, но глаза уже открыл.

Клеманс обернулась, нахмурившись.
— Милии нет дома. Она с утра ушла в магазин и ещё не возвращалась. Я думала, она с вами.

Фред напрягся. Внутри что-то ёкнуло — маленький, неприятный звоночек.
— Странно. Может, зашла к Кикимеру? Она любит его навещать. Я схожу проверю.

Молли выглянула из кухни, вытирая руки о фартук. На ней был её любимый передник с вышитыми цветами, и пахло от неё жареным луком и домашним уютом.
— Фред, может, поешь сначала? Ужин готов. Твоя любимая запеканка.

— Не, я быстро, — он уже натягивал пальто, которое только что снял. — Просто проверю и сразу назад.

— Фред... — начала Молли, но он уже выскочил за дверь.

---

Гриммо встретил его тишиной. Зловещей, давящей, нехорошей.

Фред постучал в дверь. Подождал. Постучал снова, громче. Сердце начинало биться быстрее с каждой секундой. Снег падал на плечи, таял на лице, залеплял глаза, но он не замечал холода.

Дверь открылась.

Кикимер.

Огромные глаза, напряжённая поза, руки сжаты в кулаки. Увидев Фреда, эльф скривился так, будто ему предложили выпить яд. Но в этом кривлении не было привычной враждебности. Было что-то другое. Страх?

— Бред, — процедил он. — Зачем пожаловал? Кикимер и госпожа Блэк не ждут гостей. Кикимер очень занят. Кикимеру некогда.

Эльф попытался закрыть дверь, но Фред успел подставить ногу. Тяжёлая дубовая дверь больно ударила по лодыжке, но он даже не поморщился.
— Это по поводу Милии, — выдохнул он. — Она пропала. Её нет дома. Скажи, она была здесь?

Кикимер застыл.

А потом, медленно, очень медленно, отступил вглубь, впуская его. Его лицо... Фред никогда не видел у эльфа такого лица. Растерянного. Испуганного. Почти человеческого.

Фред прошёл по тёмному коридору в гостиную. Сердце колотилось где-то в горле.

И замер.

Перед ним, в тяжёлой золочёной раме, восседала Вильбурга Блэк. Статная, строгая, с идеально уложенными волосами и взглядом, который мог заморозить даже дракона. Чёрное платье, жемчуг на шее, руки сложены на коленях — сама элегантность и само высокомерие.

Но сегодня в этом высокомерии чувствовалась трещина.

— Зачем пожаловал? — спросила она тоном, не терпящим возражений. Но голос чуть дрогнул.

Фред сглотнул. Собрался.
— Миссис Блэк, это по поводу вашей внучки. Она сегодня была у вас?

Вильбурга прищурилась. Её взгляд стал острым, как лезвие ножа.
— Была. Заходила, чай пила, разговаривали. Рассказала... — она махнула рукой, не желая вдаваться в подробности. — Кикимер её проводил. Она ушла около трёх. В магазин, кажется. За продуктами.

Фред посмотрел на часы. Половина девятого.

Сердце ухнуло вниз, в ледяную пустоту.

— Она могла задержаться, — продолжила Вильбурга, и в её голосе впервые проскользнула тревога. Настоящая, неподдельная тревога. — Ты же знаешь её, любит гулять, дышать воздухом. Любит смотреть на воду. Может, в кафе зашла, может, встретила кого. Она...

Она замолчала, увидев лицо Фреда. Белое, как снег за окном.

Кикимер стоял в углу, напряжённый, как струна. Его глаза блестели.

— Спасибо, миссис Блэк, — Фред развернулся к выходу. — До свидания.

— Фред... — голос Вильбурги остановил его у самой двери. Он обернулся. Впервые эта надменная женщина выглядела... старой. Испуганной. Почти человеческой. — Как найдётся... сообщи мне. Что она в порядке. Пожалуйста.

Он кивнул и выбежал на улицу.

---

Он обыскал всё.

Каждый переулок, каждый магазин, каждое кафе. Он бежал по заснеженным улицам, вглядываясь в каждую фигуру, в каждый силуэт, в каждую тень. Снег залеплял глаза, забивался за воротник, таял на лице, смешиваясь с потом и слезами, которые он не замечал.

— Милия! — кричал он в пустоту. — МИЛИЯ!

Тишина отвечала ему.

«У Старого Дуба» было закрыто, но внутри горел свет. Мистер Эдгар открыл ему, зевая и протирая глаза, но покачал головой:
— Мили? Нет, сегодня не видел. Обычно она заходит, если выходной, но сегодня... нет, извини, парень. Ты сам-то как? На тебе лица нет.

Фред не ответил. Он уже бежал дальше.

Он бежал по набережной, вглядываясь в каждую скамейку, в каждый фонарь, в каждый тёмный угол. Ветер с реки хлестал по лицу ледяными брызгами, но он не чувствовал холода.

«Где ты? Где ты, чёрт возьми? Где ты, моя любовь?»

Он добежал до их места. До того самого парапета у Темзы, где они часто останавливались. Где она смотрела на воду и мечтала. Где он однажды признался ей, что хочет прожить с ней всю жизнь.

Он смотрел на реку, скованную льдом, и видел то, что она видела. Их будущее.

Свадьбу — шумную, громкую, на весь магический мир. Белый шатёр, цветы, гости. Её в белом платье, с сияющими глазами, идущую к нему под руку с Артуром. Его, ждущего у алтаря, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди.

Детей — девочку с её глазами и его характером, упрямую, весёлую, неунывающую. Мальчика с его улыбкой и её упрямством, который будет таким же защитником, как мать.

Дом, где всегда тепло, где пахнет пирогами, где Люмен спит у камина, а по воскресеньям приходят гости. Где по утрам пахнет кофе и её духами, а по вечерам они сидят вдвоём и смотрят на звёзды.

Он замечтался.

На секунду — всего на секунду — он позволил себе поверить, что это всё уже случилось. Что она ждёт его дома. Что всё хорошо.

А потом трансгрессировал в Нору, надеясь, надеясь, надеясь...

Она сидит за столом, улыбается, тискает Люмена, смеётся над шуткой Джорджа. Молли подкладывает ей добавку. Артур рассказывает очередную историю о маггловских диковинках. Клеманс хохочет, прикрывая рот рукой. В камине потрескивают дрова. На столе дымится чай.

Он вошёл в дом.

Все сидели в гостиной. И ждали.

Увидев его одного, они встали. Молли прижала руки к груди, её лицо побелело. Артур побледнел так, что стал похож на привидение. Клеманс всхлипнула, уткнувшись в плечо Джорджа. Джордж сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Нет, — прошептал Фред. — Нет, нет, нет...

Он смотрел на пустой диван. На пустое место за столом. На подушку, где обычно спал Люмен в ожидании хозяйки. Кот сидел на подоконнике и смотрел в окно, на падающий снег, будто тоже ждал.

Её не было.

Ни в тот вечер. Ни ночью. Ни наутро.

Нора погрузилась в тишину. Тяжёлую, давящую, невыносимую. Молли не плакала — она замерла, как статуя. Артур ходил по комнате кругами, не находя себе места. Джордж и Клеманс сидели, обнявшись, не в силах говорить. Люмен не отходил от окна.

А Фред...

Фред сидел на их кровати, сжимая в руках её подушку, и смотрел в стену. Он не плакал. Он просто сидел и ждал.

Ждал, что дверь откроется, и она войдёт. Улыбнётся, скажет, что задержалась, что всё в порядке, что она просто гуляла.

Ждал.

---

Девушка открыла глаза.

Голова раскалывалась. Каждая клеточка тела отзывалась болью — тупой, ноющей, неотвязной. Она попыталась пошевелиться — и поняла, что движения скованы. Верёвки? Цепи? Она не видела. Вокруг была только тьма.

В нос ударил запах. Сырости, гнили, плесени, чего-то ещё — тошнотворно-сладкого, приторного, от чего мутило. Запах подвала. Запах тюрьмы. Запах смерти.

Над головой слышались голоса. Приглушённые, чужие, злые. Она не могла разобрать слов — только интонации. Насмешливые. Удовлетворённые. Хищные.

Она попыталась позвать, издать хоть звук — но горло перехватило спазмом. Ни звука. Только тихий, почти беззвучный хрип.

Боль. Тьма. Страх.

И одна-единственная мысль, пульсирующая в висках, громче любой боли, ярче любой тьмы:

«Фред... прости... прости меня...»

Тьма снова накрыла её.

Она провалилась в беспамятство, унося с собой только это — отчаянную, жгучую, бесконечную любовь к тому, кто, возможно, никогда не узнает, где она и что с ней.

А снег всё падал. На Нору. На Лондон. На замерзшую Темзу. На тюрьму, где держали её.

Падал и падал, укрывая мир белым одеялом, стирая следы, заметая надежды.

Ну что, вот такая глава получилась.
Как думаете, куда пропала Милия? К чему всё это приведёт? И что Милия сказала Вальбурге и передала Кикимеру?

И ещё новость: я уже писала об этом в своём ТГК (заглядывайте туда — там есть анонс новой истории, и все новости выходят там первыми😉). Так вот, я ухожу на небольшой перерыв перед финалом и новой историей.
2 марта вернусь с новой главой.

Тгк: Miiil_weasl
ТТ: Miiiil_weasl