Тайна малышки Ми

Приятного чтения!❤️

Возвращение в Хогвартс после кошмара на Чемпионате мира было похоже на попытку втиснуться в старую, тесную и вдруг ставшую чужой одежду. Стены замка, обычно дышащие теплом и безопасностью, теперь казались Милии лишь высокими, холодными преградами, за которыми, однако, уже вовсю ползли слухи. Они расползались, как зловонный туман, просачиваясь в каждую щель: «Гарри Поттер и эта Блэк... Их нашли вместе на месте преступления... Говорят, они сами и навели Тёмную метку...»

Милия чувствовала на себе эти взгляды — любопытные, подозрительные, испуганные. Они жалили её уставшую спину, пока она с сумкой в руке плелась к замку, всем существом жаждая одного: упасть в свою кровать в гриффиндорской башне и провалиться в небытие хотя бы на сутки. Но Фред и Джордж, не утратившие после лета ни капли энергии, с обеих сторон взяли её под руки.

— Не сейчас, Мими, — тихо сказал Фред, чувствуя, как она пытается выскользнуть. — Сначала парад. Этого нельзя пропустить.
— Они обещают зрелище, — добавил Джордж, уже всматриваясь в темнеющее небо. — Гигантские крылатые кони, летающая карета... Должно быть эпично!

И вот огромная, лакированная карета размером с дом, запряжённая дюжиной крылатых, серебристо-белых пегасов, с оглушительным грохотом пронеслась над их головами, прежде чем скрыться за лесом. Это было красиво, сказочно, нереально. Милия подняла голову, следуя за полётом. Гарри, стоявший рядом, украдкой смотрел не на пегасов, а на её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с выражением не усталости, а сосредоточенного, почти болезненного внимания.
— Правда, красиво? — тихо спросил он, его голос прозвучал неуверенно, будто он боялся нарушить хрупкое равновесие, в котором она пребывала.
Милия улыбнулась, едва заметно кивнув. Её губы, сухие и потрескавшиеся, были искусаны в кровь — старая, дурная привычка, возвращавшаяся в моменты сильнейшего стресса.
— Милия, твои губы, — шепотом сказала Гермиона, её брови сдвинулись от беспокойства.
Милия быстрым, почти незаметным жестом провела тыльной стороной ладони по рту, смахнув капельку крови, и спрятала руку в карман. Жест был настолько отточенным и автоматическим, что это было страшнее любой жалобы.
— Смотри, Мими, «Дурмстранг»! — воскликнул Фред, заворожённо глядя на озеро, из пучин которого, словно гигантский призрак, поднимался огромный корабль с рваными парусами. Появление было зловещим и величественным одновременно.
— Да, — согласилась она глухо, не отрывая взгляда от чёрного корпуса. — Очень... впечатляюще. — И, ища опору, инстинктивно взяла Фреда под руку, чувствуя под пальцами твёрдую ткань его мантии.

---

Церемония начала года в Большом зале всегда была шумным, тёплым праздником. В этом году тепло от тысячи свечей казалось Милии призрачным, неспособным прогнать холод, въевшийся ей в кости. Она сидела за гриффиндорским столом, сложив руки на прохладной деревянной поверхности. Её пальцы, будто отделённые от воли, нервно, снова и снова отстукивали один и тот же назойливый, тревожный ритм. Тук. Тук-тук. Тук. Он совпадал с бешеным стуком её сердца.

Фред, сидевший рядом, сначала просто положил руку ей на бедро, стараясь успокоить дрожь. Но монотонный стук, казалось, бил ему прямо по нервам. Мягко, но твёрдо он накрыл её беспокойную руку своей большой, тёплой ладонью, сплетя их пальцы и удержав под столом.
— Успокойся, — прошептал он так тихо, что услышала только она, проводя большим пальцем по её костяшкам. — Всё хорошо. Ты в безопасности.
Милия посмотрела на него. В его карих глазах не было ни раздражения, ни усталости — только спокойная, непоколебимая уверенность и та бездонная нежность, которую он приберегал только для неё. Она выдохнула, и напряжение в плечах чуть ослабло. Она ответила лёгким сжатием его пальцев: «Спасибо».

Она перевела взгляд на преподавательский стол. И сразу встретилась взглядом с профессором Макгонагалл. Там не было обычной строгости. В глазах завуча, прикрытых очками в квадратной оправе, читалось глубокое, безмолвное сочувствие и... понимание. Она знала. Знала не только о ранении, но и о той внутренней буре, что бушевала в её лучшей ученице. Милия не смогла удержать горькую, усталую полуулыбку. Макгонагалл едва заметно кивнула, и этот кивок был как клятва: «Я здесь. Я слежу».

И вот началась речь Дамблдора. Золотые слова о мире, дружбе и чести падали в зал, но Милия ловила лишь обрывки. Её внимание приковал к себе Филч, ворвавшийся в зал с видом человека, преследуемого дементорами.
— Что опять у этого чудилы стряслось? — с приглушённым хихиканьем прошептал Джордж.
— Держу пари, Пивз опять украл его метлу, — так же шутливо парировал Фред.
Но шутки замерли на их губах, когда Дамблдор, выслушав Филча, обернулся к залу, и в его голосе зазвучали новые, стальные ноты.
— В этом году наш замок будет не только вашим домом, — провозгласил он, и в его голубых глазах вспыхнули весёлые искорки, но Милии почудилось в них что-то иное. — Он станет домом для очень особенных гостей. Ибо Хогвартс был избран для проведения легендарного события... Турнира Трёх Волшебников!

Взрыв волнения прокатился по залу. Джордж и Фред переглянулись — в их глазах загорелся не просто интерес, а чистейший, беспримесный азарт. Милия же почувствовала, как внутри неё что-то сжалось в ледяной ком. Это была не тревога. Это было предчувствие. Острое, животное, исходящее не из разума, а из самой её волчьей сути. Оно кричало об опасности, о ловушке, о тени, которая сгущается не снаружи, а прямо здесь, в этих древних стенах. Она попыталась подавить его, вцепившись ногтями в ладонь Фреда, но тщетно. Тень лишь глубже впивалась когтями.

— А теперь поприветствуйте очаровательных девушек из Академии Магии Шармбатон и их директрису — мадам Максим!

Двери распахнулись, и в зал вплыли девушки в лёгких шёлковых мантиях небесно-голубого цвета. Их появление было подобно появлению стаи экзотических птиц. Воздух наполнился тонким ароматом фиалок и чего-то неуловимого, заморского. Они склонились в изящном реверансе, и зал ахнул.
Все мальчики, включая Рона, уставились на них с открытыми ртами. Девочки цокали языками, а Гермиона смотрела на всё это с выражением вежливого, но критического интереса.

Девушки прошли мимо гриффиндорского стола. Одна из них, с чёрными как смоль волосами и дерзким взглядом, проходя мимо Фреда, на секунду задержалась. Лёгким, почти невесомым движением она коснулась пальцем его подбородка, заставив его инстинктивно поднять голову, и подмигнула. Фред, застигнутый врасплох, машинально ответил ухмылкой, провожая её взглядом.
А когда обернулся обратно, его встретила целая батарея взглядов.
Джордж приподнял бровь, его лицо расплылось в ухмылке «Ну что, братик?».
Джинни смотрела на него с немым возмущением, будто он только что предал родину.
Гермиона метала взгляды от него к Милии и обратно, её лицо выражало целую гамму эмоций от неодобрения до сочувствия.
А Милия... Милия просто подняла бровь. В её усталых глазах не было ни гнева, ни ревности. Лишь глубокая, бесконечная усталость и тень чего-то вроде грустной иронии.
— Я не... она сама... ты же видела! — залепетал Фред, чувствуя, как жар заливает его лицо и шею.
— Всё нормально, Фред, — просто выдохнула она, и её голос звучал настолько искренне спокойно, что это было почти страшно.
— Но я... — он не находил слов, чувствуя себя идиотом.
— Я сказала, всё хорошо, — повторила она мягче, и в её взгляде промелькнуло настоящее тепло. — Я доверяю тебе. Расслабься.

Затем последовало выступление с бабочками и акробатический этюд, который завершила сама мадам Максим — женщина столь внушительных размеров и достоинства, что её появление заставило замолкнуть даже самых болтливых.
— Вот что значит женщина, — с придыханием прошептал Симус.
— И то правда, — кивнул Рон, не отрывая глаз от директрисы.
— А они ничего, — присвистнул Джордж, разглядывая уже рассевшихся за стол Когтеврана студенток.
— Приглянулась какая-то особа? — спросила Милия, и в её голосе наконец-то появился слабый отблеск обычного, живого интереса.
— Есть парочка на примете, — с деловым видом ответил Джордж.
— Действуй, герой, — хлопнула она его по плечу, и на секунду всё снова стало почти как раньше.

Но покой был недолгим. Как гром среди ясного неба, ворвались они — ученики Дурмстранга. Их походка была тяжёлой, ритмичной, их посохи били по каменному полу, высекая искры. Это был не танец, а демонстрация силы — суровой, мужской, неотёсанной. Парни были как на подбор: высокие, широкоплечие, с холодными, оценивающими взглядами. Теперь уже девочки ахали и не могли оторвать глаз.
Один из дурмстрангцев, проходя мимо, ловил взгляд Милии. Он был высок, строен, с насмешливыми глазами. Он подмигнул ей, нагло и самоуверенно. Фред рядом мгновенно напрягся, его рука сжала её под столом. Но Милия даже не среагировала. Она просто с облегчением опустила голову на сложенные на столе руки.
— Боже, — простонала она в рукав. — И долго ещё это будет продолжаться?
Но в следующий миг холод, резкий и пронзительный, будто ледяная игла, прошёлся у неё по позвоночнику. Она резко выпрямилась, как от ожога. И вошли двое. Первым шёл Виктор Крам. Его угловатая, некрасивая вблизи фигура излучала такую мощную ауру сосредоточенной силы, что зал замер. Он шёл, не глядя по сторонам, точно знал свою цель. А за ним, словно тень, скользил директор Игорь Каркаров. Его ухмыляющееся, бледное лицо, уставшие глаза... Взгляд Каркарова скользнул по залу, и когда он на миг остановился на Милии, в её висках вновь резко кольнуло — коротко, но болезненно. Так же быстро боль ушла, оставив после себя лишь неприятный осадок.
Рон же рядом просто пищал от восторга, увидев своего кумира.

Где-то за стенами замка, в разыгравшейся не на шутку грозе, к воротам стремительно приближался незнакомец. Его шаги были быстры и целенаправленны, а магический глаз, вращаясь в прорези шляпы, видел то, что было скрыто от всех.

---

Пир начался, но Милия лишь перебирала еду на тарелке. Вид жареных цыплят, пудингов и пирогов вызывал у неё лёгкую тошноту.
— Мил, всё в порядке? — наклонилась к ней Джинни, её голос был полон заботы.
— Да, всё хорошо, — Милия заставила себя улыбнуться. — Просто устала, чудовищно.
Фред, не выпуская её руку из-под стола, ловко управлялся вилкой другой.
— Если сама не ешь, буду кормить с ложечки, как неразумного младенца, — заявил он, уже зачерпнув картофельного пюре и с театральным видом направив ложку к её лицу. — Рот открывай!
— Фред, прошу тебя, избавь меня от этого унижения, — она с лёгким смешком увернулась, и на мгновение в её глазах вспыхнули знакомые искорки. Это был луч света в её бледном, измученном лице.

И вот, наконец, пир был завершён. Внесли Кубок. Старый, деревянный, потемневший от времени, он был накрыт тканью. Даже скрытый, он притягивал взгляды. Милия смотрела на него, и её сердце бешено заколотилось. В нём не было ничего красивого или благородного. Он выглядел... голодным.
— Минуточку внимания! — голос Дамблдора вновь накрыл зал. — Несколько слов об — о вечной славе. Именно это ждёт того ученика, который выиграет Турнир. Три задания. Три очень непростых, чрезвычайно опасных испытания.
— Кру-у-у-уто! — в унисон прошептали близнецы, не отрывая заворожённого взгляда от покрывала.
— Идиоты, — беззлобно, но с непоколебимой уверенностью сказала Милия. — Ничего в этом «крутого» нет.
Они обернулись, и на их лицах читалось искреннее недоумение.
— Совершенно согласна, — кивнула Джинни. — Сплошное безумие.
— По этой причине, — продолжал Дамблдор, — Министерство магии сочло нужным ввести новое ограничение. Объяснить его суть я попрошу главу Департамента международного магического сотрудничества — мистера Барти Крауча!

Крауч вошёл с своей привычной, вышколенной походкой, пожимая руки преподавателям. Но едва он подошёл к Дамблдору, как над его головой потолок Большого зала вдруг потемнел, превратившись в клубящееся грозовое небо. Загремел гром, блеснула молния. Все вскрикнули. И в тот же миг из двери за преподавательским столом метнулось ярко-красное заклинание, рассеяв чары. Все уставились на того, кто его произнёс.
— Чёрт возьми! Да это же Грозный Глаз Грюм! — ахнул Рон.
— Аластор Грюм? — быстро прошептала Гермиона. — Легендарный мракоборец? Говорят, он наполовину сошёл с ума от паранойи...
Рон начал что-то объяснять, но Милия уже не слушала. Она смотрела на того, кого все называли Грюмом. На его изуродованное лицо, на деревянную ногу, на синий магический глаз, бешено вращающийся в глазнице. И в этот момент этот самый глаз остановился. На ней. Он смотрел на Милию Блэк, пронзая её насквозь, будто видя не только её тело, но и её волчью суть, её шрамы, её страх. И он... улыбнулся. Кривая, недобрая усмешка тронула его губы. Она ударила её, как молния секунду назад ударила бы в потолок. Она почувствовала себя голой, разоблачённой.
Затем взгляд Грюма резко переметнулся на Гарри, и его выражение стало ещё более интенсивным, ещё более... голодным.

— А-а-а, мой дорогой друг, — раздался голос Дамблдора, и чары грозы окончательно рассеялись. — Спасибо, что смогли приехать.
Грюм отступил в тень, достал потертую флягу и отпил из неё большущий глоток.
— Как думаешь, что он пьёт? — прошептал Симус Финеган.
— Явно не тыквенный сок, — мрачно ответил Гарри.
Милия, всё ещё находясь под впечатлением от того пронизывающего взгляда, инстинктивно включила свои обострённые волчьи чувства. Она отсекла все запахи пира — жареного мяса, сладостей, воска — пытаясь уловить аромат содержимого фляги. Но в этот момент перед её носом возникла ложка с загадочным желе.
— Чёрт, Фред! — она дёрнулась, и цветное желе размазалось у неё по носу.
— Прости, — он беззлобно рассмеялся, вытирая ей лицо салфеткой с преувеличенной заботой. — Не удержался.

Внимание зала вновь привлёк к себе Барти Крауч. Его речь была сухой, казённой, как указ.
— В целях безопасности, — отчеканил он, и в его глазах не было и тени того краткого сочувствия, что мелькнуло в них в лесу, — ни один ученик, не достигший семнадцатилетия, не может быть допущен к участию в Турнире. Это правило обязательно и непреложно.

В зале взорвался гул возмущения. Громче всех были, конечно, близнецы. Милия лишь закатила глаза, её взгляд снова устремился к Кубку, с которого уже сняли покрывало. Пламя внутри было тусклым, синеватым, холодным. Оно не согревало. Оно, казалось, высасывало тепло из воздуха.
— Каждый, желающий участвовать, должен написать своё имя на листе пергамента и бросить его в Огненный Кубок, — голос Дамблдора перекрыл шум. — У вас есть время до вечера четверга. Помните: приняв решение, вы связываете себя магическим контрактом. Отказаться будет нельзя. И с этого момента... Турнир Трёх Волшебников считается открытым!

Зал взорвался аплодисментами, криками, обсуждениями. Все смотрели на Кубок с восхищением, жадностью, мечтой. Только двое не разделяли всеобщего восторга. Милия Блэк и Гарри Поттер. Их взгляды встретились через шумную толпу однокурсников. И в этом мгновенном, безмолвном контакте не было ничего, кроме полного, леденящего понимания. Они оба чувствовали это. Не праздник. Не приключение. Ловушку. Которая уже медленно, неумолимо начала закрываться.

---

Новая учебная неделя в Хогвартсе началась под аккомпанемент непривычной, почти праздничной суматохи. Замок гудел, как гигантский, переполненный улей: в коридорах мелькали голубые мантии шармбатонцев и меховые тулупы дурмстрангцев, воздух был наполнен смесью акцентов, ароматов заморских духов и возбуждённых сплетен о Турнире. Для Милии этот гул был лишь фоном, на который накладывалась её собственная, тихая буря обязанностей.

Она вернулась к своим обязанностям старосты Гриффиндора, и в отсутствие Перси, поглощённого делами Министерства, вся организационная работа легла на её плечи. Она кружилась по замку, словно переутомлённая пчела-матка в расстроившемся рое: вводила в курс дела растерянных первокурсников, потерявшихся среди движущихся лестниц, разнимала стычки, возникавшие на почве межшкольного соперничества, и пыталась сохранить подобие порядка.

Между делом она исправно навещала мадам Помфри. Посещения больничного крыла были похожи на маленькие, болезненные судилища. Знахарка, её обычно доброе лицо искажённое гневом и беспокойством, буквально вставляла ей мозги на место.
— Безрассудная, упрямая, бестолковая девочка! — шипела Помфри, с силой, заставлявшей Милию вскрикивать, накладывая на вновь открывшуюся рану новую порцию жгучей мази. — Тебе нельзя было бежать! Нельзя было превращаться! Ты свела на нет месяцы заживления! Хочешь на всю жизнь остаться с гниющей дырой в боку?!
Милия молчала, стиснув зубы, глядя в потолок. Она знала, что медсестра права. Но в её тираде слышалось не только раздражение, а дрожь настоящего, материнского страха. И когда самые жёсткие слова были сказаны, Помфри смягчалась, её руки становились нежными, а глаза влажными. Она аккуратно перевязывала рану, бормоча: «Дурочка, дурочка... как же ты нас всех напугала».

Одним из самых тяжёлых решений стал уход из команды по квиддичу. Она оттягивала этот разговор до последнего, пока однажды не подошла к полю, где уже вовсю шла подготовка к первому матчу сезона. Команда в полном составе отрабатывала новые связки под руководством нового капитана — Анжелины Джонсон, чья энергичная фигура резко вырисовывалась на фоне осеннего неба.
— Блэк! — крикнула Анжелина, заметив её. Её голос, обычно такой бодрый, прозвучал удивлённо. — Где форма? Мы уже начинаем!
Милия подошла ближе, чувствуя, как на неё устремляются взгляды остальных игроков: Кэти Белл, Алисия Спиннет, близнецы... Все ждали объяснений.
— Анжелина, — начала она тихо, но так, чтобы слышали все. — Мне нужно поговорить с тобой. Со всеми.
Она обвела их взглядом, делая паузу, чтобы собраться с мыслями. Фред и Джордж перестали крутить в руках клюшки, их лица стали серьёзными.
— Я ухожу из команды, — сказала она наконец, и эти слова повисли в прохладном воздухе, заглушая даже свист ветра. — По состоянию... ментального и физического здоровья. Врач запретил любые нагрузки. И... я не могу быть тем игроком, на которого вы можете рассчитывать. Не сейчас.
Анжелина смотрела на неё, и в её карих глазах читалось не разочарование, а быстрое, острое понимание. Она кивнула, не задавая лишних вопросов.
— Поняла, — просто сказала она и, сделав шаг вперёд, крепко обняла Милию. Это был не прощальный, а скорее, поддерживающий жест сестры по оружию. — Спасибо, что сказала прямо. Береги себя.
Только тогда Милия посмотрела на близнецов. Они стояли, застыв, как два изваяния. Шок читался в их широко раскрытых глазах. Они ничего не знали. Она не обсудила это с ними заранее, и теперь в их взгляде читался укор, смешанный с тревогой.
— Я... я всегда готова прийти на тренировки, помочь советом, — поспешно добавила Милия, обращаясь ко всем. — И я думаю, отличной заменой могла бы стать Джинни Уизли. У неё талант, и она горит этим.
Сказав это, она повернулась и ушла с поля, не в силах выдержать молчаливого вопроса в глазах Фреда: «Почему ты не сказала мне?»

Она также нашла время зайти к профессору Макгонагалл. В уютном, пахнущем старой бумагой и ландышем кабинете завуч налила ей крепкого чаю. Они говорили об учёбе, о новых обязанностях, об организационных вопросах. Обе тщательно обходили тему чемпионата и Тёмной метки. Но когда Милия вставала, чтобы уйти, Макгонагалл вдруг положила свою сухую, тёплую руку ей на плечо.
— Ты всегда можешь прийти сюда, дитя моё, — сказала она тихо, и в её строгих глазах стояли слёзы. — Помни об этом.
Милия лишь кивнула, сжав горло, чтобы не расплакаться.

А тем временем близнецы ломали головы над тем, как обойти возрастную линию Дамблдора и сунуть свои имена в Огненный Кубок. Их бурные обсуждения за завтраком, обедом и ужином были единственным, что хоть как-то отвлекало Милию. Когда они, исчерпав все безумные идеи, в который раз обратились к ней: «Милия, ты же умная! Помоги!», она только покачала головой и рассмеялась — впервые за долгое время её смех прозвучал искренне и легко.
— Ребята, даже мой ум бессилен против магии Дамблдора. Вы же сами знаете. Это самоубийство в красивой упаковке.

---

И вот настал первый урок по Защите от тёмных искусств с Аластором Грюмом. Кабинет, который при Люпине стал для неё тихой гаванью, местом откровенных разговоров и душевного спокойствия, теперь казался чужим и враждебным. Воздух был тяжёл, пах пылью, старой кожей и чем-то резким, лекарственным. Стены, увешанные теперь странными приборами и тревожными плакатами, словно давили. Она опоздала после затянувшегося урока зелий и застала все места занятыми. Пришлось сесть за первую парту, прямо перед преподавательским столом.
Обернувшись, она увидела на последних рядах близнецов. Фред, заметив её взгляд, подмигнул. Она попыталась ответить улыбкой, но губы лишь дрогнули.

И вот начался урок. Грюм вошёл, его деревянная нога отстукивала зловещий марш по каменному полу. Он не стал представляться. Он просто начал говорить, и его голос, хриплый и неровный, резал тишину, как тупой нож.
— Что касается тёмных сил... я верю в практический подход, — выпалил он резко, его магический глаз бешено вращался, скользя по лицам студентов, но слишком часто возвращаясь к Милии. Она смотрела в окно, на свои руки, куда угодно, только не на него.
Он стал что-то писать на доске, мел скрипел, заставляя ёжиться. Весь класс, обычно такой шумный, сидел в гробовой, неестественной тишине. Даже на близнецов что-то давило.
— Но сначала, — обернулся он, внезапно бросив мел на стол. — Кто из вас скажет мне, сколько существует Непростительных заклятий?
Милия почувствовала, как по её спине пробежал холод. Она медленно обернулась, следя за реакцией класса.
— Три, сэр, — неуверенно сказал Ли Джордан.
— И почему же их называют «непростительными»? — Грюм пристально смотрел на Ли, но его обычный глаз был прищурен, а магический упёрся прямо в Милию.
— Потому что они... непростительны? Использовать их — это... — Ли замялся.
Грюм резко оборвал его, снова схватив мел и с силой вонзая его в доску.
— Потому что за их использование единственная награда — пожизненная клетка в Азкабане! — он почти выкрикнул последнее слово и снова посмотрел на Милию, будто вбивая это понятие ей лично в голову.
Фред, сзади, заметил этот пристальный взгляд. Его пальцы сжались в кулаки. Он сидел слишком далеко, чтобы что-то сделать, и это бесило его.
— В Министерстве считают, что вам ещё рано с ними знакомиться, — продолжал Грюм, и его интонация скакала от шёпота к рыку. — Но я считаю, что для шестого курса — самое время узнать врага в лицо!

В классе пронёсся испуганный шёпот. И в тот же миг Грюм, не глядя, швырнул мел. Он со свистом пролетел над головами студентов и со звоном ударился о стену как раз над тем, кто шептался. Все вздрогнули и пригнулись. Все, кроме Милии. Она сидела неподвижно, выпрямив спину, её лицо было каменной маской. Это стоическое спокойствие, казалось, позабавило Грюма. На его изуродованном лице дрогнула подобие улыбки.
— С кого начнём... Уизли! — рявкнул он, указывая на последний ряд. — Близнецы.
— Да, профессор? — отозвались они хором, их голоса звучали нарочито развязно, но в них слышалась натянутость.
— Тот, что слева! Встать!
Джордж поднялся. Он не опускал глаз, смотря на Грюма с вызовом, будто говоря: «Ну, давай».
— Назови заклятие, — скомандовал Грюм.
— Империус, — без запинки ответил Джордж и тут же сел.
— О-хо! Империус! Твой младший братец как раз его и назвал! И твой отец, кстати, с ним хорошо знаком... Что ж... — Грюм резко развернулся и направился к стеклянной банке на полке, где сидел пушистый паук. Он открыл её, достал паучка и увеличил его заклинанием прямо у себя на ладони.

Все замерли, глядя на него. Милии, сидевшей в первом ряду, досталось «лучшее» место. Она видела каждое движение паучьих лапок.
— Империо! — прогремел Грюм, направляя палочку.
Паук на его ладони дёрнулся, а затем пустился в нелепый, жутковатый танец: прыгал, делал сальто, семенил по рукаву Грюма. Кто-то из девушек вскрикнул.
— Не бойтесь! — громко сказал Грюм, и его взгляд снова прилип к Милии. — Он вас не тронет. Пока я не попрошу.
Он захохотал — сухим, лающим, неприятным смехом. Милии стало физически тошно. Фред видел, как её плечи стали каменными от напряжения.
— Многие волшебники клянутся, что выполняли приказы под этим заклятьем, — продолжал Грюм, внезапно понизив голос до интимного, почти конспираторского шёпота. — Но вот проблема... как отличить ложь от правды?
Он отпустил заклятье. Паук беспомощно замер. Класс выдохнул.
— Следующее! — рявкнул Грюм, и его голос снова стал громовым. — Следующее заклятье!
Руки робко потянулись вверх, но Грюм даже не смотрел на них. Его взгляд, и обычный, и магический, был прикован к кудрявой, русоволосой девушке на первой парте. Он смаковал момент.
— Мисс... Блэк, — произнёс он, растягивая фамилию, будто пробуя её на вкус. Наслаждаясь каждой буквой.
Милия почувствовала, как все мускулы её тела напряглись до предела. Она знала это заклинание. Не просто знала. Она знала его всеми фибрами своей души, каждой заживающей клеткой, каждым ночным кошмаром.
— Встаньте и назовите заклятье, — скомандовал он, и в его голосе звучал явный вызов.
Она поднялась. Её движения были медленными, точными, будто каждое давалось огромным усилием.
— Круциатус, — сказала она. Её голос был тихим, но абсолютно чётким, стальным. В классе повисла ледяная тишина.
— Верно! — почти взвизгнул Грюм от восторга, хлопнув ладонью по столу. — Верно! Какая чёткость произношения!
Фред вздрогнул, вспомнив её сдавленные признания о Беллатрисе. Джордж сзади тоже замер, впившись взглядом в её спину.
— Иди сюда, Блэк, — приказал Грюм, указывая на стол, куда он положил паука. — Поближе. Чтобы все видели.
Милия подошла. Она смотрела не на паука, а куда-то в пространство над столом, её лицо было бесстрастным.
— Круцио! — крикнул Грюм.
Маленькое тельце паука на столе вдруг неестественно выгнулось, затрепетало в беззвучной агонии. Его лапки дёргались в судорогах, будто по нему били током. Звук, который он издавал, был тонким, пронзительным писком, похожим на скрип крошечных, ломающихся костей.
И Милия знала. Знала этот писк, знала это ощущение — будто каждую нервную клетку в теле протыкают раскалёнными иглами. Она стиснула зубы так, что заболела челюсть. Её пальцы вцепились в край собственной мантии, сжимая ткань до побеления костяшек. Она держалась. Стояла, как скала, но внутри всё кричало.
Грюм не отводил от неё глаз. Он держал паука под заклятием дольше, чем нужно для демонстрации. Гораздо дольше.
— Это, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал тихо, почти задушевно, — боль ради боли. Самое чистое, самое грязное выражение власти. Когда всё, что ты хочешь — это видеть, как страдает другой.
Он смотрел прямо на Милию, и в его взгляде читалось не педагогическое рвение, а нечто иное: любопытство, оценка, может быть, даже признание родственной, искалеченной души.
Ярость, чёрная и густая, поднялась в Милии с такой силой, что затмила даже воспоминания о боли. Она медленно подняла голову и встретилась с ним взглядом. В её глазах не было страха. Там было холодное, абсолютное, волчье бесстрашие.
— Я думаю, вы достаточно продемонстрировали, профессор, — сказала она. Её голос был тихим, но каждое слово падало в гробовую тишину класса, как камень в колодец.
Грюм наклонил голову, будто птица-хищник.
— А ты у нас что, эксперт? — язвительно спросил он. — Знаешь заклятье... помнишь его?
Это было уже за гранью. Слишком лично. Слишком жестоко. Чаша её терпения переполнилась. В ней что-то щёлкнуло.
— С этим заклятьем я прекрасно знакома, — ответила она, и её голос приобрёл низкие, опасные обертона. В нём зазвучало наследство Блэков — то самое, безумное и гордое. — И если вы не прекратите немедленно, я могу столь же прекрасно продемонстрировать вам, как оно ощущается на собственной шкуре.
В классе ахнули. Даже Фред и Джордж замерли с открытыми ртами. Угрожать профессору, да ещё и Грюму? Это было безумие.
— Она ведь может, — прошептал Джордж, откидываясь на спинку стула с странной смесью ужаса и гордости. — Если этот псих не остановится, она на самом деле может.
Грюм рассмеялся. Сухо, лающе, без тени веселья.
— Смелая, — протянул он. — Или невероятно глупая.
— Возможно, и то, и другое, — парировала Милия, не опуская глаз. — Но я знаю, что такое боль. И я знаю, как она выглядит, когда её используют не для защиты, а для удовольствия.
Гнетущее молчание стало почти осязаемым. Грюм смотрел на неё ещё мгновение, его магический глаз бешено вращался, будто сканируя её на предмет слабостей. Затем он резко взмахнул палочкой.
Паук обмяк, перестав дёргаться.
— Садись, — буркнул он. — Урок продолжается.
И последнее, что она увидела и услышала на том уроке, была зелёная вспышка и слово, от которого сжималось сердце: «Авада Кедавра». Зелёная молния ударила в паука. Тот просто перестал существовать. Без агонии. Без звука. Просто... конец.
Когда звонок, наконец, прозвенел, Милия встала и стала собирать вещи механически, её пальцы плохо слушались. Она чувствовала на себе взгляд Грюма. Он смотрел на неё с тем же оценивающим интересом, с каким смотрел на опасное, неизвестное существо. Он понял: девочка Блэк — не просто ученица. Это грозная, раненная сила. И с ней нужно быть осторожнее.
Фред подошёл к ней, молча взял её сумку. Они вышли в коридор, и Джордж тут же присоединился. Всю дорогу до гриффиндорской башни они шли молча, лишь иногда Фред касался её плеча, а Джордж бросал язвительные комментарии в адрес «того урода», чтобы разрядить обстановку. Но напряжение с Милии не спадало.
На распутье, у большого мраморного марша лестниц, она остановилась и взяла у Фреда свою сумку.
— Всё в порядке, ребята, правда, — сказала она, и её голос звучал плоским, вымученно-спокойным тоном. — Мне нужно в больничное крыло. На перевязку.
И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла прочь, оставив близнецов стоять в полном недоумении.
— Она... врёт? — спросил Джордж, глядя ей вслед.
— Отчасти, — тихо ответил Фред, и в его глазах читалась глубокая, беспомощная тревога. — Но догнать её сейчас — только хуже сделаешь.

---

Милия вернулась в свою комнату в гриффиндорской башне только под вечер. Тишина и уединение после дня, полного взглядов, шума и боли, были бальзамом. Она сбросила мантию, приоткрыла мансардное окно, впуская прохладный ночной воздух, пахнущий осенней листвой и озёрной сыростью.
И тогда она заметила его. Конверт. Знакомый, из грубой, чуть шершавой бумаги, лежал на её одеяле. Сова, должно быть, прилетела, пока её не было.
Сердце ёкнуло. Она села на кровать, почти не дыша, и вскрыла конверт. Почерк был таким же размашистым и нервным, но в нём читалась какая-то новая, дрожащая напряжённость.

«Милия,

Я долго не мог начать это письмо.
Каждый раз, когда брал перо, руки просто замирали. Потому что злость — это одно. А страх... страх за ребёнка — это совсем другое. Он парализует. Он выедает душу изнутри, оставляя после себя лишь ледяную, липкую пустоту.

Мне написала Молли. Она думала, что я, как твой отец и как человек, прошедший через ад, смогу «вправить тебе мозги», вколотить в твою упрямую голову хоть каплю благоразумия. Но правда в том, Ми, что мне самому едва удалось удержаться, чтобы не сорваться с места и не помчаться к тебе, сокрушая всё на своём пути. Азкабан научил меня многому, но не научил — как жить со страхом за тебя.

Квиддичный чемпионат.
Пожиратели Смерти.
Тёмная Метка в небе.
И ты — в самой гуще этого ада.

Я могу пережить многое. Тьму, холод, безумие. Я могу пережить собственные кошмары. Но мысль о том, что ты была там, среди этой толпы, под этим зелёным светом... что ты могла оказаться в их руках... Милия, у меня просто перехватывает дыхание, когда я об этом думаю. Сердце останавливается.

А потом Молли написала ещё.

Про Круциатус.

Про то, что его насылали на тебя. Не один раз.
Про то, что ты выдержала. Что не закричала. Что даже после этого осталась на ногах и пыталась защищать другого.

Ты даже не представляешь, что это со мной сделало.

Я сидел в своей норе и смотрел в голую стену, потому что перед глазами стояла ты — моя девочка, моя малышка Ми — под этим заклинанием. Под тем самым проклятием, из-за которого сходили с ума и ломались волшебники куда старше и, казалось бы, сильнее тебя. И ты... ты пережила это. Несколько раз.

И знаешь, что я почувствовал? Не гордость. Ни капли.
Я почувствовал ненависть. Всепоглощающую, бессильную ярость. Ненависть к тому, кто это сделал. Ненависть к миру, который снова и снова испытывает тебя на прочность. И страшную, гложущую ненависть... к самому себе. Потому что я не был рядом.

Я не держал тебя за руку.
Я не закрыл тебя собой.
Я не мог остановить ни одно из этих заклинаний.
Я был бесполезен.

Ты сильная, Милия. Мне это повторяют все, кто знает о тебе. И я знаю это лучше всех. Но каждый раз, когда я слышу «она такая сильная», я слышу другое: «Ей пришлось стать сильной слишком рано. Ей пришлось научиться выживать там, где другие просто живут».

Ты не должна была привыкать к боли.
Ты не должна была учиться терпеть Круциатус.
Ты не должна была снова и снова доказывать всему миру, что выдержишь ещё один удар.
Ты должна была смеяться, шалить, влюбляться и разбивать сердце мальчишкам, а не сражаться с призраками нашего прошлого.

И если ты думаешь, что я пишу всё это, чтобы отругать тебя, — нет, Ми.
Я пишу это, потому что мне больно. Больно так, что иногда кажется, будто грудь вот-вот разорвётся изнутри. Больно от этой бесконечной вины и от невозможности всё исправить.

Ты — всё, что у меня есть. Всё светлое, всё настоящее, всё, что связывает меня с жизнью, а не с существованием в тени. И мысль о том, что этот мир снова и снова пытается отнять у меня самое дорогое, сводит меня с ума.

Поэтому я прошу тебя. Не как отец, который имеет право приказывать. А как человек, который бесконечно любит тебя и отчаянно боится потерять.
Пожалуйста. Будь осторожнее.
Не потому что ты слабая — ты сильнее, чем я когда-либо был. А потому что ты бесконечно, безмерно ценная. Для меня. Для твоих друзей. Для этого мира, который, чёрт побери, даже не понимает, какое сокровище в нём есть.

И если тебе когда-нибудь — в любой момент, по любой причине — станет слишком больно, слишком страшно или просто слишком тяжело дышать... напиши мне. Даже если это будет всего одно слово. «Папа». Или «помоги». Или даже просто точку поставь. Я приду. Я всегда найду способ быть рядом. Это я тебе клянусь. Не как Бродяга. А как твой отец.

Я люблю тебя.
Больше, чем способны выразить все слова в мире.

Твой отец.»

Слёзы текли по её лицу тихо, без рыданий, но неудержимо. Они капали на пергамент, слегка размывая чернила в слове «люблю». Она снова всех подвела. Заставила переживать. Хотела помочь, защитить, быть сильной — а в итоге лишь добавила боли тем, кто её любит. Фред смотрел на неё с немым укором после ухода из команды. Отец сейчас, наверное, рвёт на себе волосы от бессилия где-то в своей сырой пещере.
Она откинулась на подушки, закрыв лицо руками. Чувство вины было тяжёлым, удушающим плащом.
Но сквозь эту горечь пробивалось и другое чувство — тёплое, щемящее, сладкое. Он любит её. Так любит. Он не кричит, не требует. Он просит. Он признаётся в своём страхе и бессилии. Он говорит, что она — его связь с жизнью. В этих строках не было Сириуса Блэка, бунтаря и сорвиголовы. Здесь был просто отец. Её отец.
Она прижала письмо к груди, к тому месту, где под рёбрами всё ещё ныла незажившая рана. И в этом жесте было и раскаяние, и благодарность, и обещание самой себе — стараться быть осторожнее. Ради него. Ради них всех.
Так, зажав в руке смятый листок, между двух берегов — вины и любви, — Милия и уснула. Её сон был беспокойным, лицо во сне иногда искажалось гримасой боли, но губы её шептали одно-единственное, выстраданное слово: «Папа...»

---

Время сжималось, как пружина. День, когда имена должны были быть брошены в Кубок Огня, приближался с неумолимой, почти зловещей скоростью. Атмосфера в Хогвартсе накалялась: в ней смешались зависть старшекурсников, томное ожидание и та лихорадочная, авантюрная энергия, которую излучали те, кто готов был бросить вызов самой судьбе.

Милия после случая на Защите от тёмных искусств пребывала в состоянии тихой, постоянной настороженности. Она была как натянутая струна, каждый нерв отзывался на малейшее движение в её поле зрения. Особенно она замечала взгляд Аластора Грюма — тяжёлый, изучающий, полный нездорового интереса. Его магический глаз, казалось, преследовал её даже сквозь стены, но Милия делала вид, что не замечает. У неё хватало своих дел: учёба, обязанности старосты, изматывающие визиты в больничное крыло.

Однажды утром в Большом зале царило непривычное для буднего дня напряжение. Обычный гомон завтрака приобрёл низкий, настойчивый гул — словно гигантский улей, в который кто-то сунул палку. Источником этого напряжения был он: Кубок Огня, стоявший на особом постаменте в центре зала. Синеватое, холодное пламя, лизавшее его деревянные края, не давало тепла, лишь мерцало призрачным, гипнотическим светом, притягивая взгляды сильнее любого заклинания Притяжения. От него веяло древностью и... голодом.

Фред и Джордж Уизли, сидевшие напротив Милии, не отрывали от Кубка глаз. Их взгляды были не просто заинтересованными — они были жадными, полными азарта и того особого, безумного расчёта, который предшествует самым грандиозным провалам или триумфам. Они смотрели на него так, словно это было не просто соревнование, а живое, дышащее существо, которое нужно было обхитрить, покорить, сделать своим.
— Я тебе говорю, — шипел Фред, наклонившись к брату так, что их рыжие головы почти соприкоснулись. — Если использовать не просто Зелье Старения, а наложить на него обратный чарам Дамблдора осциллирующий контур... Он просто не заметит подмены. Магия будет пульсировать на нужной частоте.
— Он заметит, — парировал Джордж, но в его голосе звучала не уверенность, а вызов — вызов самому факту невозможности. — Это не простая защита, Фред. Это древний артефакт. Он читает не дату рождения в метрике, а... отпечаток души во времени. Там вшита сама концепция «зрелости».
— ...а если обмануть не возраст, а саму концепцию? — щёлкнул пальцами Фред, и в его глазах вспыхнули знакомые Милии огоньки творческого безумия. — Мы же не обязаны быть «участниками» в том смысле, в котором он проверяет. Мы можем быть... агентами? Проводниками?
— ...или живым жертвенным подношением? — мрачно пошутил Джордж, но тут же сам себе улыбнулся. — Нет, серьёзно. Доверенными лицами другого участника. Заложим чужое имя, но с нашей меткой...

Милия, сидевшая напротив и механически допивавшая стакан тыквенного сока, слушала их вполуха, уставившись в свою тарелку. Их слова сливались в фон тревожных мыслей о Грюме, о ноющей ране, о тяжёлом письме от Сириуса. Но что-то в самой абсурдности их плана, в этой чисто уизлианской попытке сокрушить логику магическим хаосом, внезапно пробилось сквозь её мрачное настроение. Она рассмеялась — тихо, почти беззвучно, но это был настоящий, лёгкий смех, в котором не было ни капли насмешки, а лишь внезапное, яркое понимание.
— Вы сейчас, — сказала она, поднимая на них взгляд, полный внезапной ясности, — всерьёз пытаетесь проломить лбом дверь, в которую вам вообще не нужно входить. Более того, вы стоите не перед той дверью.

Близнецы синхронно повернулись к ней, будто две марионетки на одних нитках. На их лицах застыло идентичное выражение: заинтригованное ожидание.
— О-о-о, — протянул Фред, растягивая гласную. — Начинается лекция от нашего личного оракула.
— Давай, светило, — Джордж подался вперёд, положив подбородок на сложенные руки. — Просвети нас, о мудрейшая из смертных. Где же тогда настоящая дверь?

Милия отставила стакан, её пальцы провели по прохладной поверхности стола.
— Кубок, — начала она спокойно, методично, как если бы объясняла сложное заклинание первокурснику, — не проверяет вас. Он не сторожевая собака, которую можно обойти. Он — судья. Он проверяет соответствие условиям турнира. Возраст — лишь один, самый грубый фильтр. Вся остальная защита выстроена не вокруг намерения «я хочу участвовать», а вокруг личности. Вокруг самой сути того, кто подходит.
— То есть? — нахмурился Фред, его брови поползли вниз, образуя глубокую складку.
— То есть, — Милия слегка пожала плечами, и в её движении была усталая снисходительность гения к упрямым профанам. — Вы мыслите неправильно с самого начала. Не «как мне обмануть возрастную линию», а «как сделать так, чтобы Кубок сам выбрал это имя, не связывая его напрямую с вашей физической персоной здесь и сейчас».

Наступила пауза. Неловкая, полная недоумения. Даже шум в зале на мгновение показался приглушённым.
— Подожди, — медленно, растягивая слова, сказал Джордж. Его игривость куда-то испарилась. — Ты сейчас... это не какая-то абстрактная метафора? Ты говоришь на полном серьёзе?
— На полном, — кивнула Милия, и лёгкая, почти невидимая улыбка тронула уголки её губ. — Но вы всё равно этого делать не будете. Потому что это в тысячу раз опаснее, чем ваше Зелье Старения. Потому что это уже не шалость, а магическое мошенничество высшего порядка. И потому что вас дисквалифицируют, опозорят и, скорее всего, вышвырнут из школы ещё до того, как вы сделаете первый шаг.

— Мне категорически не нравится, когда она говорит таким тоном и при этом права, — буркнул Фред, откидываясь на спинку скамьи с преувеличенным страданием на лице.
— А мне нравится, что она настолько чертовски умна, что это пугает, — с искренним восхищением ответил Джордж.

Их разговор привлёк внимание. Рядом, направляясь к своему столу, замерли двое слизеринцев: Пэнси Паркинсон, с её всегда идеально уложенными тёмными волосами, и Теодор Нотт, молчаливый, наблюдательный, с книгой под мышкой. Пэнси скрестила руки на груди, её тонкие брови поползли вверх в выражении язвительного любопытства.
— Простите за вторжение, — протянула она сладким, ядовитым тоном, — но я правильно расслышала? Гриффиндорские герои всерьёз за завтраком обсуждают, как обмануть самого Альбуса Дамблдора? Какая... трогательная наивность.

— Мы обсуждаем, дорогая Пэнси, — с театральным поклоном ответил Джордж, — не как обмануть Дамблдора. Это было бы мелко. Мы мыслим масштабнее. Мы обсуждаем, как обмануть саму магию Кубка. Это уровень.

Милия медленно повернула голову, чтобы встретиться взглядом со слизеринцами. Её лицо было спокойным, почти отстранённым.
— И у них, — сказала она ровным, бесстрастным тоном, каким метеоролог объявляет о приближающемся шторме, — так же, как и у любого другого, кто попытается действовать в лоб, ничего не выйдет.

— О? — Пэнси прищурилась. — И почему это, Блэк? Ты уже протестировала все возможные способы?

Ответил не Милия, а тихий, вдумчивый голос Теодора Нотта.
— Почему? — спросил он. И это был не вызов, не насмешка. Это был чистый, незамутнённый интеллектуальный интерес.

Милия перевела взгляд на него.
— Потому что все подобные попытки, — объяснила она, обращаясь теперь скорее к нему, чем к близнецам, — направлены на изменение внешнего, поверхностного параметра. На маскировку. На иллюзию. А защита Кубка завязана на внутреннее, на сущностное. Возраст для такого артефакта — это не количество прожитых лет и даже не морщины на лице. Это... магическое право быть выбранным. Состояние души и воли, отпечатанное в ауре.

В воздухе повисла короткая, напряжённая тишина. Даже близнецы слушали, затаив дыхание.
— То есть... — медленно начала Пэнси, её надменность поутихла, уступив место аналитическому складу ума. — Все эти Зелья Старения, чары маскировки, временные трансфигурации...
— ...бесполезны в корне, — закончила за неё Милия. — Они изменяют форму, но не содержание. Кубок увидит шестнадцатилетнюю душу, прикрытую семнадцатилетним фасадом, и отшвырнёт её.

Фред прищурился, в его мозгу, видимо, лихорадочно прокручивались новые, ещё более безумные идеи.
— Но должен же быть способ! — воскликнул он, и в его голосе звучала не досада, а азарт охотника, учуявшего действительно крупного зверя.
Милия снова пожала плечами, и в этом жесте была вся её усталая мудрость.
— Теоретически? Безусловно, — сказала она. — Практически, в рамках ваших возможностей, сроков и без риска превратиться в тыкву или стать изгоем магического сообщества? Нет.

— Почему? — снова спросил Тео. Его тёмные глаза не отрывались от её лица.
На этот раз она смотрела на него дольше, оценивающе. Будто взвешивала, стоит ли тратить силы на объяснения.
— Потому что для этого пришлось бы не «сделать себя старше», — сказала она наконец, отчеканивая слова. — А переписать само условие допуска в момент его проверки. Изменить не себя, а то, что Кубок считает «допустимым». На время обмануть не чары, а логику древней магии.

— Руны, — тихо, почти про себя, произнёс Теодор. Его взгляд стал остекленевшим, он смотрел куда-то внутрь себя, в мир сложных магических уравнений. — Матрица рунического переопределения на уровне концепта...
Милия чуть заметно улыбнулась. Не той усталой улыбкой, что была раньше, а чем-то вроде улыбки учителя, увидевшего, что ученик наконец уловил суть.
— Логика, — поправила она мягко. — Руны, артефакты, зелья — это лишь язык, инструменты. Ключ — в логике. В понимании, как устроена «мысль» Кубка.

Пэнси выдохнула резко, и этот выдох был похож на короткий, лишённый веселья смешок.
— Боже Мерлин... ты говоришь об этом так, будто сама проектировала эту защиту. Или... ломала нечто подобное.
— Я бы не стала проектировать нечто столь... топорное, — спокойно ответила Милия. — Это грубо. И, что важнее, слишком заметно. Любая сложная система, пытающаяся всё проконтролировать, оставляет больше следов, чем простая и элегантная.

Фред посмотрел на неё долгим, пристальным взглядом. В его глазах светилось не только восхищение, но и тень чего-то более глубокого — осознания, насколько огромна пропасть между его весёлым, хаотичным гением и её холодным, стратегическим интеллектом.
— Ты ведь знаешь, — сказал он негромко, почти интимно. — Не «теоретически могла бы догадаться». Ты знаешь, как это сделать. Конкретно.

Милия встретила его взгляд. Её глаза были голубыми и бездонными, как озеро в безветренный день.
— Я знаю, — тихо согласилась она. — Но я также знаю почему не стоит этого делать. И это знание куда ценнее.

Несколько секунд никто не говорил. Зал гудел вокруг них, но их маленький уголок был островком тяжёлого, осмысленного молчания.

Потом Джордж шлёпнул ладонями по столу, с грохотом нарушив тишину.
— Ну что ж, братец! — провозгласил он с преувеличенной бодростью. — Кажется, мы с тобой, как всегда, инстинктивно выбрали самый живописный, зрелищный и абсолютно тупиковый путь! Честь нам и хвала!
Фред рассмеялся — громко, заразительно, снимая накопившееся напряжение. Пэнси покачала головой, и на её губах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.
— Гриффиндорцы, — пробормотала она, но в её голосе не было привычной едкой презрительности. Было нечто вроде усталого признания: «Такие уж вы есть».

Но Теодор Нотт не смеялся. Он не отрывал взгляда от Милии. И выражение на его обычно замкнутом, невыразительном лице изменилось. Исчезла маска безразличия. Погас и огонёк простого любопытства. Его взгляд стал иным — признающим. В нём читалось ясное понимание, что перед ним не просто способная ученица или наследница сомнительного рода. Перед ним — равный. Возможно, единственный в этих стенах, кто мыслит в той же плоскости сложности и хладнокровного анализа, что и он. Это был немой салют одного интеллекта другому.

Милия почувствовала этот взгляд. Она медленно отвела глаза, снова уставившись в свою пустую тарелку. Но в её осанке, в лёгком напряжении плеч, читалось, что она этот салют приняла. И поняла. Игра становилась сложнее. К авантюристам вроде близнецов и язвительным наблюдателям вроде Пэнси добавлялся новый игрок — тихий, умный и, возможно, самый опасный из всех, потому что его мотивы были абсолютно неясны. А в центре всего этого по-прежнему мерцало холодное, ненасытное пламя Кубка, ожидающее своих жертв.

---

Несмотря на все логические доводы и холодный анализ, представленный Милией, близнецы упрямо пошли своим путём — путём прямого, дерзкого и эффектного взлома. Их лабораторией стала та самая Выручай-комната, которая в этот раз приняла вид алхимической мастерской с запахом серы, сушёных жабьих лапок и кипящих тиглей. Здесь они, потея и споря над мутным варевом, варили своё усовершенствованное Зелье Старения.

Милия, зная, что отговорить их невозможно, взяла на себя роль тихого, но бдительного наблюдателя. Она приходила сюда по вечерам, усаживалась в отдалённом кресле, которое комната любезно предоставила, и погружалась в учебники или в переписку с Люпином. Она была подобна врачу, ожидающему неминуемого приступа у неизлечимо больного пациента.
— Ну,золотце , золотые ручки! — взывал к ней Джордж, показывая на булькающую субстанцию цвета грязной охры. — Хоть подскажи, сколько тут помешивать? По часовой или против?
— Простите, парни, — отвечала она, не отрывая глаз от страницы, но поднимая ладони в безобидном жесте капитуляции. — Я здесь исключительно в гуманитарной миссии — чтобы вы в пылу алхимического экстаза не разнесли ползамка. Всё остальное — ваша головная боль и ваш будущий позор.

И она наблюдала. Её присутствие было странным успокоительным — они знали, что если что-то пойдёт совсем не так, она вмешается. Но помощь её была пассивной, почти мистической. Однажды, когда зелье начало издавать тревожный, шипящий звук и источать запах, напоминающий горелую шерсть и тухлые яйца, Милия, не глядя, произнесла:
— Если в следующие десять секунд не добавите щепотку толчёного лунного камня и не начнёте помешивать строго по часовой стрелке, считая до семи, этот тигель превратится в очень маленький, но весьма впечатляющий кратер.
Близнецы, выругавшись, судорожно выполнили инструкцию. Шипение прекратилось, цвет зелья стабилизировался, запах сменился на терпимо-травяной. Они переглянулись, поражённые. Милия же просто перелистнула страницу.

И вот однажды вечером, после очередной такой «дежурной» сессии, Милия отправилась на ночной обход. Замок ночью был иным существом — тихим, полным длинных теней и скрипа древних камней. Воздух был прохладен и пах воском, старыми книгами и пылью. Она шла по коридору третьего этаха, её шаги были бесшумными, отточенными привычкой анимага. И она почувствовала его раньше, чем увидела или услышала — тяжёлое, чуждое присутствие, вкрапление паранойи и стали в спокойную ткань ночи. Она остановилась, не оборачиваясь.
— Профессор Грюм, — сказала она ровным, лишённым всякой интонации голосом, — вы собираетесь идти за мной до конца моего дежурства, или у вас есть что сказать?

Из глубокой тени ниши с бюстом какого-то забытого волшебника раздался сухой, короткий смешок. Затем послышался знакомый, мерный стук деревянной ноги по каменному полу.
— Поражаюсь, — проскрипел голос Грюма, — твоему слуху. И твоей... отваге. Так разговаривать с мракоборцем, который мог бы двадцать раз прикончить тебя, пока ты произносишь эту фразу.
Он вышел на свет факела. Его изуродованное лицо было скрыто в полумраке, но магический глаз вращался с бешеной скоростью, осматривая каждый сантиметр коридора, каждую трещину в штукатурке.
Милия медленно, почти небрежно повернулась к нему.
— У вас есть ко мне дело, профессор? Или вы просто хотите в очередной раз тыкнуть меня носом в призраков моего прошлого? — её голос звучал холодно и устало. — Если второе, вынуждена отказать — моё дежурство ещё не закончено, и я ценю своё время.
— Хм, — прошипел Грюм, делая шаг вперёд. — Правду о тебе говорят. Язвительная. Строгая. Лучшая ученица. Сильная духом... и знающая толк не только в светлых заклятьях. Очень... осведомлённая о тёмных. Я могу продолжать.
С каждым словом он приближался, его обычный глаз прищурился, а магический остановился на её лице, будто пытаясь прочесть под кожей.
— Звучит так, будто вы собираете на меня досье, профессор, — тихо сказала Милия, не отступая ни на шаг.
— Нет-нет, не думай так, — он покачал головой, и в его голосе прозвучала фальшивая, маслянистая задушевность. — Я просто... присматриваюсь. Ищу для нашего общего юного друга, Поттера, надёжных союзников. Ты не глупая девочка, ты должна понимать...
— Я уже это слышала, — резко перебила его Милия, и в её голубые глазах вспыхнул ледяной огонь. — И мой ответ остаётся прежним. — Она сделала шаг навстречу, сократив дистанцию до опасной, смотря прямо в его здоровый глаз. — Гарри Поттер — не ребёнок. Он способен сам выбирать себе союзников. Моя роль — роль друга, не более. Надеюсь, этот ответ вас устраивает. А теперь, если позволите, у меня дежурство.

Она развернулась, чтобы уйти. Но в следующий миг его рука, сильная и цепкая, как стальной капкан, впилась ей в плечо и грубо развернула её обратно.
— Блэк! — его голос прозвучал тише, но в нём была такая концентрация ярости и нетерпения, что по спине Милии пробежал холодок. — Не думай, что твоя фамилия и твой высокомерный ум дают тебе право стоять в стороне! Хочешь ты того или нет, но ты будешь рядом с ним. Будешь помогать. Потому что ты можешь. И потому что это нужно.
Он говорил сквозь стиснутые зубы, его дыхание било ей в лицо. И это было не дыхание человека. Оно пахло не алкоголем, не едой — оно пахло чем-то металлическим, горьким и... знакомым. Слишком знакомым. Как запах зелья, как запах древней, искажённой магии. Она не могла опознать его сразу, но её волчья натура, её инстинкты забили тревогу.
Она посмотрела на руку, сжимающую её мантию, затем медленно подняла глаза на его лицо. В её взгляде не было страха. Было лишь леденящее презрение и абсолютная уверенность.
— Посмотрим, — тихо, но чётко сказала она. Затем быстрым, резким движением, которому её научили не на уроках, а в схватках с реальной опасностью, она вывернула руку, высвободившись из захвата. — Доброй ночи, профессор.
И она ушла, не оглядываясь, её шаги по-прежнему были бесшумными, но теперь в них чувствовалась сдерживаемая ярость. Грюм не стал её преследовать. Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки, его магический глаз бешено вращался. «Слишком умна. Слишком уверена. Слишком... похожа на них. Но она понадобится. Она понадобится, даже если ей придётся сломаться».

---

Утро после той встречи встретило Милию струями холодного осеннего дождя, бившими в окно её спальни. Она провела почти бессонную ночь, анализируя каждое слово Грюма, этот странный запах, эту навязчивую, почти маниакальную заботу о Гарри. Одевшись, она спустилась в Большой зал.

Зал бурлил. Это был последний день, последние часы для броска имён в Кубок. Атмосфера напоминала ипподром перед забегом. Воздух был густ от возбуждения, запаха влажной шерсти мантий и свежей выпечки. К Кубку, окружённому своим синим нимбом пламени, выстроилась небольшая очередь. Милия, пропустив завтрак за гриффиндорским столом, направилась прямиком к столу Слизерина. Несколько пар удивлённых глаз последовали за ней, но она проигнорировала их.

— Доброе утро, леди Блэк, — сладко пропела Пэнси Паркинсон, заметив её. Она отломила кусочек от круассана и протянула его Милии на изящной салфетке. — Выглядишь... задумчиво. Дождь настроение испортил?
— Доброе, — кивнула Милия, принимая угощение. — Тео. — Она махнула рукой в сторону Теодора Нотта, который, уткнувшись в книгу, лишь в ответ поднял палец, не отрывая глаз от текста.
Пэнси тут же принялась делиться последними сплетнями, жестикулируя изящно, как дирижёр.
— Слушай, одна пикантная деталь, — она понизила голос, наклоняясь к Милии. — Один из этих дурмстрангских дуболомов — Эйрик Волков, кажется — осведомлялся о тебе. Вчера вечером, в библиотеке. Довольно настойчиво.
— Обо мне? — Милия откусила кусочек круассана, её брови чуть поползли вверх. Она не выглядела заинтересованной, скорее озадаченной.
— М-м-м, — подтвердила Пэнси, разглядывая свой безупречный маникюр. — Вроде ничего так, статен. Расспрашивал, чем увлекаешься, сильная ли ты в дуэлях... Очень мило.
— Не интересно, — холодно отрезала Милия, отпивая глоток чая.
— Да брось, — Пэнси фыркнула. — Не обязательно сразу в постель. Он, говорят, интересный собеседник. Когда говорит, разумеется.
В разговор вклинился Нотт, не поднимая головы от книги:
— И как ты, собственно, определила, что он «интересный», если он, по твоим же словам, общался односложными предложениями? Какая тонкая лингвистическая экспертиза.
— Интуиция, дорогой, — язвительно парировала Пэнси, бросая на него взгляд. — Слышал о таком понятии? Или в твоём мире всё исчерпывается пыльными фолиантами?
— В моём мире, — отозвался Тео, наконец отрываясь от книги, — «интуиция» часто оказывается последним прибежищем некомпетентности.
Между ними завязалась привычная, острая словесная дуэль. Милия наблюдала за ними с лёгкой усмешкой, но её внимание было рассеяно. Она заметила, как Виктор Крам, угрюмый и сосредоточенный, бросил в пламя свой клочок пергамента. Его взгляд на секунду задержался на столе Гриффиндора, на Гермионе. Та, почувствовав его взгляд, покраснела и смущённо убрала прядь волос за ухо. Потом был Седрик Диггори — красивый, улыбчивый, окружённый толпой друзей. Он обнял Чжо Чанг, свою наречённую, которая, заметив взгляд Милии, тут же нахмурилась и отвела глаза. Милия лишь мысленно пожала плечами.

И вот настал их черёд. Как два ярких фейерверка, ворвавшись в зал, появились Фред и Джордж. Они шли, высоко подняв головы, держа в руках по пузырьку с густой, мерцающей жидкостью.
— Дамы и господа! — провозгласил Джордж.
— Представители почтеннейшего жюри! — подхватил Фред.
— Мы, Фред и Джордж Уизли... — начал один.
— ...с гордостью представляем вам наше последнее творение! — закончил другой.
— Зелье Старения «Уизли Ультра»! Одного глотка достаточно, чтобы обмануть тысячелетнюю магию!

Зал взорвался смехом, аплодисментами, одобрительными криками. Братья пожимали протянутые руки, раскланивались. Милия, наблюдая за этим, лишь покачала головой, и на её губах появилась та самая, усталая, но тёплая усмешка.
— Твои... щенки всё-таки решились на это? — с лёгким оттенком брезгливости в голосе спросила Пэнси.
— Ты же вроде объясняла им всю безнадёжность предприятия, — заметил Тео, наконец полностью отвлёкшись от книги и наблюдая за происходящим с аналитическим интересом. — На завтраке. Я помню наш разговор.
— Объясняла, — пожала плечами Милия, откидываясь на спинку скамьи и скрещивая руки на груди. — А что толку? Пусть попробуют. Пусть обожгутся. Это лучший способ остудить пыл. Шоу, как говорится, начинается.

У гриффиндорского стола Гермиона смотрела на братьев с явным неодобрением.
— У вас ничего не выйдет, — сказала она, откладывая учебник. — Эта возрастная черта — не просто линия на полу. Это сложное...
— О, спасибо, Грейнджер, мы и не догадывались! — с пафосом перебил её Джордж, опускаясь на скамью с одной стороны от неё.
— Да, мы просто решили, что древние маги были круглыми идиотами, — добавил Фред, садясь с другой. Он указал пальцем через зал. — Вон та прекрасная леди, — он помахал рукой Милии, которая в ответ лишь кивнула, — уже давно разобрала всю эту защиту по винтикам. Но мы всё равно хотим попробовать. Из принципа.
Гермиона обернулась, её взгляд встретился со взглядом Милии. В её карих глазах мелькнуло нечто сложное: удивление, лёгкая досада «она и это знала?», и тень уважения.

И вот настал кульминационный момент. Братья встали на скамью, высоко подняли пузырьки.
— За молодость! — крикнул Фред.
— За безумие! — отозвался Джордж.
Они выпили зелье залпом, скривились от вкуса и синхронно спрыгнули со скамьи. Сделали разбег. И... перепрыгнули через мерцающую линию на полу.
На секунду воцарилась абсолютная тишина. Они стояли по ту сторону. У них получилось.
Зал взревел. Крики восторга, изумления. Братья, сияя, давали друг другу пятюни, пожимали руки.
— Может, у них и правда получилось? — с сомнением прошептала Пэнси, даже привстав со скамьи.
Милия не изменила позы. Её усмешка стала чуть шире.
— Дай им... три секунды, — тихо сказала она.

Братья, ликуя, достали из карманов заранее приготовленные записки со своими именами и бросили их в синее пламя. Пламя Кубка встрепенулось, закрутилось, как разозлённый зверь. Оно не просто выбросило обратки. Оно выплюнуло их. Снопы синих искр ударили в близнецов, обвивая их с головы до ног. На глазах у изумлённой публики их рыжие вихры поседели, затем побелели. Гладкая кожа покрылась сетью глубоких морщин. Спины сгорбились. Из дюжих, энергичных юношей они за мгновение превратились в двух дряхлых, трясущихся стариков с длинными седыми бородами.

В зале на секунду воцарилась гробовая тишина, а затем её разорвал взрыв хохота. Даже самые строгие профессора не смогли сдержать улыбок.
— Я... я говорил, что нужно добавить ещё каплю драконьей крови! — писклявым, старческим голосом взвизгнул один старик.
— Нет, это ты сказал про паучий глаз! — заскрипел другой.
Между ними завязалась комичная, неуклюжая потасовка, в которой они больше хлопали друг друга трясущимися руками, чем наносили удары.

Милия встала. Её движение было плавным и полным спокойной уверенности. Она повернулась к Пэнси и Тео.
— Что ж, пойду разнимать своих «щенков», — сказала она, и в её голосе звучала смесь нежности и лёгкого раздражения. — Прежде чем они сломают себе что-нибудь в этих телах.
Пэнси фыркнула:
— Удачи. Они выглядят... колоритно.
Милия достала из складок мантии свою палочку и направилась к центру зала. Толпа, захлёбываясь от смеха, расступилась перед ней. Она подошла к двум дерущимся старцам, которые теперь больше походили на рассерженных гномов.
— Левикорпус! — чётко произнесла она, взмахивая палочкой.
Два старческих тела взмыли в воздух и мягко отлетели в разные стороны, прекращая потасовку. Милия опустила палочку.
— А теперь, джентльмены, — сказала она сухим тоном, — за мной. Будем возвращать вам хотя бы подобие приличного вида.
Братья, потирая ушибленные места, которые теперь болели втройне, уставились на неё. Фред попытался скривить своё сморщенное лицо в обиженную гримасу.
— А что... а что я тебе в таком виде не нравлюсь? — проскрипел он, и в его старческом голосе пробивалась знакомая, игривая нота.
— Люблю чуть... моложе, Фредди, — ответила Милия, и в её глазах на мгновение сверкнула та самая, живая искорка, которую он так ценил. — И поживее. Идём.
Она развернулась и, не оглядываясь, зашагала к выходу из Большого зала, её каблуки отстукивали чёткий, быстрый ритм по каменному полу. Братья, ковыляя и ворча, поплелись за ней, как две послушные, хотя и очень недовольные тени.

За всей этой яркой, шумной сценой из тёмного угла у дверей наблюдал один человек. Эйрик Волков. Его холодные, серые глаза не следили за комичным провалом близнецов. Они были прикованы к Милии Блэк. К точности её движений. К уверенному взмаху палочки. К тому, как она держала себя — с холодным достоинством, не смеясь над провалом друзей, но и не потакая их глупости. Он наблюдал за её походкой, за линией плеч, за выражением лица в тот миг, когда она произносила заклинание. В его взгляде не было простого любопытства или увлечённости. Это был взгляд оценщика. Охотника, присматривающегося к сильному, необычному зверю. Он видел не просто красивую девушку или старосту. Он видел силу. И его это интересовало.

---

Вечер четверга выдался душным и тревожным, словно само небо затянуло тяжёлыми, невысказанными предчувствиями. Большой зал был переполнен до отказа, гудел, как разворошённый улей. Студенты толпились на скамьях, стояли вдоль стен, забирались на столы — все жаждали зрелища. Воздух был густ от запаха воска, влажной шерсти мантий и всеобщего возбуждения.

Милия не сидела за гриффиндорским столом. Она стояла у преподавательского возвышения, рядом с профессором Макгонагалл, опираясь на тёмное дерево для поддержки. Боль в боку ныла тупым, привычным напоминанием.
— Дорогая моя, — тихо говорила Минерва, её строгий профиль был смягчён искренней заботой. Одной рукой она методично, почти матерински гладила Милию по спине поверх мантии. — Как ты? Совсем не выпадает минуты, чтобы поговорить по-человечески.
— Всё в порядке, профессор, — мягко ответила Милия, но её взгляд беспокойно скользил по залу. — Бок иногда напоминает о себе. В остальном... держусь.
Её внимание привлекла суматоха у гриффиндорского стола: группа первокурсников, опьянённых всеобщей лихорадкой, устроила шумную возню. Гермиона, сидевшая рядом, пыталась их утихомирить, но её голос тонул в общем гаме.
— Пойдёшь наводить порядок? — с лёгкой, горделивой усмешкой спросила Макгонагалл, следуя за её взглядом.
— Думаю, можно обойтись и без марш-броска, — ответила Милия, и в её голосе прозвучала усталая уверенность. Она негромко, почти небрежно вытащила палочку и сделала едва заметный взмах в сторону нарушителей спокойствия. Невидимая сила мягко, но недвусмысленно растащила малышей в разные стороны, усадив каждого на своё место.
Те, ошарашенные, оглянулись — и встретили двойной удар: ледяной, оценивающий взгляд декана и спокойный, но предостерегающий жест их старосты, которая медленно поворачивала палочку в пальцах, будто напоминая о её наличии. Шум мгновенно утих.

Минерва снова повернулась к Милии, и её выражение снова смягчилось.
— Дитя моё, — прошептала она так, чтобы слышала только она. — Я вижу, тебя что-то гложет. Говори. Что случилось?
Милия замялась, её пальцы сжали край мантии. Сказать Макгонагалл — почти всё равно что признаться самой себе.
— Меня преследует то, что случилось на чемпионате, — начала она с трудом. — Не только боль... а то, как я отреагировала. Что я почувствовала. И этот Кубок... он не просто артефакт, профессор. Он...
Но её слова утонули в внезапно воцарившейся тишине. Альбус Дамблдор вышел в центр зала, его серебристые волосы и борода казались ещё ярче в мерцающем свете.
— Настал момент, которого мы все с таким нетерпением ждали! — его голос, могучий и бархатный, заполнил каждую щель в зале. — Избрание чемпионов!

— Прости, дорогая, — быстро прошептала Минерва, сжимая её плечо в коротком, обнадёживающем объятии. — Обсудим чуть позже. Обязательно.
Милия кивнула, но её губы сжались в тонкую линию. Дамблдор приблизился к Кубку Огня, и по его знаку все факелы и свечи притушились, погрузив зал в полумрак. Синее пламя Кубка стало единственным ярким пятном, гипнотическим и холодным.

И Милия почувствовала это. Тревога, до этого дремавшая на периферии сознания, вдруг поднялась волной. Это было физическое ощущение — лёгкая дрожь в кончиках пальцев, учащённый стук сердца, сжимающиеся лёгкие. Её волчья природа, её инстинкты кричали об опасности, исходящей от этого безмолвного, пожирающего огня.

Дамблдор протянул руку. Пламя взметнулось, выплюнув первый обгоревший клочок пергамента.
— Чемпион от Школы Дурмстранг, — провозгласил он, — Виктор Крам!
Взрыв аплодисментов прокатился по залу, особенно громко — со стола Гриффиндора, где Рон кричал, захлёбываясь от восторга. Крам, суровый и невозмутимый, поднялся, коротко кивнул, пожал руку Дамблдору и Каркарову и скрылся в боковой двери, ведущей в соседнюю комнату.

Пламя снова взметнулось.
— Чемпион от Академии Шармбатон, — объявил Дамблдор, — Флёр Делакур!
Француженка поднялась с изяществом лебедя, её серебристо-белые волосы перелились в свете огня. Она прошла мимо преподавательского стола, и её взгляд на секунду встретился с взглядом Милии. Та, неожиданно для себя, тихо сказала:
— Félicitations. (Поздравляю).
Флёр улыбнулась ей — не кокетливой, а искренней, благодарной улыбкой — и скрылась вслед за Крамом.

Напряжение достигло пика. Милия не заметила, как её тело начало дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью. Минерва, стоявшая рядом, почувствовала это и обхватила её за плечи, пытаясь успокоить.
— Милия? Дыши, всё хорошо.
— Профессор... — голос Милии был прерывистым шёпотом, её глаза были прикованы к Кубку с животным ужасом. — Это... это ещё не всё.

Третий сноп пламени. Третий листок.
— Чемпион от Школы Хогвартс, — голос Дамблдора звучал торжественно, — Седрик Диггори!
Зал оглушительно взревел. Седрик, сияя, обнимал друзей, пожимал руки, получил быстрый поцелуй от Чжо Чанг и, сияя, направился к двери. Казалось, всё кончено.

— Вот мы и узнали имена трёх участников Турнира Трёх Волшебников! — радостно воскликнул Дамблдор.

Но пламя Кубка не погасло. Оно заколебалось, будто в судороге, и издало низкое, угрожающее урчание. Профессор Снейп, сидевший за преподавательским столом, резко поднял голову. Его чёрные глаза метнулись к Милии, к её бледному, искажённому предчувствием лицу. Он услышал её тихие слова. И он увидел, как у неё подкосились ноги. Минерва едва удержала её.
— Что с тобой?! — вырвалось у Снейпа, но его вопрос потонул в новом, оглушительном грохоте.

Из Кубка, с силой, вырвался четвёртый, ярко-алый сноп огня. Он выплюнул ещё один, тлеющий листок прямо в руку ошеломлённого Дамблдора.
Директор развернул его. Сначала его лицо выразило лишь недоумение. Затем глаза расширились. Он прочёл имя сначала про себя, шевеля губами, затем громко, на весь зал, в котором воцарилась гробовая, давящая тишина:
— Гарри Поттер...
Он сделал паузу, будто надеясь, что буквы изменятся.
— Гарри Поттер.

Взрыв. Но не аплодисментов. Взрыв тысячи голосов — возмущённых, испуганных, негодующих. Все головы повернулись к гриффиндорскому столу. Гарри сидел, окаменев, с лицом, абсолютно лишённым крови. Он выглядел так, будто его только что ударили в живот. Его взгляд, полный немого ужаса и вопроса, метнулся через весь зал и нашёл Милию. «Это не я», — словно кричали его зелёные глаза.
Рон смотрел на него не с восхищением, а с гримасой злобы и предательства.
— Иди, Гарри, — прошептала Гермиона, подталкивая его. — Иди!
Гарри поднялся, шатаясь, как лунатик. Его путь к передней части зала казался бесконечным. Проходя мимо преподавательского стола, он снова встретился взглядом с Милией и Макгонагалл.
— Я... я не... — начал он, его голос сорвался.
— Всё в порядке, мистер Поттер, — сказала Минерва, и её голос дрожал, но она положила руку ему на плечо. — Иди.
— Милия, ты же знаешь... — он смотрел на девушку с немой мольбой, ища в её глазах хоть крупицу веры.
Она смотрела на него. В её взгляде не было осуждения. Было понимание. И тот же леденящий ужас. Она видела не героя, поймавшего удачу, а мальчика, попавшего в жернова чужой игры.

Когда Гарри, наконец, скрылся за дверью, Дамблдор резко развернулся. Его голубые глаза, обычно такие добрые, теперь пылали холодным гневом. Он увидел Милию и стремительно направился к ней, его мантия развевалась.
— Мисс Блэк! — его голос прозвучал, как удар хлыста, перекрывая гул. — Вы идёте со мной. Немедленно.
Он схватил её за предплечье — не как директор ученицу, а как мракоборец — подозреваемую. Его хватка была железной. Милия попыталась вырваться, но он уже поволок её за собой, прочь из зала, к комнате, где собрались чемпионы. Минерва, с лицом, высеченным из гранита, бросилась следом.

В небольшой, пышно убранной комнате царил хаос. Флёр и Седрик стояли в стороне, сбитые с толку. Крам хмурился. Гарри выглядел так, будто его вот-вот вырвет.
Когда дверь распахнулась и Дамблдор буквально втолкнул в комнату Милию, все взгляды устремились на неё. Она едва удержала равновесие, её каблуки поскользнулись на полированном паркете. Сильная рука вдруг поддержала её под локоть.
— Осторожно, — пробасил Виктор Крам, его тёмные глаза смотрели на неё с неожиданным участием.
— Спасибо, — пробормотала она, отстраняясь, и тут же оказалась за спиной Минервы, которая встала между ней и директором, как живой щит.
— Альбус! — её голос дрожал от ярости. — Что это значит?!
Все говорили разом: Каркаров кричал о заговоре, Максим требовала объяснений, Крауч пытался что-то урезонить. Гвалт резал слух Милии, обостряя и без того взвинченные нервы. Она прижала ладони к ушам, её лицо исказила гримаса боли.
Дамблдор, игнорируя всех, подошёл к Гарри и схватил его за плечи.
— Ты бросил своё имя в Кубок? — его голос был тихим, но от этого ещё более страшным. — Она тебе помогла? — Он резко указал пальцем на Милию.
— Нет, сэр! Клянусь! Я ничего не делал! И Милия тут ни при чём! — голос Гарри сорвался на визг.
— Разумеется, они врут! — протрубила мадам Максим. — Мальчишка и эта девчонка сговорились!
Милия, всё ещё прижатая к защитной спине Минервы, почувствовала, как к ним подходит ещё одна тёмная фигура — Северус Снейп. Он встал рядом, создав невольный триумвират защиты.
Внимание снова переключилось на неё.
— Мисс Блэк! — Барти Крауч загородил ей путь, его лицо было искажено подозрением. Дамблдор подошёл вплотную.
— Только ты, — прошипел директор, и в его глазах не было привычной доброты, только холодная ярость и разочарование, — могла разгадать, как обойти возрастную линию. Это ты бросила его имя? Признавайся!
Милия оторвала взгляд от пола и посмотрела ему прямо в лицо. В её голубых глазах вспыхнул ответный огонь — не вины, а гнева.
— Что? — её голос, обычно такой ровный, прозвучал резко и громко. — Нет! Я не идиотка, чтобы посылать его на верную смерть в эту мясорубку! Вы с ума сошли?
— Ты лжёшь нам! — закричал Каркаров, тыча в неё пальцем.
— Я не лгу! — крикнула она ему в ответ, не отступая ни на шаг. Её вся фигура излучала такую ярость и правоту, что Каркаров на мгновение отступил.
— Она не могла этого сделать, — твёрдо, ледяным тоном сказала Минерва, не сдвигаясь с места. — Она неспособна на подобное предательство и безумие.
— Вообще-то, — раздался новый, хриплый голос, — Кубок обладает исключительными магическими свойствами. Он — высший арбитр. — Все обернулись к Аластору Грюму, прислонившемуся к косяку двери. Его магический глаз бешено вращался. — Девчонка, хоть и чертовски умна, — он бросил на Милию взгляд, полный странного одобрения, — не обладает силой, чтобы обмануть его волю. Если Кубок выплюнул имя Поттера, значит, он считает его достойным. Или кто-то очень могущественный сумел его обмануть. Но не она.
Его слова, произнесённые с авторитетом мракоборца, на мгновение остудили пыл обвинителей. Пока все снова принялись спорить о судьбе Гарри, в стороне образовался островок относительного спокойствия: Милия, Снейп и Макгонагалл.
— Как ты узнала? — тихо, без предисловий спросил Снейп, его чёрные глаза буравили её. — Что будет четвёртое имя?
Милия, всё ещё дрожа, выдохнула.
— Я чувствовала... вибрацию. В пламени. Моё... чутьё. Оно подсказало. — Она не стала говорить «волчье», но Снейп, кажется, понял. Он кивнул, его взгляд стал аналитическим.
— Нам нужно выяснить, что с тобой и почему такая реакция, — сказала Минерва, гладя её по волосам. — И что...
— С этого момента, — громко, перекрывая все разговоры, объявил Барти Крауч, — Гарри Поттер является полноправным участником Турнира Трёх Волшебников. Он связан магическим контрактом. Отступать нельзя.
— Нет, — прошептала Милия, и это было не возражение, а констатация ужаса. Её взгляд снова нашёл Гарри. Он стоял посреди комнаты, маленький и потерянный, окружённый взрослыми, решавшими его судьбу.

Дамблдор, наконец вырвавшись из круга спорящих, резким жестом подозвал к себе Макгонагалл, Снейпа и Милию.
— Со мной. Все трое. В кабинет. Сейчас же, — его голос не допускал возражений. И, не глядя на остальных, он развернулся и вышел, очевидно, ожидая, что они последуют за ним. Путь наверх, в директорский кабинет, предстоял долгий, и каждый шаг по холодным камням отдавался в сердце Милии тяжёлым, зловещим эхом. Игра началась. И первая жертва была уже принесена.

---

Путь в кабинет директора был молчаливым и тяжёлым. За их небольшой группой — Дамблдором, Макгонагалл, Снейпом и Милией — на почтительном, но настойчивом расстоянии увязался Аластор Грюм. Стук его деревянной ноги по каменным ступеням отдавался в тишине коридоров зловещим метрономом, будто отсчитывая секунды до неприятного разбирательства.

Сам кабинет встретил их привычным хаосом: тихим гудением серебряных приборов, сладковатым запахом старого дерева, лимона и чего-то неуловимого, волшебного. Портреты бывших директоров притворно дремали, но Милия чувствовала на себе их пристальные, скрытые взгляды. Дамблдор, не теряя времени, направился прямо к массивному дубовому шкафу, где в хрустальных флаконах мерцало содержимое Омута Памяти.

Милия остановилась посреди комнаты, не решаясь ни сесть, ни подойти ближе. Она стояла, выпрямив спину, но её взгляд был пустым, устремлённым в одну точку на ковре, где причудливо переплетались золотые нити. Она пыталась заглушить внутреннюю дрожь, нараставшую с момента появления четвёртого имени.
Профессор Макгонагалл, напротив, была подобно натянутой струне. Её пальцы нервно перебирали складки строгой зелёной мантии, а взгляд метался от Дамблдора к Милии и обратно.
Северус Снейп занял позицию в тени, у книжных полок. Его чёрные, непроницаемые глаза неотрывно следили за Милией, будто читая по малейшему движению её мускулов скрытый текст её состояния.
Грюм, не церемонясь, опустился в свободное кресло, грузно опершись на свою трость. Его магический глаз медленно вращался, осматривая каждый уголок кабинета, но слишком часто возвращаясь к фигуре девушки.

— Что, чёрт возьми, происходит, Альбус? — не выдержала наконец Минерва, и её голос, обычно такой сдержанный, прозвучал резко и громко в тишине кабинета.
— Именно это нам и предстоит выяснить, — спокойно ответил Дамблдор, поворачиваясь к ним. Его взгляд, мудрый и усталый, скользнул по всем присутствующим и остановился на Милии. — Начнём с фактов, которые, как мне кажется, лежат на поверхности. Мисс Блэк.

Милия медленно подняла голову и встретилась с ним взглядом. В её голубых глазах не было ни страха, ни подобострастия. Была усталая ясность и... вызов. Чистый, немой вызов.
— Как вы догадались, что возрастную линию можно обойти? — спросил Дамблдор. Его тон был нейтральным, но в нём висела тяжёлая гиря подозрения.
— Я включила логику, профессор, — ответила Милия чётко, без колебаний. Её голос звучал ровно, почти механически. — Но знание и действие — разные вещи. Я не настолько глупа, чтобы использовать такое знание, подставляя под удар себя или, что ещё хуже, кого-то другого. Это не игра.
— Но почему тогда вы не бросили своё имя? — наклонил голову Дамблдор, и в его голосе зазвучали мягкие, почти отеческие нотки. Манипулятивные нотки. — Если знали способ... разве слава Турнира не прельщала?
Милия не дрогнула. Она даже расслабила плечи, демонстрируя полное отсутствие напряжения.
— Если вы таким способом пытаетесь вытянуть из меня «правду», сэр, то скажу прямо: я не бросала ничье имя. И своё бы не бросила. Я не испытываю ни малейшего желания погибнуть на этих ваших «испытаниях». — Она сделала паузу, давая словам осесть. — А даже если бы кто-то и попытался реализовать то, о чём я догадалась... у него бы не хватило ни мозгов, чтобы довести дело до конца, ни, что важнее, уверенности в своих действиях. Такая попытка требует не амбиций, профессор. Она требует хладнокровия палача. У меня его нет.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием в камине.
— А вы уверены в себе, мисс Блэк? — раздался низкий, шелковистый голос Снейпа. Он приподнял бровь, и на его тонких губах играла лёгкая, почти невидимая усмешка.
Милия перевела на него свой взгляд.
— Говорите прямо, профессор. Что вы имеете в виду?
— То, что уверенность — штука коварная, — парировал Снейп. — Иногда она граничит со слепотой.
Грюм, сидевший в кресле, не сводил с Милии глаз. Он смотрел на неё не как на ученицу, а как на равную — на опасную, непредсказуемую силу, хранящую в себе больше тайн, чем можно было предположить с первого взгляда.
— Что ж, — вздохнул Дамблдор, отходя от Омута Памяти. — Допустим, мы верим вам на слово относительно Кубка. Это приводит нас ко второму, более тревожному вопросу. Ваша реакция на Тёмную Метку, мисс Блэк. И... ваши инстинкты, которые подсказали вам, что имя Поттера будет вырвано пламенем.

Грюм заерзал в кресле, его здоровый глаз сузился. Это было то, что интересовало его по-настоящему.
Минерва сделала шаг вперёд, как бы желая защитить Милию физически.
— Да, — тихо, но твёрдо сказала Милия. — Меня это интересует куда больше. Что со мной происходит?
Дамблдор обменялся долгим взглядом со Снейпом, затем с Макгонагалл. Казалось, между ними прошёл безмолвный диалог.
— Что ж, — произнёс директор, и его голос приобрёл торжественную, почти печальную интонацию. — Пришло время открыть вам одну истину, Милия... Милия-Андромеда Блэк.
Девочка слегка вздрогнула. «Андромеда». Второе имя. Она никогда его не знала. Оно прозвучало как эхо из другого мира, мира её предков, к которому она так и не принадлежала.
— Вы помните, конечно, инцидент на четвёртом курсе, — начал Снейп, его голос был сухим и безэмоциональным, как отчёт. — Беллатриса Лейстрейндж. Её проклятие.
— О, такое не забудешь, — с горькой, наигранной лёгкостью ответила Милия, стараясь скрыть, как сжалось её сердце.
— Отбросьте пафос, мисс, — резко, со скрежетом в голосе, оборвал её Грюм. — Здесь не время для бравады.
Милия повернула к нему голову.
— А ему здесь обязательно присутствовать? — холодно спросила она, кивнув в сторону мракоборца.
Минерва тоже обернулась к Грюму, и её взгляд стал ледяным. Она видела, с каким хищным, почти голодным интересом он наблюдает за её ученицей.
— Я доверяю Аластору, — мягко, но не допуская возражений, сказал Дамблдор. — В данном вопросе его опыт... бесценен.
— Ваше право, — пожала плечами Милия, но в её тоне ясно читалось: «Ваша ошибка».

— Продолжим, — вернул разговор в нужное русло Снейп. — Когда вас... извлекали из-под влияния того проклятия, не все последствия удалось нейтрализовать. Некоторые отголоски тьмы остались. Они были загнаны глубоко, но не уничтожены. Их пробуждение было вопросом времени. И Тёмная Метка на чемпионате... стала тем спусковым крючком.
Милия слушала, и её лицо было бесстрастной маской.
— Понятно. Значит, я снова могу потерять контроль? — спросила она с пугающим, отстранённым спокойствием.
— Не совсем, — вмешался Дамблдор. — Проявления будут иными. Более... тонкими. И дело не только в проклятии Беллатрисы, дитя моё. — Он помолчал, выбирая слова. — Ты, Милия, происходишь из двух древнейших и могущественных родов магической Британии. И Блэки, и Нотты в своё время служили Тёмному Лорду. На их руках были его знаки. Эта... связь, эта память крови... она отзывается в тебе. Особенно когда в небе является символ, с которым эта кровь когда-то была согласна.
— Но я не хочу с ними быть! — вырвалось у Милии, и в её голосе впервые прозвучала настоящая, живая боль. Она жестикулировала, как бы отталкивая невидимую тяжесть. — Я не выбирала эту кровь!
— Тебе и не нужно с ними быть, — твёрдо сказала Минерва, положив ей руку на плечо. Её прикосновение было тёплым и твёрдым, как скала.
— Оно у тебя уже в крови, — раздался грубый, хриплый голос Грюма.
Милия резко повернулась к нему, её глаза вспыхнули.
— Что вы сказали? — прошептала она. Эти слова. Эти самые слова. «От судьбы не убежишь. Это в крови».
Грюм фыркнул, сделав вид, что поправляется.
— Я сказал — это сидит у тебя в голове. Призраки. Мы все с ними боремся.
Но для Милии это было не объяснение, а подтверждение. Слова из леса и слова в кабинете сливались воедино, набатом стуча в висках. Она прижала пальцы к вискам.
— С вами всё в порядке? — спросил Снейп, и в его голосе не было привычной язвительности. Он видел, как её сознание работает, как шестерёнки сложного механизма, пытаясь сложить пазл.
— Всё... нормально, — выдохнула она, опуская руки. — И как мне с этим... жить? Бороться?
— Подавлять, — сказал Снейп. — И, судя по всему, у вас это получается на удивление хорошо, хотя вы можете этого и не осознавать. Ваш разум выработал защитные механизмы. Вспомните: негативные эмоции, тёмные воспоминания — они вам не на пользу, они ослабляют. А вот светлые моменты, позитив, то, что вы по-настоящему цените... это ваша опора. Ваш якорь.
Дамблдор кивнул, и в его глазах вновь появилась привычная доброта.
— Держитесь за это, Милия. За друзей. За любовь. За то, что вы выбрали сами. Это сильнее любого наследия.

Обсуждение плавно перетекло к Гарри. Минерва горячо возмущалась несправедливостью, Снейп холодно настаивал на необходимости наблюдения и высказал подозрение, что не всё так просто. Его взгляд, полный недоверия, скользнул по Грюму.
— Что ж, тогда, Аластор, — решил Дамблдор, — присматривайте за мистером Поттером. Ваш опыт может быть ему полезен.
Грюм чуть подался вперёд, и Милия почувствовала короткую, острую вспышку его удовлетворения. Он этого ждал.
— Директор, — неожиданно сказал Снейп. — Позвольте предложить в помощь... мисс Блэк.
— Да! — тут же, почти выкрикнула Макгонагалл, подталкивая Милию вперёд. — Милия — лучшая! Они близки, он ей доверяет, а её инстинкты... они уже раз проявились.
Дамблдор задумался, его пальцы постукивали по столу.
— Если вы настаиваете... — протянул он.
— Настаиваем, — в унисон ответили оба профессора, и впервые за вечер между ними промелькнуло что-то вроде согласия.
— Хорошо. Я даю добро. Милия, вы будете помогать Аластеру следить за ситуацией. Ваша проницательность и... обострённое чутьё могут уловить опасность там, где другие её не заметят. А ваш опыт, Аластер, поможет Гарри выжить. На этом пока всё.

---

Выйдя из кабинета, Милия почувствовала, как с неё свалилась тонна камней, чтобы тут же лечь другую, ещё более тяжёлую. Она шла по коридорам, и замок, обычно дышащий тишиной и покоем, теперь оглушал её. Она слышала не просто скрип ступеней и шёпот портретов — она слышала дыхание Хогвартса, гул тысяч прожитых жизней, эхо старых заклинаний. Это давило на виски, усиливало ноющую боль в боку. Ещё одна обязанность. Ещё один груз на её искалеченные, усталые плечи. «Присматривай за Гарри. Борись с тьмой в крови. Не сломайся».

Гриффиндорская гостиная встретила её не уютным теплом, а напряжённой, гнетущей тишиной, висящей между двумя фигурами у камина. Гарри, бледный и постаревший за несколько часов, стоял, ссутулившись, будто ждал удара. Рон же, напротив, был красен от несправедливого, удушающего гнева. Его руки были сжаты в кулаки, а в глазах пылала обида, принявшая форму ярости.
— ...и даже слова не сказал! Лучший друг! — шипел Рон, его голос срывался на визг. — А сам, пока все глазели на этих клоунов-близнецов, сунул имя!
— Рон, я же клянусь, это не я! — Гарри говорил тихо, но в его голосе звучало отчаяние. — Ты же меня знаешь!
— Знаю?! — Рон фыркнул, и этот звук был полон такого презрения, что Гарри физически отшатнулся. — Думал, что знаю! Оказывается, ты такой же сладкоежка на славу, как и все, только похитрее! Хочешь быть героем, Поттер? Так будь им! Но не прикидывайся тут невинной овечкой!

Милия, остановившись на пороге, почувствовала, как что-то рвётся внутри. Усталость, боль, гнев от только что услышанных откровений — всё это слилось в единый, чёрный ком и нашло выход.
— Рон, — сказала она. Голос её был тихим, но в нём была сталь, которая заставила обоих обернуться. — Хватит.

Рон смерил её взглядом, полным новой, свежей злобы.
— А, Блэк! — язвительно бросил он. — Его личная охрана прибыла. Что, тоже в курсе была его гениального плана?
— Он ничего не планировал, — холодно парировала Милия, делая шаг вперёд и невольно вставая между ними. Её движение было защитным. — Его подставили. Это очевидно любому, у кого есть хоть капля сообразительности.
— Очевидно? — Рон фальшиво рассмеялся, и этот смех резанул слух. — Очевидно только то, что он сунул имя в Кубок! А ты... ты наверняка помогала! Ты же у нас самая умная! Все говорят, ты знала, как обойти защиту!
— Да, знала, — спокойно, с ледяным достоинством согласилась Милия. И это признание на секунду ошеломило Рона. — И именно поэтому я на все сто уверена, что Гарри этого сделать не мог. Для этого нужны не амбиции, Рон. Нужны знания, которые есть у считанных единиц в этом замке, и готовность на магическое мошенничество, за которое вышвыривают вон. У Гарри нет ни первого, ни второго.
— Зато у него есть ты! — выкрикнул Рон, его палец дрожал, указвая то на неё, то на Гарри. — Вы всё время шепчетесь о чём-то своём! Может, вы вдвоём всё и подстроили? Он — лицо, а ты — мозги!
— Замолчи, Рон, — голос Милии стал громче, в нём зазвенели первые опасные нотки. — Ты несешь чушь.
— Чушь? — взвизгнул он. — Это ты мне сейчас указываешь? Ты, со своей высоченной самооценкой и фамилией предателей? Может, это у вас в крови — строить козни? Как у всех Блэков!

Воздух в комнате словно сгустился и наэлектризовался. Милия замерла. Эти слова — «в крови» — прозвучали как второй, точный удар в одно и то же больное место.
— Что ты сказал? — её вопрос прозвучал тихо, но в нём была такая концентрация ярости, что Гарри инстинктивно отпрянул.
— Ты слышала! — не отступал Рон, осмелев. — Блэки, Нотты... все они были на той стороне! А ты ходишь тут, как будто ты лучше всех! Принцесса Гриффиндора! Может, тебе просто нравится быть рядом со знаменитостью? Или ты сама метишь в героини, через него?

«Контроль, — пронеслось в голове у Милии. — Держись за свет. За то, что выбрала». Но свет гас под напором чёрной, удушающей ярости. Боль в боку вспыхнула новым огнём, смешавшись с болью от этих слов.
— Ты... не имеешь права, — её голос сорвался, стал выше. Она сделала шаг навстречу Рону. — Ты ничего не знаешь! Ни о моей семье, ни о том, через что мне пришлось пройти! И ты смеешь...
— А ты смеешь указывать мне, что думать? — крикнул Рон в ответ, тоже делая шаг вперёд. Теперь они стояли нос к носу. — Ты всегда такая... такая совершенная! Никогда не ошибаешься! Ну так где же твоё совершенство было, когда Гарри имя бросал? А?
— Я ТЕБЕ ГОВОРЮ, ОН ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛ! — крикнула Милия, и это уже был не голос, а рык. В её глазах, обычно таких ясных, промелькнуло что-то дикое, нечеловеческое. Вся её подавленная усталость, страх, ярость вырвались наружу. Она была в шаге от того, чтобы её тело, само по себе, перестроилось, нашло иную, более мощную форму для ответа на угрозу.

Рон, ослеплённый обидой, не видел этой опасности. Он тыкал пальцем ей в грудь, с каждым ударом выкрикивая новые обвинения.
— Врёшь! Защищаешь его, потому что он твой! Потому что вы...
Его слова оборвались. В гостиную, привлечённые криками, начали высыпать другие гриффиндорцы. А из спален стремительно появились Фред и Джордж. Картина, открывшаяся им, была шокирующей: их младший брат, багровый от гнева, тыкал пальцем в Милию, чьё лицо исказила такая чистая, неконтролируемая ярость, что она казалась чужой. Вся её фигура была напряжена до предела, будто готовая взорваться.

Джордж среагировал первым. Он стремительно бросился вперёд, схватил Рона за плечи и оттащил его назад.
— Рон, ты совсем спятил? Прекрати!
— Отстань! — взревел Рон, вырываясь и толкая Джорджа. — Она его покрывает! И ты тоже на её стороне!
— Я на стороне здравого смысла, ты идиот! — рявкнул Джордж, стараясь удержать брата.
Фред же бросился к Милии. Он обхватил её сзади, стараясь не задеть больной бок, и прижал к себе, заговаривая ей тихо, быстро, почти нараспев:
— Тише, тише, солнышко... всё хорошо, я тут, дыши... не слушай его, он дурак, он не понимает...
Но Милия не слышала. Сквозь туман ярости до неё доносились лишь обрывки криков Рона: «...предательница... Блэк... как все они...». Она вырывалась из объятий Фреда, её голос, хриплый и сорванный, нёс ответные обвинения:
— ...ослеплён завистью... друг тебе не нужен... тебе нужен повод для злости...
Их крики сливались в оглушительный, нечленораздельный рёв. Комната наполнилась шумом, гриффиндорцы столпились в растерянности и ужасе. Никто никогда не видел, чтобы Милия Блэк — спокойная, собранная, железная Милия — выходила из себя. Это было страшнее любой драки.

Гарри стоял, прижавшись к стене, и смотрел на этот хаос широко раскрытыми глазами. Он видел, как Джордж, скрутив Рона, почти силой утаскивал его прочь, в сторону спален, а Рон ещё выкрикивал что-то, захлёбываясь слезами и злостью. Он видел, как Фред, применив почти физическую силу, развернул Милию и, обняв за плечи, потащил к женскому крылу, беспрестанно что-то шепча ей на ухо. Но больше всего Гарри поразило не это. Его поразило лицо Милии в тот миг, когда она кричала, защищая его. В нём не было расчёта, не было холодной логики. Там была голая, животная, абсолютная преданность. Ярость, которая вырвалась наружу, была не из-за личного оскорбления. Она была из-за него. Из-за несправедливости, направленной на него. В этот миг он понял, что для неё он — не просто друг. Он — часть её стаи. И за свою стаю она готова была разорвать кого угодно, даже одного из её членов, потерявшего разум. Это было и страшно, и бесконечно трогательно. И одиноко. Потому что эта буря бушевала из-за него, а он стоял и ничего не мог сделать.

Фред буквально втолкнул Милию в её комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, словно преграждая путь обратно в ад. Она стояла посреди комнаты, дрожа всем телом, её дыхание было частым и прерывистым, кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Слёгка ярости стояли в её глазах, но теперь в них появилось и что-то другое — стыд, ужас от потери контроля.
— Всё... всё нормально, — бормотал Фред, приближаясь к ней осторожно, как к раненому зверю. — Всё кончено. Он успокоится. Он просто... он идиот, Мими. Он не думал.
— Он... он сказал... — она пыталась говорить, но слова ломались.
— Он наговорил чушь, — твёрдо сказал Фред, беря её холодные, дрожащие руки в свои. — Он не знает, что говорит. Он обижен и зол на весь мир, и ты подвернулась под руку. — Он заглянул ей в глаза, стараясь поймать её взгляд. — Но ты... ты чуть не... — он не договорил, но она поняла. Чуть не превратилась. Чуть не показала всем.

Это осознание обрушилось на неё с новой силой. Она закрыла лицо руками.
— Я не могу... я не должна так... — её голос был полон отчаяния. — Дамблдор говорил... надо держаться за свет... а я...
— Ты защищала друга, — перебил её Фред, мягко, но настойчиво отводя её руки от лица. — Ты не робот, Милия. У тебя есть предел. И сегодня Рон этот предел перешёл. — Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело постепенно перестаёт дрожать. — Ты сильная. Но даже сильным иногда нужно кричать. Или давать кому-то в морду. В идеале — и то, и другое. Сегодня ограничились криком. И то хорошо.

Он увёл её к кровати, усадил, не выпуская из объятий, и продолжал говорить. Говорил ни о чём — о том, как Джордж, наверное, сейчас читает Рону лекцию о дружбе и доверии, о том, какую рожу скорчил Дин, увидев эту сцену, о том, что завтра всё будет выглядеть иначе. Его голос, ровный и спокойный, был тем самым якорем в бушующем море её эмоций. Постепенно её дыхание выровнялось, напряжение начало спадать. Ярость уступила место глухой, изматывающей усталости и пустоте.

А внизу, в опустевшей гостиной, Гарри Поттер сидел один у почти догоревшего камина. Эхо криков ещё стояло в ушах. Но в памяти ярче всего горело не искажённое злобой лицо Рона, а лицо Милии в момент её яростного, безрассудного, совершенно нелогичного порыва. В мире, где все его подозревали, обвиняли или просто боялись, она, сама того не осознавая, показала ему самую простую и самую редкую истину: есть кто-то, чья защита не знает границ и рассудка. И это знание было одновременно страшным грузом и единственной тёплой точкой во внезапно ставшем холодном и враждебном мире.

---

Новость о конфликте с Роном разнеслась по Хогвартсу со скоростью света, подхваченной летучими клювами. Уже на следующее утро в воздухе висело едва уловимое жужжание – шепотки за спиной, быстрые, любопытные взгляды, скользящие по Милии, когда она шла по коридору. Она ощущала их спиной, как легкие уколы. Гарри ходил в облаке ледяного молчания, отвергнутый почти всеми. Милия же несла свою изоляцию иначе – с угрюмой, почти звериной сдержанностью. Голос, сорванный вчерашней яростью, звучал хрипло и низко, отчего даже обычные просьбы уступить дорогу звучали как угрозы.

По пути в больничное крыло, в узком переходе у статуи одноглазой ведьмы, на нее буквально налетела Рита Скитер. Женщина отшатнулась, едва не выронив свою крокодиловую сумочку.

– Девочка! Будь же осторожна! Куда прешь, глаза-то есть? – воскликнула она, с отвращением отряхивая изумрудно-зеленое манто от несуществующей пыли. Запах ее духов – тяжелый, приторный, с нотками гелиотропа и чего-то искусственного – на мгновение перебил привычные запахи старого камня и воска.

Утро только началось, а уже хотелось кого-нибудь придушить. Милия, стиснув зубы от резкой боли в боку, вызванной столкновением, лишь приподняла бровь.

– Ох, простите, конечно, – её голос был гладким, как лезвие. – Не разглядела вас, вылетающую из угла. Моя вина, не научилась еще видеть сквозь стены.

Рита замерла, ее глаза-бусинки за стеклами очков сузились. На ее накрашенных губах дрогнула что-то среднее между улыбкой и оскалом.
– Нахальная девчонка, – прошипела она, не глядя, и прошмыгнула дальше, бормоча себе под нос что-то про «невоспитанных выродков».

«Совсем ку-ку, мадам, – беззвучно заключила Милия, прижимая ладонь к воспаленному боку. – Но кто из нас двоих опаснее – еще вопрос».

Больничное крыло встретило ее знакомой стерильной прохладой и запахами – антисептик, сушеный змеиный зуб, сладковатая вонь гнойного отвара. Мадам Помфри, похожая на встревоженную ласточку в белом чепце, металась между койками. Увидев Милию, она лишь махнула рукой в сторону привычного места за ширмой.

– Присаживайся, милая, сейчас подойду!

Милия, задернув за собой полотно, с трудом стянула рубашку. Холодный воздух заставил ее вздрогнуть и обнажил бледную кожу, испещренную старыми шрамами, и главное, все еще грозное повреждение на боку. Рана, казалось, жила своей собственной, угрюмой жизнью.

Мадам Помфри появилась через мгновение, ее пальцы, быстрые и точные, принялись за работу. Тишину нарушало лишь шипение дезинфицирующего раствора.

– Я слышала о вашей... стычке с мистером Уизли, – осторожно начала Помфри, накладывая свежую повязку. Ее прикосновения были безжалостно нежными. – Мне искренне жаль. Ссоры между друзьями – всегда яд для души.

– Кто-то должен был вправить ему мозги, пока они не закипели окончательно, – бросила Милия, не глядя на нее, а всматриваясь в узор на простыне. Ей казалось, она видит в нем оскал дракона. – Как там?

Помфри откинулась, оценивая работу.
– Затягивается. Медленнее, чем хотелось бы, но стабильно. Лихорадочного воспаления нет, и это уже победа. Вот, – она протянула маленький пузырек с дымящейся жидкостью цвета морской волны. – Для лучшего заживления. И покой, Милия. Умственный в том числе. Нервы – та же рана.

Милия выпила зелье. Оно обожгло горло вкусом ментола и полыни, а потом разлилось по телу волной терпимого, апатичного тепла. «Покой, – мысленно усмехнулась она, застегивая рубашку. – Сейчас самое подходящее время для него».

---

Дни текли, как густая, тягучая патока, пропитанная электричеством надвигающейся бури. Занятия, разговоры о Турнире, слухи, перешептывания. Профессор Грюм на занятиях по Защите вел себя с пугающей сдержанностью, его магический глаз постоянно скользил по классу, будто выискивая слабину в броне у каждого. Милия чувствовала его взгляд на себе чаще других – холодный, аналитический, как скальпель. Она разрывалась между обязанностями старосты, учебой, попытками хоть как-то примирить Гарри с окружающим миром и украсть у суток несколько мгновений для себя и Фреда.

Рон смотрел на нее теперь, как на личного врага. В его глазах читалось не просто непонимание, а предательство, окрашенное в ядовито-зеленый цвет зависти. Иногда ей казалось, что в коридоре пахнет не только пылью и магией, но и горьким привкусом этой разъедающей душу злобы.

Как-то раз, после занятий, она сидела на широком подоконнике в одном из переходов, откуда открывался вид на озеро, свинцовое под ноябрьским небом. Фред, прислонившись к стене рядом, рассказывал что-то, водил большим пальцем по ее ладони, и это простое прикосновение было якорем, единственным напоминанием о чем-то нормальном. Джордж дополнял его, размахивая руками.

– ...а его лицо, Мили, ты бы видела его лицо! Оно стало такого цвета, что даже Слизерин бы позавидовал! – хохотал Джордж.

Их смех оборвался, когда к ним, запыхавшись, подбежал Гарри. Он выглядел так, словно пробежал всю школу, не останавливаясь.

– Что-то случилось? – насторожилась Милия, мгновенно соскальзывая с подоконника.

– Да. То есть нет. Мне нужно с тобой поговорить, – выпалил он, бросая выразительный взгляд на близнецов.

– Наедине? – спросил Фред, и в его обычно веселом голосе прозвучала легкая стальная нотка. Он сделал шаг вперед, непроизвольно занимая позицию между Милией и потенциальной угрозой.

Гарри лишь кивнул, все еще переводя дух.

– Ладно, – Милия коснулась руки Фреда, давая понять, что все в порядке. – Я скоро.

Они отошли за массивную каменную арку, где было тихо и пусто. Гул школы остался где-то далеко, словно шум моря в раковине.

– Говори, – она облокотилась о холодный камень, скрестив руки на груди. Поза была расслабленной, но каждый мускул внутри был натянут тетивой.

– Сириус, – прошептал Гарри, наклоняясь ближе. – Он прислал весточку. Через... нестандартные каналы. Министерство перехватывает все совиные письма. Он будет ждать нас в субботу, в час ночи, в гостиной Гриффиндора. В камине.

Он выдохнул, как будто сбросил груз. Милия лишь кивнула, ее лицо ничего не выражало.

– Хорошо. Буду.

Когда она вернулась к близнецам, они уже не смеялись. Вопрос висел в воздухе.

– Что-то серьезное? – тихо спросил Джордж.

– Отец, – ответила она одним словом. Этого было достаточно. Фред молча взял ее руку, и его пальцы сцепились с ее пальцами так крепко, что кости хрустнули. В этом молчаливом жесте было все: понимание, тревога, обещание быть рядом.

---

Час ночи. Суббота.

Гостиная Гриффиндора походила на выдохнувшее, спящее существо. Огонь в камине догорал, отбрасывая длинные, пляшущие тени на ковер, усыпанный крошками от печенья и обрывками пергамента. Воздух пахл дымом, воском и сном. Гарри, закутавшись в плед, сидел в кресле, уставившись на золотые угли. Милия стояла у окна, наблюдая, как холодная луна цепляется за зубцы башен. Она не могла сидеть. Каждая секунда ожидания отдавалась ноющей болью в боку.

И вдруг огонь в камине вспыхнул изумрудно-зеленым пламенем, осветив комнану призрачным светом. Угли взметнулись, закрутились, и из них стало складываться лицо – изможденное, обросшее щетиной, с глубокими тенями под глазами, но с живым, горящим взглядом. Сириус Блэк.

– Гарри, – его голос доносился как будто из глубокого колодца, приглушенный и шипящий, как помеха на радио.

– Сириус! – Гарри придвинулся к самому огню.

– Время в обрез. Слушай внимательно. Ты не бросал свое имя в Кубок? Честно?

– Клянусь, нет! – страсть в голосе Гарри была искренней и яростной.

Лицо в камине исказилось гримасой облегчения и новой тревоги. И тут магический глаз, мелькнув в вихре углей, нашел Милию в тени.

– Милия... – ее имя на его устах прозвучало иначе. Тяжелее. – Подойди. Дайте на тебя взглянуть.

Она сделала шаг вперед, в зону света. Сириус долго молчал, его взгляд, полный отцовской боли, скользнул по ее бледному лицу, задержался на том месте, где под толстой одеждой скрывалась повязка.

– Ты похожа на привидение, – наконец выдавил он. В его голосе не было упрека. Была усталость глубже самой безысходности. – Опять лезешь в самое пекло. Не думаешь ни о себе, ни о... – он запнулся, не решившись сказать «обо мне».

– Я думаю, – тихо, но отчетливо парировала Милия. – Просто иногда думать приходится быстро.

Сириус хрипло вздохнул, и угли вокруг его лица вспыхнули ярче.
– Ладно. Спорить нет времени. Гарри рассказал мне про сон. Про Питера Петтигрю, про змею, про Темного Лорда. И про еще одного человека. Это плохо. Очень плохо. Цепочка совпадений слишком длинная, чтобы быть случайностью. Турнир, твой сон. Все связано. Паутина ткется прямо здесь, в Хогвартсе.

Он помолчал, и казалось, сквозь потрескивание огня доносится звук его скрежещущих зубов.
– Милия. Держись рядом с Гарри. Ты – его щит, когда меня нет. А я... я скоро пришлю тебе кое-что. Подарок.

Его голос вдруг дрогнул, потерял всю суровость, обнажив голую, незащищенную боль.
– Берегите себя. Оба. Вы... – он с трудом выговорил, – вы все, что у меня есть. Люблю вас.

Лицо в камине начало расплываться, угли опадать.
– Будьте осторожнее, чем я...

И он исчез. Зеленое пламя погасло, оставив лишь тлеющие поленья. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Гарри. И тут ее нарушил скрип ступеньки.

На последней ступеньке лестницы в мужское общежитие стоял Рон. Он был в пижаме, волосы взъерошены, а лицо искажено такой смесью обиды, гнева и зависти, что стало страшно.

– Ну конечно, – его голос звенел, как надтреснутое стекло. – Секретные собрания. Важные переговоры. Вы уже совсем зазвездились, да? Вам, героям, простые смертные больше не нужны. Особенно я.

– Рон... – начал Гарри, поднимаясь.

– Оставь! – прошипел Рон, и его глаза блеснули слезами ярости. Он повернулся и исчез в темноте лестницы, оставив за собой горький, несправедливый привкус разрыва.

Милия закрыла глаза. «Еще одна трещина, – подумала она. – Скоро от этого замка не останется и камня на камне».

---

Подготовка к первому испытанию превратилась для Милии в навязчивый кошмар. И когда глубокой ночью, в ее комнате на самом верху башни, под вой ветра в трубах, Гарри, бледный как мел, выдохнул: «Драконы. Они будут драконы», – она не удивилась. Лишь холодная уверенность стянула ей живот в тугой узел.

Она много читала о них. О чешуе, непроницаемой для большинства заклинаний, о пламени, плавящем камень, о том безумном, первобытном ужасе, который они внушают. Правила есть правила. Но в каждой игре есть лазейка.

– Ладно, – ее голос в темноте звучал спокойно, как поверхность озера перед бурей. – Драконов не победить в лоб. Нужно обойти. Нужно летать.

Она увидела, как в глазах Гарри, полных животного страха, вспыхнула искра – чистое, безудержное удивление, а за ним – понимание. Метла.

---

– Милия, подожди минутку. Фред, здравствуй.

Голос профессора Макгонагалл остановил их в коридоре на пути к Защите. Минерва выглядела, как всегда, собранно, но в уголках ее строгих губ таилась тень беспокойства.

– Здравствуйте, профессор, – почти хором ответили они.

– Милия, меня попросили тебя найти, – Макгонагалл поправила очки. Ее взгляд был прямым и честным, что делало следующие слова еще тяжелее. – Ты будешь помогать на первом испытании. Тебе предстоит сидеть рядом с судейской комиссией и быть на подхвате. На случай... непредвиденных обстоятельств. Ты лучшая в защитных заклинаниях среди старшекурсников.

Воздух вокруг на мгновение застыл.

– Но профессор, это безумие! – вырвалось у Фреда, его рука инстинктивно сжала локоть Милии. – Это же опасно! Особенно для нее, вы знаете...

– Я знаю, мистер Уизли, – Макгонагалл вздохнула, и в этом вздохе была вся ее беспомощность перед глупостью вышестоящих. – Я сама была против. Но Дамблдор... и другие судьи... настаивают. Не хватает опытных старшеклассников для подстраховки.

Милия чувствовала, как по ее спине пробегает холодная волна гнева. Ее снова использовали, как расходный материал. Как щит.
– Что ж, раз так, приду...

Она не закончила. Ее слух, обостренный до предела волчьей природой и постоянной тревогой, уловил из внутреннего двора не просто шум – визг, смех, злобное бормотание. Звук, от которого кровь стыла в жилах.

– Там, – коротко бросила она, уже разворачиваясь и бегом устремляясь к выходу во двор. Минерва, не спрашивая, бросилась следом, Фред – рядом.

Картина, открывшаяся им, была одновременно нелепой и отвратительной. Посреди двора стоял Грюм, его деревянная нога твердо упиралась в землю, а волшебная палочка была направлена на маленького белого хорька, который в панике метался по грязи, подбрасываемый в воздух каким-то мерзким заклинанием. Рядом, покрасневший от смеха, стоял Гарри. А вокруг столпились студенты.

– Профессор Грюм! Что вы себе позволяете?! – ледяной гром прокатился по двору. Это крикнула Макгонагалл, но Милия уже выхватила палочку.

– Это что, ученик? – ее голос резал тишину, наступившую после окрика.

– Малфой, – сквозь зубы выдавила она. – Реверте!

Яркая вспышка, и на месте перепачканного хорька, всхлипывая и трясясь от унижения, предстал Драко Малфой в мокрой от грязи мантии. Все вокруг, включая Гарри, разразились хохотом. Звук этот был пьянящим и жестоким.

Милия резко обернулась к Гарри. Ее глаза, полные не гнева, а горького разочарования, впились в него.
– Это не смешно, Гарри, – прошептала она так, что слышно было только ему. – Никогда не смейся, когда унижают твоего врага. Это опускает тебя до его уровня.

– Я отцу расскажу! – взвизгнул Малфой, поднимаясь на ноги, его лицо было искажено яростью и слезами.

– А я тебе про отца кое-что расскажу! – рявкнул Грюм, нависая над ним, и в его голосе была такая первобытная угроза, что смешки мгновенно стихли. – Он узнает такое, что у него волосы дыбом встанут!

«А я расскажу про тебя, Грюм, – пронеслось в голове у Милии, и она поймала его взгляд. В его нормальном глазу читалось что-то вроде уважительной ненависти. – Расскажу всем, кто ты и что ты сделал».

Но Макгонагалл уже увела Малфоя, отчитывая Грюма на ходу. Толпа рассеялась. И когда Грюм, хромая, позвал Гарри с собой, у Милии похолодело внутри.

– Мне это не нравится, – тихо сказала она Фреду, ища в его пальцах опору. – Ни капли.

---

Разговор в кабинете Грюма был коротким и напряженным. Когда Грюм, приперший Гарри к стене вопросом о драконах, услышал ответ: «Метла, сэр», его лицо исказилось. Не просто злобой. Личным оскорблением. Кто-то украл его триумф, его возможность быть спасителем.

– Кто тебе это подсказал? – прошипел он, и его магический глаз бешено завертелся, пытаясь вырвать правду из воздуха.

– Милия. Она мне помогла.

Грюм замер. В его уме сложился пазл. Девчонка. Блэк. Опасная, проницательная, быстрая. Она не только выстояла под его Круциатусом, не только защищала Поттера, но и мыслила на шаг впереди. Ему это не нравилось. Он всегда должен был быть умнее, хитрее, быстрее. Теперь у него появилась новая цель для наблюдения. И для устранения, если понадобится.

---

Утро началось с гула, подобного рою разъяренных шершней. Волнение было осязаемым, оно витало в воздухе, перемешанное с запахом жареной колбасы и нервного пота. Фред и Джордж, сияя, как два галлеона, вовсю собирали последние ставки, их голоса перекрывали общий гомон.

– Последний шанс поставить на Седрика! Шесть к одному! Кого угодно, только не Поттера!

Милия слушала их, и на ее губах играла слабая, вымученная улыбка. Она подбадривала их шутками, но внутри все было пусто и холодно. Когда они вышли на территорию школы, ветер, резкий и колючий, принес с собой новый, чужой запах – запах страха, пота гигантских тел и... серы. Ее волчьи инстинкты подняли тревогу. «Драконы. Они уже здесь».

Арена, устроенная на поле для квиддича, представляла собой жуткое зрелище. С трибун, ломящихся от зрителей, несся оглушительный рев. Внизу, в огороженном каменными глыбами и могучими чарами пространстве, копошились и ревели четыре гигантских тени. Милия, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, пошла к судейскому шатру. Фред поймал ее за руку в последний момент.

Он не сказал ничего. Просто резко притянул ее к себе, и его поцелуй был не нежным, а яростным, полным немого ужаса и прощания. В нем было: «Вернись. Обещай, что вернешься».

– Будь осторожнее, чем когда-либо, – прошептал он ей в губы, и его глаза были серьезны, как у взрослого мужчины, а не у вечного мальчишки-проказника.

– Всегда, – солгала она, потому что осторожность здесь была бессмысленна.

Она заняла место среди профессоров. Дамблдор кивнул ей, его взгляд был непроницаем. Макгонагалл пододвинула стул ближе. Каркаров сидела, выпрямившись, как цапля, а Грюм... Грюм смотрел не на арену, а на нее. Его магический глаз гипнотически вращался в ее сторону.

Началось. Флёр Делакур, изящная и бледная, очаровала своего валлийского зеленого дракона, введя его в сон. Но хвост рептилии все равно дернулся в последний момент, поджигая ее юбку. Виктор Крам превратил своего китайского огненного в слепящее, дымящееся чудовище, атаковав ему глаза. Седрик Диггори проявил смекалку, превратив камень в свирепого пса, чтобы отвлечь шведского короткорыла. Все они возвращались на трибуны – потрясенные, опаленные, побитые, но целые.

Между испытаниями, пока на арену тащили нового дракона, Флёр, проходя мимо судей, остановилась, услышав, как Милия что-то тихо сказала Макгонагалл.

– Vous parlez français?(Ты говоришь по-французски?)– удивленно спросила Флёр, ее огромные голубые глаза расширились.

– Un peu,(немного)– кивнула Милия, не желая поддерживать беседу. – Vous vous en êtes bien sortie.(Ты молодец)

– Merci,(Спасибо)– Флёр улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. – C'est un cauchemar. (Это кошмар).

Милия лишь кивнула. И в этот момент ее пронзило. Не боль. Хуже. Ледяной, тошнотворный спазм чистого, животного предчувствия беды. Все тело свела судорога, она едва не вскрикнула, вцепившись в край стола так, что потемнело в глазах.

– Милия?! – Макгонагалл мгновенно оказалась рядом.

– Не... ничего, – она выдохнула, вытирая с губ капельку крови от прикушенной щеки. – Просто... предчувствие. Плохое.

Минерва побледнела и устремила взгляд на арену с удвоенной силой. И тут на песок вышел Гарри.

Ему досталась венгерская хвосторога. Чудовище размером с дом, покрытое бронзовой чешуей, с шипами на хвосте и безумными желтыми глазами. Оно ревело, и земля дрожала. Гарри казался букашкой перед ним.

Испытание началось. Гарри метался, уворачивался. Милия вскочила на ноги, ее палочка была направлена на дракона, губы беззвучно шептали щиты и отвлекающие заклинания. Она была тетивой, натянутой до предела. И вот в небе появилась точка – его «Молния». Он взмыл в воздух, и дракон, с ревом сорвавшись с цепи, рванулся за ним.

Цепь! Она держала его! Кто-то из магов ослабил удержание! Милия, не думая, крикнула: «Вингардиум Левиоса!» на массивное звено, впившееся в лапу дракона. Она чувствовала, как магическая хватка цеплялась за гигантскую тяжесть, как ее собственные силы вытягивались, как из открытой раны. Ее трясло, будто в лихорадке, мир расплывался. Она видела, как дракон рванул вверх, и цепь, сорвав ее заклинание, полетела за ним, угрожая сбить Гарри с метлы.

И тогда она сделала единственное, что пришло в голову. Не щит. Не оборону. Атаку. «Конфринго!» – проревела она, вложив в заклинание всю свою ярость, весь страх, всю боль. Огненный шар, раскаленный добела, врезался дракону прямо в чувствительную перепонку крыла.

Гигантский зверь взревел так, что, казалось, треснуло небо, и на минутку отвернулся, ослепленный болью. Этого мгновения Гарри хватило.

Они не видели, что происходило в небе — только мелькающие тени, огненные всполохи и далекий, яростный рев, от которого сжимались внутренности. Для Милии мир сузился до узкой щели сознания, где существовала лишь одна задача: удерживать связь. Связь между ее волей, вытянутой в тонкую, звенящую струну, и чудовищной массой, рвущейся на свободу.

Когда цепь окончательно лопнула, оборвав ее заклинание, это было похоже на физический удар под дых. Магия, рванувшая обратно, ударила по ней, как обратная волна, и ее накрыло. Это не была обычная слабость. Это было истощение. Глубокое, костное, высасывающее все тепло. Ее трясло, как в лихорадке, мелкой, неконтролируемой дрожью, зубы стучали, а в ушах стоял высокий, пронзительный звон, заглушавший рев трибун. Белый туман поплыл перед глазами. Она судорожно ухватилась за край деревянного барьера, ощущая, как ее пальцы скользят по гладкой поверхности. «Не сейчас. Только не сейчас, здесь, у всех на виду...»

И тут чье-то присутствие, твердое и спокойное, встало рядом. Не Фреда — его энергия всегда была как искрящийся фейерверк, даже в тревоге. Это было что-то иное. Надежное, как скала. Кто-то взял ее левую руку — осторожно, но без колебаний, — обхватив локоть и ладонь, создав точку опоры в пляшущем мире. Прикосновение было прохладным, а хватка — неоспоримой.

– Успокойся. Дыши. Глубоко.

Голос был низким, бархатистым, с легким, едва уловимым акцентом, смягчавшим согласные. Он звучал не как приказ, а как констатация факта, почти как заклинание. Милия заставила себя сделать вдох, и воздух, пахнущий гарью, пылью и адреналином, обжег легкие.

Перед ней, застилая вид на арену, возник он. Не Виктор Крам — волшебник со статей журнала. А Эйрик Волков — чемпион, лишенный позы. Высокий, ширина его плеч казалась естественным продолжением твердой стойки. Темно-русые волосы, короткие,открывали строгие, но удивительно правильные черты лица. Серые глаза, цвет зимнего моря, смотрели на нее не с жалостью, а с холодной, аналитической оценкой. В них читался острый, сфокусированный ум. Он не суетился, не задавал глупых вопросов. Он просто был щитом между ней и любопытствующими взглядами, пока мадам Помфри, цокнув языком, рылась в своей бездонной сумке.

Издали доносился ликующий рев — должно быть, Поттер справился. Но в их маленьком углу царила своя, тихая буря.

– Это заклинание, — произнес Волков, его взгляд скользнул туда, где еще висело облако пыли от дракона, а затем вернулся к ее лицу. Его голос потерял повелительные нотки, став почти задумчивым. — Оно было... нестандартно. Не щит, не иллюзия. Прямой удар по слабому месту под таким углом. Расчетливо. И мощно. Чистая, концентрированная сила. В студентах такое редко встретишь.

Он говорил не как поклонник, а как стратег, оценивающий удачный ход на сложной шахматной доске. В этом была лесть, но лесть особого рода — признание равного, а не снисхождение сильного к слабой.

Милия, все еще чувствуя, как земля плывет у нее под ногами, но уже возвращая себе контроль, медленно, но твердо высвободила руку из его хватки. Боль в боку напоминала о себе тупым, назойливым ритмом.

– Спасибо за поддержку, — её голос прозвучал хрипло, но четко. Она выпрямилась, встречая его ледяной взгляд своим, в котором уже разгорались знакомые угольки вызова. — И да. У меня есть парень. Так что можете не тратить время.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Ни тени обиды или разочарования. Лишь в уголках его глаз, где притаились легкие морщинки, обозначилось нечто, отдаленно напоминающее искру интереса — не романтического, а интеллектуального.

– Я и не претендую, — ответил он спокойно. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная галька. — И мое время — мое дело. Ты интересна не... в этом ключе. Ты интересна как явление. Как человек, который жжет мосты, не оглядываясь на пламя. В Дурмстранге таких ценят. И... остерегаются.

Он сделал легкий, почти невежливый шаг назад, обозначая дистанцию. Его взгляд на мгновение задержался на ее сжатых кулаках, на тени боли, мелькнувшей в ее глазах, когда она невольно коснулась бока. Он все видит. Замечает слишком много.

– Сила требует расплаты, — произнес он вдруг, и это прозвучало не как угроза, а как констатация древнего, неумолимого закона. Фраза повисла в воздухе, холодная и тяжелая, как предупреждение. — Желаю, чтобы твоя валюта была крепкой.

И, не дожидаясь ответа, кивнув мадам Помфри, которая наконец-то достала пузырек, он развернулся и растворился в толпе преподавателей и чемпионов, двигаясь с молчаливой, хищной грацией. Он оставил после себя не смущение, а странную, тревожную ясность. Это был не враг. Но и не друг. Это была сила природы, которая просто отметила свое присутствие.

---

А на трибунах, среди размалеванных в красно-золотые цвета грифиндорцев, бушевала своя драма. Фред Уизли, видевший лишь финал сцены — как этот думстранжеский увалень держал ее за руку, склонился к ней с тем проклятым серьезным лицом, — чувствовал, как в груди разливается раскаленная лава. Не просто ревность. Это было нечто более древнее и дикое: инстинкт защиты своей стаи, своей территории, смешанный с ужасающим чувством беспомощности. Он не мог быть там, внизу. Он не мог ее прикрыть. А этот... этот тип мог.

– Вот же... Я щас ему морду... — прошипел Фред, порывисто сделав шаг вперед. Все его тело было напряжено, как у пружины.

Но железная хватка обхватила его плечо. Джордж, чье лицо было непривычно серьезным, а глаза — зеркальным отражением братской ярости, удерживал его на месте.

– Нет, Фред. Не сейчас. Не здесь, — его голос был тихим, но в нем звучала сталь. Он не просто сдерживал брата — он читал ситуацию, как открытую книгу. — Смотри. Она уже отпустила его. Она стоит сама. И смотрит ему вслед не так, как смотрят на... ну, ты понял. Она смотрит, как на еще одну проблему. Нашу общую проблему.

Джордж наклонился ближе, его шепот был едва слышен под ревом толпы, приветствовавшей Гарри:
– Ты видишь только его руку на ней. А я вижу, как она вся — струна. Как ее трясет. Ей было плохо, Фред. По-настоящему. А он просто не дал ей упасть. Не больше. Не меньше. Позже мы с ним поговорим. Тихо. И по-нашему. Но сейчас — твое место там, когда она поднимется сюда. С улыбкой. Понял?

Фред замер, дыхание вырывалось из его груди тяжелыми клубами на холодном воздухе. Он посмотрел вниз, на одинокую, выпрямляющуюся фигуру Милии, которая принимала зелье от Помфри. Ярость медленно, с трудом отступила, уступив место острой, режущей тревоге и той самой беспомощности. Джордж был прав. Всегда прав в этом. Его сила была не в том, чтобы драться с каждым, кто подошел к ней, а в том, чтобы быть ее тихой гаванью после битвы.

Он сжал кулаки, сунул их глубоко в карманы куртки и, заставив уголки губ дрогнуть в подобии привычной ухмылки, приготовился встречать ее. Но в его карих глазах, обычно полных озорных искр, теперь бушевали два противоречивых чувства: бесконечная нежность к девушке внизу и холодная, целенаправленная решимость когда-нибудь выяснить, что именно хотел сказать Эйрик Волков, и какая цена требуется от нее за ту силу, которую он в ней разглядел.

В небе появилась точка. Гарри, живой, целый, с золотым яйцом в руке, приземлился на песок под оглушительные, смешанные с недоверием овации. Испытание было окончено.

Милия выдохнула. Длинно, содрогаясь. Боль в боку пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу. Она выиграла этот раунд. Для Гарри. Но война, она чувствовала это каждой клеткой, только начиналась. И следующая битва будет не с драконами, а с тем, что скрывается в глубине этого замка, под масками учителей и друзей.

Ну вот и новая глава ✨
Постепенно разгоняемся: впереди новые тайны, испытания и вопросы, на которые ещё предстоит найти ответы.

Справится ли Милия? Поймёт ли, в какую игру она ввязалась и кто на самом деле главный злодей? Будем разбираться вместе 👀

Очень хочется узнать ваши впечатления от новой главы ☺️

ТГК: Miiil_weasl
TT: Miiiil_weasl