Тайна малышки Ми

‼️ЭТА ГЛАВА СОДЕРЖИТ СЦЕНЫ МОРАЛЬНОГО И ФИЗИЧЕСКОГО НАСИЛИЯ,ЛЮДЯМ С ПЛОХОЙ ПСИХИКОЙ ЧИТАТЬ ОСТОРОЖНО,ВОЗМОЖНО ДЛЯ КОГО ЭТО БУДЕТ НЕ ПРИЯТНО‼️

Приятного чтения!❤️

Последний, ленивый клуб пара вырвался из-под колёс «Хогвартс-экспресса», растворившись в густом, прогретом летним солнцем воздухе вокзала. Звуки сливались в единый гул — крики носильщиков, свистки, смех, плач детей. В этом хаосе Милия, всё ещё оглушённая дорогой и тянущей болью в боку, позволила Фреду осторожно вывести её из вагона. Его рука под её локтем была твёрдой опорой.

Их встретили не просто — их атаковали тёплом. Молли Уизли, сияющая в ярком, цветастом платье, пахнущая корицей, домашним мылом и безграничной материнской любовью, бросилась вперёд, обнимая своих мальчишек так, что у них хрустнули кости.
— Мои хорошие! — воскликнула она, запечатывая поцелуями щёки Фреда, Джорджа, Рона, Джинни, а потом, увидев Милию, её лицо смягчилось ещё больше. — О, дорогая! Наконец-то! Как ты, милая? Как дорога? — Её объятия для Милии были другими — не такими всепоглощающими, а осторожными, но не менее тёплыми. Она отстранилась, держа девушку за плечи, и её добрые, проницательные глаза сканировали её лицо, выискивая признаки усталости, боли.

— Всё прекрасно, Молли, — ответила Милия, и её улыбка была абсолютно искренней. В этой суматохе, в этом запахе дома и семьи, боль отступала, уступая место глубинному, спокойному счастью. — Вы как?
— Вся наша семья в сборе, здоровы, значит, всё чудесно! — Молли махнула рукой, но её взгляд, привыкший замечать малейшие недомогания, скользнул ниже. Он задержался на том, как Милия инстинктивно, почти незаметно прижала руку к правому боку, как складка её рубашки неестественно натянулась над скрытой повязкой. Радость на лице Молли померкла, сменившись мгновенной, острой тревогой. — Боже мой, дитя... что это? Что случилось?

Милия слегка отшатнулась, поспешно поправляя рубашку, пытаясь скрыть и объём повязки, и мелькнувший край старого, серебристых шрамов на теле. Ей не хотелось омрачать эту радостную встречу.
— Это... долгая история, — тихо сказала она, избегая прямого взгляда.

— Мы расскажем всё по дороге, мама, — вмешался Фред, его голос звучал спокойно и обезоруживающе. Он мягко, но настойчиво взял Милию под руку, направляя к волшебной, бирюзовой «Форд-Англии» мистера Уизли. — Сюжет с привидениями, оборотнями и героическим спасением. Права на экранизацию пока свободны.

---

Дорога в Нору пролетела в потоке голосов. Артур с восторгом рассказывал о последней находке — магловской «электрической зубной щётке», которую он разобрал и собрал заново, заколдовав чистить зубы мелодией марша. Рон и Джинни наперебой делились школьными новостями. Но сердцем повествования стала история Милии. Фред и Джордж, перебивая друг друга, но удивительно слаженно, рассказывали о Визжащий хижине, о Сириусе, о Люпине. Фред, стараясь быть сдержанным, опускал самые страшные детали, но Молли, сжимая руку Артура на ручке коробки передач, ловила каждое слово. Она ахала, хваталась за сердце, её глаза наполнялись слезами, когда речь зашла о ране. Фред, встретившись с ней взглядом в зеркало заднего вида, тихо, уже серьёзно, добавил:
— Мама, нам нужно будет сегодня сменить повязку. Мадам Помфри дала инструкции.

Молли лишь кивнула, её губы сжались в тонкую, решительную линию. В её мире забота о близких была священным долгом.

---

Когда машина, подпрыгивая на ухабах, свернула на знакомую дорогу, ведущую к холму, Милия затаила дыхание. И вот он открылся — не просто дом, а целый мир. «Нора», нелепая, многоуровневая, будто слепленная детской рукой из разноцветного пластилина башня, стояла, пригретая солнцем. От неё веяло не архитектурой, а жизнью: кривыми, но прочными стенами, дымком из трубы, яркими пятнами цветов на клумбах, которые, кажется, росли где хотели. Воздух здесь был другим — густым, тёплым, пахнущим свежескошенной травой, тёплой землёй, хлебом и той особой магией, что возникает, когда место наполнено любовью.

Милия вышла из машины и просто стояла, впитывая это ощущение. Фред не торопился. Он встал рядом, его плечо касалось её плеча, и они молча смотрели на дом. Для Милии это было больше, чем посещение. Это было возвращение в единственное по-настоящему здоровое, живое место из её детских воспоминаний — редкие визиты с Минервой, когда талыми вечерами они пили чай на кухне, а шумная ватага Уизли включала её в свои игры, не спрашивая о фамилии или прошлом. Здесь она впервые почувствовала, что такое нормальная семья. Теперь этот дом, возможно, становился чем-то большим.

— Пойдём, — тихо сказал Фред, и в его голосе не было вопроса. Была уверенность, что это её место тоже.

Войдя внутрь, их обдало знакомым хаосом и теплом. Фред, не спрашивая, взял её чемодан и уверенно понёс его наверх, в комнату Джинни, где для Милии уже ждала застеленная кровать. Молли, скинув сумку, тут же засуетилась на кухне.
— Все за стол! Быстро-быстро! Пока пироги не остыли!

Большой кухонный стол ломился от еды. Главным украшением были золотистые, дымящиеся яблочные пироги — фирменное блюдо Молли, от которого в воздухе стоял гипнотический аромат корицы, сливочного масла и печёных яблок. Милия, сев между Артуром и Джинни, с наслаждением откусила кусочек. Вкус был... безопасностью. Чистым, простым счастьем.

За столом закипели разговоры. Перси, выпрямившись и поправив очки, с важным видом объявил:
— Я получил официальное приглашение на стажировку в Министерство. В отдел международного магического сотрудничества. Начало — сразу после лета.
Его тон был полон собственной значимости, но в глазах читалась неуверенность — ожидание привычных шуток братьев.
— Перси, это прекрасно! — искренне воскликнула Милия, откладывая вилку. — Ты идеально для этого подходишь. Твоя организованность и знание правил — именно то, что нужно для дипломатической работы. Ты добьёшься больших успехов.
Перси удивлённо посмотрел на неё, и его щёки слегка порозовели. Он кивнул, не находя слов, но его осанка стала ещё прямее — от гордости, что его серьёзно поддержали.

Джинни, сияя, сообщила, что профессор Трюк взял её на дополнительные тренировки по квиддичу и что она метит на место ловца в школьной команде.
— Молодец, сестрёнка! — крикнул Джордж. — Только обещай не сбивать мои ворота, когда мы будем играть против тебя на тренировках!
— Буду целиться специально, — парировала Джинни, и все засмеялись.

Рон, набив рот пирогом, пробормотал что-то о своих успехах в защите от тёмных искусств. Молли и Артур обменялись быстрым, немного озабоченным взглядом — успехи Рона были, скажем так, нестабильными. Но Милия, уловив его смущение, тут же подхватила:
— Рон в прошлом семестре показал лучший результат в группе по отражению «Ступефая»! Флитвик его выделял. А его стратегия в шахматах просто гениальна — это же чистая тактика, как в реальном бою.
Рон расплылся в счастливой, благодарной улыбке, а его уши покраснели. Похвала от неё, умной и сильной Милии, значила для него очень много.

Когда первая волна новостей схлынула и разговоры поутихли, наступила небольшая пауза. Фред откашлялся. Негромко, но все услышали. Он посмотрел на Милию через стол, и в его глазах была не привычная озорная искорка, а что-то твёрдое, взрослое, решительное.

Сердце Милии ёкнуло. Она знала этот взгляд. Её глаза округлились, и внутри вспыхнула крошечная, иррациональная надежда: а вдруг он скажет что-то другое? Шутку? Анонс нового «Ушастого угощения»? Ведь он — Фред, король непредсказуемости...
— У меня есть... ещё одна новость, — произнёс он. Его голос был ровным, но в нём не было и тени шутки.

Джордж едва заметно улыбнулся, откинувшись на спинку стула. Джинни подавила хихиканье. Рон замер с новым куском пирога на полпути ко рту. Перси насторожился, приняв «официальный» вид. Все взгляды притянулись к Фреду.

— Да, сынок, говори, — мягко произнесла Молли, и в её голосе звучала только любовь и любопытство.

Милия почувствовала, как подкашиваются ноги. Она чуть не съехала со стула, но Джинни, сидевшая рядом, положила ей на спину тёплую ладонь и ободряюще подмигнула.
— Вообщем-то... — Фред сделал паузу, собрался с мыслями и выпалил чётко, глядя то на отца, то на мать: — Мы с Милией... вместе. Как пара.

Тишина повисла густая, как масло. Артур, сидевший рядом с Милией, повернулся к ней, его доброе лицо выражало лёгкое недоумение.
— Это... правда, милая? Или это одна из их... — он махнул рукой в сторону близнецов, — ...шуток?

Все ждали. Милия почувствовала, как жар поднимается к её щекам. Пути назад не было. Она встретила взгляд Артура, потом Молли, и кивнула — увереннее, чем думала, что сможет.
— Правда, — тихо сказала она.

— Ох... — выдохнула Молли, прикладывая руку к груди. — Давно?
— С конца октября, — ещё тише ответила Милия.

Родители Уизли переглянулись. Прошла секунда, другая, пока они «переваривали» информацию. Потом Молли медленно поднялась. Её лицо озарилось такой тёплой, сияющей улыбкой, что у Милии отлегло от сердца. Она обошла стол и, широко раскрыв объятия, подозвала к себе обоих.
— Господи, девочка моя! — воскликнула она, заключая Милию, а затем и подошедшего Фреда в крепкие, душистые пирогами объятия. — Я так рада! Наконец-то кто-то появился, кто сможет вправить ему мозги... или, по крайней мере, направить его энергию в менее взрывоопасное русло!

Она запечатлела поцелуи на их щеках — быстрые, громкие, полные безоговорочного принятия. Артур, вставая, пожал Милии руку — не формально, а по-отечески тепло, смотрел на неё с одобрением.
— Добро пожаловать в семью, официально, так сказать, — сказал он, и его глаза под очками лукаво блеснули. Затем он хлопнул Фреда по плечу. — Береги её, сын. Она — редкое сокровище.

Когда суматоха немного улеглась и все разошлись по своим делам, Милия и Фред вышли на крыльцо. Вечерний воздух был тёплым и густым, пахнул жимолостью и приближающейся ночью.
— Я думала... будет хуже, — с облегчением выдохнула Милия, поворачиваясь к нему лицом.
— Они обожают тебя, Мими. С первого же дня, когда ты приехала с профессором Макгонагалл. Затягивать не было смысла, — он улыбнулся, той особой, мягкой улыбкой, которую берег только для неё. — Ты — часть этого дома. Теперь — официально.

Он притянул её к себе, и его объятие было одновременно крепким и бесконечно нежным, с учётом её бока. Его губы нашли её губы в медленном, сладком поцелуе, в котором было будущее, обещание и тихая радость от того, что их мир наконец-то сложился в целостную картину.

В этот момент на крыльцо, бормоча что-то про забытую игрушку, выскочил Рон. Увидев их, он резко остановился, чуть не споткнувшись, фыркнул, покраснел и ретировался обратно в дом, громко хлопнув дверью.

А в окне кухни, притушив свет «Люмос», стояли, обнявшись, Молли и Артур. Они смотрели на силуэты своих детей на фоне закатного неба — Фреда, их неугомонного, вечного двигателя, и Милию, сильную, мудрую не по годам девушку, прошедшую через столько тьмы и нашедшую в их доме свет. Они обменялись безмолвным, тёплым взглядом, полным понимания и глубокой, безмятежной радости. Их мальчик выбрал себе пару. И они не могли быть счастливее от этого выбора. В мире, где сгущались тучи, такая прочная, настоящая любовь была самым надёжным щитом и самым большим благословением.

---

Тишина, опустившаяся на дом Уизли, была особенной — не пустой, а насыщенной усталым дыханием спящих, скрипами старых балок и далёким уханьем совы в саду. В комнате Джинни свет «Люмос» в стеклянном шаре на тумбочке отбрасывал мягкие, тёплые тени. Милия только что легла, когда дверь с тихим скрипом приоткрылась. На пороге стояли близнецы, а за их спинами — Молли Уизли с небольшим деревянным подносом, на котором аккуратно лежали рулон свежих бинтов, баночки с мазями и несколько склянок с зельями, поблёскивающих в полумраке.

Увидев это маленькое шествие, Милия бессильно выдохнула. Момент покоя закончился. Наступало время суровой реальности, спрятанной под одеждой и улыбками.

— Ну что, дорогая, — сказала Молли, проходя в комнату с деловой мягкостью, которой она вела всё домашнее хозяйство. — Пора сменить повязку и обработать всё, как полагается. Нельзя запускать.

Близнецы вошли следом, прикрыв дверь. Их обычная бравада куда-то испарилась. Они стояли, немного потерянные, и было видно, как они внутренне готовятся к тому, что увидят. Впервые. Они знали о ране, но не видели её. Знание и видение — разные вещи.

Милия почувствовала на себе их взгляды и посмотрела на Джинни. Та, сидя на своей кровати, взяла её за руку, сжимая пальцы в тёплом, безмолвном жесте поддержки.
— Всё в порядке, я рядом, — тихо сказала Джинни, а затем перевела взгляд на братьев, и её голос приобрёл лёгкую, сестринскую строгость. — А вы что, так и будете стоять, как два столба? Ей ночную рубашку нужно снять. Помогите или не мешайте.

Молли тоже оценивающе посмотрела на сыновей.
— Мальчики, если не можете... — начала она, но Милия мягко перебила.

— Всё в порядке, у меня под рубашкой майка, — сказала она, уже расстегивая пуговицы на переднике пижамы. Её голос был ровным, но в глубине глаз плескалась тень смущения.

Она сняла рубашку, оставшись в простой чёрной майке и пижамных штанах. Комната замерла. Она сглотнула, чувствуя, как все взгляды прилипают к её телу, скользят по коже, выискивая не форму, а историю. И история эта была написана шрамами. Их глаза бегали по изборождённой коже: грубые, серебристые линии на теле, выведенные когда-то чернилами и болью — «БЛЭК», «НОТТ», «НЕЧТОЖЕСТВО». И самое страшное — слово «ЛЮБОВЬ», перечёркнутое прямым, безжалостным росчерком прямо под сердцем.

У Молли на глазах мгновенно выступили слёзы. Она прикрыла рот ладонью, но не зарыдала — её материнское сердце сжалось от такой немой, жестокой летописи на теле ребёнка. Джинни сложила губы в тонкую, белую ниточку, её воображение отказывалось дорисовать картину того, как это делалось, какой адской болью это должно было сопровождаться.

Миссис Уизли, превозмогая дрожь, присела на край кровати напротив Милии. Она протянула руку и осторожно, почти благоговейно, провела подушечками пальцев по приподнятым линиям шрамов на её руке.
— Дитя моё... — её голос сорвался на шёпот, полный бездонной жалости и гнева на тех, кто это сделал.

— Всё в порядке, — быстро, почти торопливо сказала Милия. — Они уже не болят. Вообще. Я... я к ним даже привыкла. Они — часть меня.

Она говорила правду. За год эти шрамы из символов пытки превратились в карту её выживания, в доказательство её стойкости. Но признаться в этом вслух, под этими взглядами, было невероятно трудно.

Фред и Джордж смотрели, и у них в жилах стыла кровь. Не от отвращения — от осознания. Фред видел свою Мими — ту, что смеялась, целовала его, спорила на уроках, — и эту, израненную, помеченную чужой ненавистью. Его сердце сжималось в тисках холодной ярости и беспомощности. Что она пережила, чтобы эти слова оказались на её коже? Сколько раз над ней издевались? Они ещё не знали о «Круциатусах», которые она вынесла от Беллатрисы. И, возможно, к счастью.

Братья молча присели на старый сундук у стены. Джордж протянул матери склянку с зельем.
Молли, откашлявшись и смахнув слезу тыльной стороной ладони, взяла флакон. Её движения снова стали чёткими, профессиональными. Мать и целительница взяли верх над эмоциями.
— Держи, милая. Обезболивающее. Сначала выпей это.

Милия взяла склянку, её пальцы слегка дрожали. Она отпила залпом — жидкость была горькой и холодной, с лёгким послевкусием мяты. Затем, сделав глубокий вдох, она подняла подол майки, обнажив бок, но оставив грудь прикрытой. Бледная кожа, рёбра, тонкая талия — и туго обмотанный вокруг всего торса слой белых бинтов.

— Джинни, детка, помоги мне, — попросила Молли.
Девочка подошла и начала осторожно, слой за слоем, разматывать бинты. С каждым оборотом картина становилась яснее и ужаснее. Фред заметил, как дыхание Милии становится более частым, поверхностным, как её взгляд замирает где-то в точке на потолке, пытаясь отстраниться от происходящего. Джинни дошла до последнего слоя, где бинт, пропитанный сукровицей и старой мазью, прилип к коже.

— М-м-м... — сдавленно промычала Милия, впиваясь пальцами в штанину, её костяшки побелели.

— Потерпи, моя дорогая, — тихо сказала Молли, её голос был твёрдой опорой в этом море боли. — Сейчас я размочу его. Джордж, принеси, пожалуйста, таз с тёплой водой и чистую марлю.

Джордж кивнул и бесшумно скользнул из комнаты. Наступили минуты тягостного ожидания. Милия стояла, тяжело дыша, её тело было напряжено в ожидании новой волны боли. И тогда сзади к ней подошёл Фред. Он не сказал ни слова. Просто положил свою тёплую, широкую ладонь ей на плечо, и его большой палец начал медленно, ритмично водить по её напряжённой шее.
— Я тут, — прошептал он ей прямо в ухо, и его дыхание было тёплым и спокойным. — Всё хорошо. Я с тобой.

Джордж вернулся с тазом. Он сел обратно на сундук, бессознательно вертя в руках баночку с заживляющей мазью, его взгляд был прикован к материнским рукам. Молли смочила марлю и с бесконечной осторожностью начала прикладывать её к присохшему бинту, промачивая, миллиметр за миллиметром освобождая кожу. Бинт медленно, с тихим, противным звуком отлипал.

И вот он отошёл. Под ним открылась рана. Не просто царапина, а три глубоких, жестоких борозды, оставленных когтями оборотня. Они тянулись от рёбер на спине, через весь бок, почти до пупка. Края самой большой, центральной раны были воспалёнными, красными, сама рана лишь начинала затягиваться тонкой, розовой плёнкой новой кожи, под которой угадывалась страшная глубина. Это было грубо, безобразно, слишком реально.

Милия туда не смотрела. Она уставилась в потолок, её челюсти были сжаты так, что выступили жёсткие линии, а губу она закусила до крови. Фред, стоя сзади, одной рукой продолжал гладить её по волосам, а другой крепко держал её за плечо, будто пытаясь передать ей часть своей силы.

— Милия, как ты? — тихо спросила Джинни, намеренно отводя взгляд от ужасной картины на боку подруги.
Милия, не меняя позы, подняла свободную руку и показала большой палец вверх. Жест был таким детским и таким отчаянно храбрым, что у Джинни снова навернулись слёзы.

Молли взяла у Джорджа баночку с мазью. Её лицо было сосредоточенным, профессионально-спокойным.
— Сейчас будет больно, милая. Очень. Если станет невыносимо — кричи, стучи ногой, что угодно. Не сдерживайся. Поняла?

Милия встретила её взгляд и кивнула. В её глазах не было страха, только решимость пройти через это. Молли видела раны и пострашнее — во время Первой войны, у членов Ордена Феникса. Но видеть такое на хрупком теле пятнадцатилетней девочки... Её уважение к Милии в эту секунду взлетело до небес. Как она держалась? Как улыбалась за столом? Как успокаивала их?

Молли набрала мази на палец и осторожно, с невероятной нежностью, коснулась самого верхнего, менее глубокого следа.

Милия вздрогнула всем телом. Из её горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Она впилась зубами в губу так, что выступила алая капелька. Молли тут же отдернула руку.
— Всё хорошо? Слишком больно?
— Нет-нет, — быстро, сквозь стиснутые зубы, ответила Милия. Её голос дрожал. — Продолжайте. Всё хорошо. Так и надо.

Когда Молли закончила с первой раной и перешла к центральной, самой глубокой и страшной, дыхание Милии участилось, стало прерывистым. Её начало мутить от боли и запаха мазей. И тогда, в глубине сознания, где пряталась её вторая сущность, что-то дрогнуло.

Она почувствовала волчицу. Не как метафору, а как физический, животный порыв. Инстинкт выживания, дикий и неконтролируемый, рвался наружу. Её тело, измученное болью, воспринимало манипуляции как атаку. Внутри всё сжалось, кожа на спине и плечах заныла странным, знакомым зудом, предвещая трансформацию. Ей захотелось вырваться, зарычать, спрятаться, защититься.

— Стойте... подождите... — она резко отшатнулась, с силой оттолкнув руку Молли, и, шатаясь, прислонилась к стене. Глаза её были дикими, невидящими.

У Молли Уизли, повидавшей на своём веку немало, расширились глаза. Она сталкивалась с анимагами, но такими юными, да ещё и в состоянии шока... Милия подняла голову, и в полумраке комнаты стало видно, как у неё чуть удлинились и заострились клыки. Она тяжело, по-звериному, дышала, пытаясь взять под контроль бунтующую природу. На макушке её головы дрогнули, на миг обрисовавшись, остроконечные уши. Это длилось мгновения, но было невероятно пугающе.

Фред не отпрянул. В отличие от матери и сестры, которые замерли в шоке, он присел на корточки перед ней, оказавшись на уровне её глаз.
— Всё хорошо, — сказал он твёрдо и тихо, как укротитель. — Расслабься. Слышишь меня? Вдох. Выдох.

Он осторожно взял её дрожащие руки в свои и не отпускал взгляда, пока она, задыхаясь, боролась с собой. В её уши врывались звуки — их учащённое дыхание, скрип пола, биение её собственного сердца — и смешивались в оглушительную, болезненную симфонию. Но его взгляд был якорем. Его голос — командой. Его руки — границей реальности.

Спустя пару долгих минут напряжение спало. Уши и клыки исчезли, дыхание выровнялось. Милия обмякла, и в её глазах появилось осознание, а за ним — волна жгучего стыда.
— Боже... простите... простите, — она прошептала, готовая буквально рухнуть на колени от смущения и ужаса, что напугала их, раскрыла часть своей тайны таким пугающим образом.

Молли первой пришла в себя. Она не стала задавать вопросов, делать выводы. Она увидела в этом только боль и испуг ребёнка.
— Тихо, тихо, дорогая, не переживай, — сказала она ласково, но твёрдо, снова приближаясь. — Мы всё понимаем. Это естественная реакция на такую боль. Ничего страшного.

— Да, всё нормально, — поддержала Джинни, хотя её лицо было ещё бледным. Она снова взяла Милию за руку, сжимая её. — Ты не виновата. Мы с тобой.

Процедуру продолжили. Теперь Молли действовала ещё осторожнее, почти церемонно, дуя на рану, чтобы охладить жжение от мази. Одну руку Милии держала Джинни, вторую — Фред. И в какой-то момент, когда боль достигла нового пика, Милия, сама того не осознавая, вцепилась зубами в руку Фреда, что была ближе. Она не кусала со злости — она искала точку опоры, что-то реальное, во что можно вгрызться, чтобы не закричать.

Фред резко отвернулся, его лицо исказила гримаса боли, но он не дёрнулся, не отнял руку. Он молча разделял её боль, приняв её как свою. Он встретился взглядом с Джорджем, который видел всё. И в этом взгляде братья поняли друг друга без слов: Фред готов был терпеть что угодно, лишь бы ей стало хоть на йоту легче.

Когда кошмар наконец закончился и свежие, чистые бинты легли на обработанную рану, Милия, дрожа, накинула ночную рубашку. Она посмотрела сначала на Молли, и в её глазах стояла недетская усталость и глубокая благодарность.
— Спасибо вам... большое. Огромное спасибо.
— Это мой долг, дитя, — мягко ответила Молли, осторожно обнимая её, избегая задеть бок. — Помочь тебе. Как ты помогаешь моим детям. А сейчас — отдых. Спи.

Молли вышла, унося поднос. Близнецы последовали за ней, на ходу пожелав девушкам спокойной ночи. Джинни ещё какое-то время читала при свете шарика, пока дыхание Милии не стало глубоким и ровным. Она уснула почти мгновенно, как только голова коснулась подушки — тело и дух требовали забытья.

---

А в комнате близнецов царила тишина, нарушаемая лишь скрипом кровати, когда Джордж переворачивался на другой бок.
— Спокойно? — тихо спросил Джордж в темноте.
— Уснула почти сразу, — также тихо ответил Фред.
Помолчали.
— Болит? — наконец спросил Джордж, кивнув в сторону руки брата, которую тот поднял, разглядывая в тусклом свете луны, пробивавшемся в окно. На ней отчётливо виднелся след зубов — глубокий, с запёкшейся по краям кровью.
— Не так сильно, как было ей, — просто сказал Фред, опуская руку.

Он не стал говорить о клыках, об ушах, о диком страхе в её глазах. Он не стал строить догадки. Он просто знал. И этого знания, смешанного с болью в руке и щемящей нежностью в груди, было достаточно. Они легли спать, и постепенно дыхание братьев синхронизировалось в медленном, умиротворённом ритме.

Дом, этот тёплый, живой организм, погрузился в сон вместе со своими обитателями. В его стенах хранились теперь не только тайны Питера Петтигрю и Сириуса Блэка, но и другая, более тихая и личная тайна — тайна девочки, носившей в себе волчицу и вынесшей на своём теле историю такой боли, что даже стены, казалось, вздыхали во сне чуть глубже, оберегая её покой.

---

Дни в доме Уизли летели в весёлой, хаотичной суматохе, где каждая минута была наполнена жизнью до краёв. Для Милии, привыкшей к готической тишине замка или напряжённому одиночеству её комнаты, этот шумный, тёплый хаос стал лучшим лекарством. Воздух в «Норе» всегда пах чем-то домашним и уютным: свежеиспечённым хлебом, заваривающимся чаем, пылью со старых ковров и лёгкой, сладковатой нотой яблок из сада.

Она много времени проводила с близнецами, став неотъемлемой частью их безумных, но беззлобных экспериментов. Комната над гаражом, их импровизированная лаборатория, оглашалась взрывами смеха, шипением странных субстанций и оживлёнными спорами.
— Добавь щепотку перца, Фред! — кричал Джордж, отпрыгивая от котла, из которого валил зелёный дым.
— Перца? Ты с ума сошёл! Нужна чешуя тролля, чтобы стабилизировать реакцию! — парировал Фред, одной рукой помешивая зелье, а другой придерживая Милию за талию, будто боясь, что её унесёт взрывной волной.
Она, сидя на старом табурете с блокнотом, куда аккуратно записывала их, с позволения сказать, «научные наблюдения», лишь качала головой и улыбалась. Её роль сводилась к тому, чтобы вовремя крикнуть «Нагибайтесь!» или предложить более безопасную альтернативу особо ядовитому ингредиенту. Ночные посиделки затягивались далеко за полночь, заполненные шепотом, смехом и тихими рассказами Фреда о планах на будущую лавку — «Всевозможные Волшебные Вредилки». В эти моменты, прижавшись к нему на потертом диване под свитером-одеялом, она чувствовала абсолютную, непоколебимую безопасность.

Были и вылазки на природу. Однажды вся ватага — Уизли, Гарри, Гермиона (приехавшая на пару дней) — отправились на реку. День был ясным, солнце играло на воде. Ребята с гиканьем ныряли с крутого берега, но Милия, помня о свежем шраме и строгих наказах Помфри, зашла только по щиколотку, наслаждаясь прохладой воды на коже. Она сидела на теплом песке, наблюдая, как Фред и Джордж устроили «битву водяными бомбами» с Роном и Гарри, и смеялась так, что живот начинало сводить.

Однажды после обеда, когда в доме стояла ленивая, сонная тишина, Джинни ворвалась в их с Милией комнату и без лишних предисловий плюхнулась на кровать, положив голову ей на колени.
— Мили... — начала она, закатив глаза с драматическим вздохом. — Я, кажется, окончательно и бесповоротно в него влюбилась.
— В кого на этот раз? — спросила Милия, не отрываясь от письма Гермионе, но её пальцы автоматически начали заплетать рыжие пряди Джинни в мелкие косички.
— В Невилла. Он такой... милый. Неуклюжий. И у него теперь своя мандрагора, он так трогательно за ней ухаживает!
Милия улыбнулась про себя. Чувства Джинни менялись с частотой смены мод в журнале «Чародейка», и в каждом новом объекте симпатии она находила искреннее, сиюминутное очарование.
— Ну, Невилл — золотой человек, — согласилась Милия. — Честный. Надёжный.

Но через пару дней тон Джинни изменился. Теперь она, сверкая глазами, шептала в их комнате:
— А Блейз Забини... он из Слизерина, но он совсем не такой, как Малфой! Он прислал мне письмо! Говорит, я отлично летаю!

Милия, откладывая перо, медленно подняла на неё взгляд. Её лицо, обычно мягкое, стало серьёзным.
— Джинни, — сказала она тихо, но так, что девочка сразу насторожилась. — Ты... дура.
Джинни оторвала взгляд от своих рук, её брови поползли вверх.
— Я — дура? — в её голосе зазвучало не столько оскорбление, сколько изумление.
— Точно, — без тени улыбки подтвердила Милия, отодвигая пергамент. В её глазах читалась не злость, а тревога, смешанная с усталостью от необходимости говорить горькие истины.
Джинни фыркнула, её щёки залились румянцем.
— Ну, тогда и убирайся отсюда, если я такая дура! — выпалила она, поддавшись юношескому максимализму. — И почему, собственно? Потому что он из Слизерина? Это предрассудки!
— Потому что этот парень, как пить дать, пудрит тебе мозги, — холодно отрезала Милия. Её голос был ровным, но каждое слово било точно в цель.
— Пудрит мне мозги? — Джинни вскочила, её руки сжались в кулаки. — Он пишет мне комплименты! Это называется вежливость!
— Ещё как пудрит! — Милия тоже поднялась, стараясь не делать резких движений. — Забини не из тех, кто разбрасывается комплиментами просто так. У него всё просчитано. Ты для него — Уизли, дочка «предателей крови», связывающаяся с Блэк. Это вызов для его самолюбия. Игра.
— И вовсе нет! — почти крикнула Джинни, и в её глазах блеснули слёзы — от злости, от обиды, от нежелания слышать правду. — Ты просто его не знаешь!

На этом их разговор оборвался. Милия, тяжело вздохнув, вышла из комнаты, бросив на девочку последний взгляд — в нём читались усталость, досада и та самая, взрослая ответственность, которая иногда бывает тяжелее любой физической ноши. Джинни, обиженно всхлипнув, отвернулась к окну.

Милия спустилась вниз, её шаги были тяжёлыми. Она направилась в комнату близнецов, думая, что они уже спят. Но за дверью горел свет и слышался приглушённый смех. Она постучала и вошла.

Фред и Джордж, сидевшие на полу над разобранным «прыгающим горшком для цветов», мгновенно замолчали, прочитав на её лице всё.
— Что случилось, Мими? — Фред отодвинул в сторону детали и потянулся к ней.
Она, не говоря ни слова, опустилась рядом, прижавшись лбом к его плечу. Потом, тихо, сдавленно, выложила суть ссоры. Она не просила помощи, просто выговаривалась, сбрасывая груз тревоги.
— Наглый змееныш, — проворчал Джордж, потирая подбородок. — Можем устроить ему «незабываемые» каникулы. Парочка наших новинок...
— Нет, — быстро сказала Милия, поднимая голову. — Не нужно. Она должна сама понять. Просто... просто будьте на чеку. И если что... присмотрите за ней в Хогвартсе.
— Обязательно, — твёрдо пообещал Фред, проводя рукой по её спине. — Но ты права. Вмешиваться — только испортить. Она упрямая, как и все мы.

Она осталась с ними той ночью, засыпая в объятиях Фреда под братский храп Джорджа с соседней кровати. Наутро с Джинни они не разговаривали. Натянутое молчание висело между ними два дня, отравляя атмосферу дома. Но на третий день Джинни, ковыряя ложкой кашу, не глядя, пробормотала:
— Он... он спросил, правда ли, что мой брат встречается с «той самой Блэк». И что я об этом думаю.
Милия, режущая хлеб, лишь кивнула, не поднимая глаз.
— Может... может, ты и права, — чуть слышно добавила Джинни.
Больше слов не потребовалось. Они не обнимались и не извинялись, но за обедом Джинни передала Милии маслёнку, а та поделилась с ней куском пирога. Мир был восстановлен.

Письма приходили регулярно, связывая «Нору» с внешним миром. Толстые конверты от Гермионы, исписанные аккуратным почерком с планами на СОВ и переживаниями за эльфов. Короткие, сдержанные весточки от Гарри, полные благодарности за лето и новостей о «Молнии». Длинные, мудрые послания от Люпина, пахнущие чаем и печалью, но всегда заканчивающиеся шуткой или ободряющими словами. И редкие, драгоценные письма от Сириуса — на грубой бумаге, написанные нервным, угловатым почерком, полные тоски, гордости и обещаний. Милия отвечала на все, сидя у окна в гостиной, её перо быстро скользило по пергаменту. Она рассказывала о смешных провалах близнецов, о пирогах миссис Уизли, о прогулках, умалчивая, конечно, о боли в боку и ночных кошмарах.

Семейные ужины были священным ритуалом. Стол, скрипящий под тяжестью блюд, общие шутки, споры, перебивания друг друга. Милия, сначала чувствуя себя гостьей, постепенно стала частью этого хора. Она помогала Молли накрывать, утешала Артура, уставшего после работы, подтягивала Рона по трансфигурации (он сам, к всеобщему удивлению, попросил о помощи, увидев, как легко ей даются заклинания). С Джинни они много времени проводили в саду, где Милия, сидя на раскладном стуле, наблюдала и давала советы по полётам. Шрам заживал, перевязки давались всё легче, боль утихала, сменяясь лишь лёгким тянущим ощущением. Было хорошо. Было просто. И в этой простоте Милия находила силу, которую не дали бы никакие зелья или заклинания.

---

День, когда в «Нору» должен был приехать Билл Уизли, начался с лихорадочной подготовки. Молли металась между кухней и гостиной, вытирая уже сияющие поверхности и поправляя несуществующие соринки. Воздух гудел от предвкушения.

И вот на пороге появился он. Высокий, длинноволосый, в кожаной куртке и с серьгой в виде зуба в ухе, Билл Уизли был воплощением бунтарского шарма, которого так не хватало в консервативных стенах Министерства. Молли, вскрикнув от радости, бросилась к нему в объятия, и вскоре его захлестнула волна рыжих голов и восторженных голосов.

В честь его приезда Молли и Милия устроили настоящий пир. Стол, несмотря на скромный достаток семьи, ломился от яств: жареный гусь с яблоками, гора пюре, пироги с мясом и ягодами, салаты из овощей с огорода. Артур раздобыл бутылку эля получше обычного. Атмосфера была шумной, радостной и по-настоящему семейной.

Именно за этим столом Билл впервые приметил новое лицо. Его взгляд, острый и оценивающий, остановился на Милии. Она сидела в простом, но изящном белом сарафане с кружевным воротничком, её русые кудри были аккуратно уложены, а на лице играла спокойная, открытая улыбка. Билл, обходя стол, чтобы занять место, остановился рядом с ней и протянул руку.
— Привет. Я Билл, — сказал он, и его улыбка была дружелюбной, но в глазах читался лёгкий, профессиональный интерес.
— Привет. Милия Блэк, — ответила она, пожимая его крепкую, покрытую мелкими шрамами руку.

Имя заставило его брови чуть приподняться. Он бросил быстрый, вопросительный взгляд на родителей, а затем на Фреда. Милия почувствовала лёгкий укол старого, знакомого беспокойства — реакция на фамилию.

Фред, сидевший рядом, мгновенно среагировал. Он обвил руку Милии и притянул её чуть ближе к себе, его голос прозвучал легко, но в нём слышалась сталь.
— Ага, Блэк. Но не переживай, братец, она не кусается. — Он широко ухмыльнулся. — Хотя... иногда может. — И он демонстративно показал Биллу бледный, но отчётливый след зубов на своём запястье — шрам, оставшийся от того случая, который теперь носил с гордостью, как талисман.

Билл рассмеялся, напряжение ушло, и разговор за столом потек легко. Он рассказывал захватывающие истории о работе в банке-Гринготс. С интересом расспрашивал Милию — о Хогвартсе, её учёбе (он был впечатлён, узнав, что она староста), и его глаза лукаво блеснули, когда Фред, не без гордости, упомянул об их отношениях. Застолье прошло в тёплой, непринуждённой атмосфере, полной смеха и подшучиваний.

Позже, когда ужин подошёл к концу и семья начала расходиться — Молли хотела пообщаться с Биллом наедине, близнецы умчались что-то доделывать, Рон и Джинни ушли во двор — Милия осталась прибирать на кухне. Она настаивала, чтобы миссис Уизли отдохнула, и та, с благодарностью поцеловав её в щёку, удалилась.

Милия двигалась медленно, экономя силы. Она вытирала стол, и в перерыве, чтобы перевести дыхание, присела на табуретку, положив ладонь на бок, где под тканью сарафана угадывалась плотная повязка.

В дверном проёме появился Билл. Он прислонился к косяку, скрестив на груди руки, и его взгляд, внимательный и проницательный, был прикован к ней.
— Тяжело даётся? — спросил он тихо, без предисловий, кивнув в сторону её руки, прижатой к боку.

Милия вздрогнула, но не стала отрицать. В его взгляде не было праздного любопытства — лишь понимание человека, который и сам не раз смотрел в лицо боли.
— Заживает, — просто сказала она. — Медленнее, чем хотелось бы.
— Расскажешь? — Он сделал шаг вперёд, но не сел, давая ей пространство.

И она рассказала. Кратко, без лишнего пафоса, о событиях в Визжащий хижине: оборотень, попытка защиты, когти. Билл слушал, не перебивая, его лицо было серьёзным.
— Мне жаль, что через это пришлось пройти, — сказал он, когда она закончила.
— Не надо жалеть, — ответила она быстро, и в её голосе прозвучала знакомая Фреду и Джорджу твёрдость. — Жалость... она делает из человека жертву. А я ею не являюсь. Я сделала выбор.

Билл оценивающе кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение.
— Принято. Тогда не буду. — Он помолчал. — А Фред? Как он со всем этим? Я видел, как он на тебя смотрит. Как будто боится, что ты рассыплешься в прах, если слишком сильно подует ветер.

Милия улыбнулась, и на этот раз улыбка была тёплой, живой.
— Он... он переживает. Больше, чем надо. Но он учится. Учится не душить заботой, а просто быть рядом. И он помогает. По-своему.

— Он у нас упрямый, — усмехнулся Билл. — И если уж влюбился, то навсегда. Это у нас семейное. Совет от старшего брата, который тоже когда-то наступал на грабли. Не давай ему превратить тебя в хрустальную вазу. Он сильный, но ему нужна... равная. Та, которая будет идти рядом, а не сзади. И иногда будет тянуть его за собой. Понимаешь?

Милия смотрела на него, и в её глазах вспыхнуло понимание. Это был не просто совет о отношениях. Это было признание её места в этой семье.
— Понимаю, — тихо сказала она. — Спасибо, Билл.

— Не за что, сестрёнка, — ответил он, и это слово, сказанное так естественно, согрело её сильнее любого заклинания. Он выпрямился. — Ладно, не буду мешать. Отдыхай. И выздоравливай. Фредди без тебя, я смотрю, совсем пропадёт.

Он ушёл, оставив её одну в тишине кухни, наполненной запахами ужина и этим новым, странным чувством — принадлежности.

---

Усталость от переполнявших её эмоций — радости встречи, напряжения разговора, тепла принятия — накатила тяжёлой, тёплой волной. Милия кое-как доползла до комнаты Джинни, рухнула на кровать и почти мгновенно провалилась в сон.

Но это был не обычный сон.

Она открыла глаза и поняла, что лежит не на знакомом продавленном матрасе под одеялом в цветочек, а на мягком, незнакомом диване в гостиной, которую никогда не видела. Комната была уютной, старомодной, но полной света. В воздухе витал дивный, сдобный запах свежей выпечки. Из старинного, вишнёвого дерева, проигрывателя на резной тумбочке лилась тихая, меланхоличная мелодия — «O Children» группы Nick Cave & The Bad Seeds. Музыка была незнакомой, но отчаянно грустной и красивой, и она странным образом гармонировала с атмосферой покоя.

Милия поднялась. Её тело было лёгким, без боли, без усталости. Она пошла на запах и звук, сердце её билось не от страха, а от какого-то щемящего предчувствия. Заглянув в арку, ведущую на кухню, она замерла.

Там, в потоке солнечного света, падающего из высокого окна, кружились в медленном танце двое. Мужчина в простой, но хорошо сидящей одежде, с тёмными, ещё не тронутыми сединой волосами и живыми, смеющимися глазами. И женщина в платье из тёмно-синего бархата, с высоким воротником и длинными рукавами — старомодном, как из портретов шестнадцатого века, но на ней оно выглядело не как маскарадный костюм, а как естественное продолжение её изящной, гордой стати. Это были Сириус и Твила. Молодые. Счастливые.

Сириус что-то шептал ей на ухо, и она смеялась — звонко, беззаботно, и этот смех был точь-в-точь таким, каким смеялась сама Милия, когда была по-настоящему счастлива. Он кружил её, и она, откинув голову, позволяла, её лицо сияло такой любовью и безмятежностью, что на это было больно смотреть.

— Миссис Блэк, вы очаровательны, — прошептал Сириус, останавливаясь и прижимая её к себе. Он поцеловал её — не страстно, а нежно, благоговейно, как целуют самое драгоценное сокровище.
— Ха-ха, Сириус, прекрати, — она отстранилась, но её глаза сияли. — Скоро Милия проснётся, а у нас ещё ничего не готово. Хочу, чтобы всё было идеально для нашей девочки.

Она повернулась к плите, и Милия увидела её лицо полностью. Красивое, с высокими скулами и пронзительными, умными глазами, в которых, однако, не было и тени той ледяной жестокости, что позже приписывали Твиле Нотт. Здесь, в этом сне, она была просто женщиной, влюблённой в своего мужа и ждущей ребёнка.

— Дорогая, моя луна, — сказал Сириус, и его голос дрогнул от эмоций. Он указал пальцем в сторону арки. — Смотри. Милия уже с нами.

Милия, не в силах сдержаться, сделала шаг из тени. Она была в том же белом сарафане, что и наяву. Родители обернулись. И в глазах Твилы не было ни удивления, ни страха. Только безграничная, сияющая нежность.

— Душа моя, иди сюда, — мягко сказала Твила, протягивая к ней руки. Её голос был мелодичным, тёплым, как мёд.

И Милия пошла. Не колеблясь, не боясь. Она шагнула в их объятия, и мать прижала её к себе, осыпая её лицо лёгкими, воздушными поцелуями.
— Ты у нас такая красивая, — прошептала Твила, отводя её на расстояние вытянутой руки, чтобы рассмотреть. — Правда, Сириус?

Отец обнял их обеих, заключив в круг своих сильных рук. Его щека прижалась к макушке Милии.
— Вы у меня обе самые любимые и красивые девушки на всём белом свете, — сказал он, и в его голосе звучала такая глубокая, безоговорочная любовь, что от неё перехватило дыхание.

Они стояли так, втроём, в луче солнца, под грустную-прекрасную музыку, и мир был целым, полным и совершенным. Но затем краски начали блёкнуть, звуки — отдаляться, тёплые объятия становились всё менее осязаемыми. Сириус, Твила, кухня, музыка — всё начало медленно растворяться, таять, как мираж...

Милия открыла глаза. Над ней был знакомый потолок комнаты в «Норе», с трещинкой в форме дракона. Из-за двери доносился смех Джинни и радио. Эйфория от сна, сладкая и горькая одновременно, не уходила, заполняя её грусть теплом, а не холодом. Она лежала, прижимая к сердцу подушку, и чувствовала, как по щекам катятся слёзы, но это были не слёзы горя. Это было прощание с призраком той жизни, которая могла бы быть, и благодарность за то, что она хотя бы приснилась.

Позже, за завтраком, она поделилась этим сном с семьёй Уизли. Рассказывала тихо, с остановками, не глядя в глаза. Когда она закончила, воцарилась тишина. Молли первая нарушила её. Она отложила половник, подошла к Милии и, не говоря ни слова, начала поправлять её непослушные, вьющиеся каштановые волосы, заплетая их в мягкую, небрежную косу.

— Сны, милая, — сказала Молли тихо, и её голос был полон материнской мудрости и той печали, что приходит с годами и опытом, — это интересная штука. Иногда это просто игра разума. А иногда... иногда души тех, кого мы любим, навещают нас, чтобы напомнить о себе. Или чтобы показать то, что могло бы быть. Думаю, твой сон... он пророческий не в том, что предсказывает будущее. А в том, что показывает правду.

Она закончила косу, взяла Милию за подбородок и заглянула ей в глаза.
— Ты так похожа на них, знаешь? В тебе есть её грация и его бесстрашие. И их любовь. Она никуда не делась. Она живёт в тебе. И это — самое главное.

Милия кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она чувствовала, как тёплая, тяжёлая ладонь Молли лежит на её щеке, а рядом её пальцы сплетаются с пальцами Фреда. И в этот момент она поняла, что её история — это не история потерь. Это история обретения. Обретения семьи, любви, себя. И путь её только начинался.

---

Дни в «Норе» текли плавно, как вода в тёплой летней реке, и незаметно наступила первая неделя августа. Воздух по вечерам был уже не таким знойным, он становился бархатистым, густым, пропитанным запахами ночных цветов — дурманящим ароматом жимолости, что вилась по забору, и тонким, горьковатым дыханием полыни. Где-то вдали стрекотали сверчки, создавая непрерывный, умиротворяющий фон.

Милия сидела на старом, потрёпанном крыльце дома, поджав под себя ноги. Луна, почти полная, плыла в безоблачном небе, отливая серебром черепицу крыш и верхушки далёкого леса. Лёгкий, почти неосязаемый ветерок трепал её распущенные каштановые кудри, и ей казалось, что он нашептывает что-то на забытом языке свободы. На душе было спокойно, но это спокойствие было активным, полным тихой, зрелой силы. Она скучала по бегу. По тому ощущению, когда земля упруго отдаёт под лапами, а ветер режет морду, наполняя лёгкие ледяной свежестью.

Шаги за её спиной были тихими, но она узнала их сразу — не по звуку, а по вибрации в воздухе, по тому, как изменился привычный рисунок ночных шумов.
— Ты чего тут одна, в потемках, моя затворница? — голос Фреда, низкий и тёплый, прозвучал прямо у неё над ухом. Он опустился рядом на ступеньку, и его рука, сильная и привычная, обвила её талию, притягивая к себе. От него пахло днём — солнцем, древесной стружкой из гаража и чем-то неуловимо своим, уизлийским.

— Не знаю, — ответила она честно, прислоняясь головой к его плечу. — Тут хорошо. Тишина. И мне... мне бы очень хотелось...

Он не дал ей договорить. Его взгляд, встретившийся с её в лунном свете, был полон понимания и той же, знакомой тревоги.
— Побегать, — закончил он за неё. Слово повисло в воздухе не как мечта, а как диагноз. — Но тебе нельзя. Врач сказала.

— «Нельзя» — ключевое слово в этом предложении, — тихо парировала она, и в её голосе прозвучала не детская обида, а взрослая, упрямая досада. — Оно всегда так громко звучит, когда ты по ­настоящему чего-то хочешь.

Они сидели так несколько минут, слушая сверчков и мерное дыхание спящего дома. Но спокойствие Милии было обманчивым. Она чувствовала, как под кожей что-то шевелится, зовёт, требует выхода. Наконец она повернулась к нему, и лунный свет упал ей прямо в лицо, выхватывая из полумрака твёрдый подбородок и сияющие решимостью голубовато-серые глаза — тот самый взгляд, против которого у Фреда никогда не было защиты.

— Но я всё же буду не я, если не попробую, — сказала она тихо, но так, что каждое слово било точно в цель. — Я не прошу разрешения на подвиг. Я прошу... понимания.

Фред встретился с этим взглядом, и внутри у него всё сжалось. Он видел перед собой не раненую девушку, а ту самую Милию — сильную, упрямую, ту, что бросилась под когти оборотня.
— Нет, Мими, — его голос прозвучал твёрже, чем он хотел. Он взял её за руки, будто пытаясь удержать на месте силой убеждения. — Это опасно. Не теоретически. Конкретно. Ты знаешь это.

— Ну, Фредди... под твоим присмотром? — она сделала голос мягче, умоляющим, но в её глазах горел непоколебимый огонь. — Ты же сам говорил — я держу слово. Я говорю тебе прямо: я буду осторожна. Очень. Я не побегу через бурелом. Просто... почувствовать землю под ногами. По-другому.

Она встала перед ним, и ветер обволок её фигуру в лёгкой футболке и простых шортах, делая её почти невесомой, как призрак. Фред смотрел на неё, и его разум вёл отчаянную войну. Он помнил каждый стон, каждую перевязку, бледность её лица на больничной койке. Но он также видел, как месяц запретов и ограничений делал её тише, чуть менее живой. Как тень тоски иногда скользила в её взгляде, когда она смотрела на расстилающиеся за домом поля.

— Я понимаю. И я помню каждое свое слово, — сказал он, поднимаясь и проводя рукой по лицу. — Но трансформация — это стресс для всего организма. Она может повредить те самые ткани, которые только-только начали срастаться. Это не шутка.

Милия закатила глаза с театральным стоном, откинув голову назад.
— Всё будет хорошо, — настаивала она, глядя на луну. — Ну, пожалуйста. Я уже второй месяц не превращалась. Я задыхаюсь в этой... в этой обычной коже.

Фред молчал, его лицо было напряжённой маской. Он думал. Если я буду запрещать — она всё равно найдёт способ. Тайком, ночью, одна. Это будет в тысячу раз опаснее. Запретить ей — всё равно что перекрыть кислород. Её природа — двойная, и вторая половина требует своей доли жизни. Даже если это больно. Даже если это страшно.

— Ладно, — наконец выдохнул он, и это слово прозвучало как капитуляция, смешанная с огромной ответственностью. — Хорошо. Но! — он сделал шаг вперёд и взял её за подбородок, заставив смотреть прямо в глаза. — Если я скажу «стоп» — по любой причине: если ты запинаешься, если лицо скривится от боли, если мне просто станет страшно — ты немедленно превращаешься обратно. Без споров. Ты клянёшься?

Милия засияла. Она запрыгала на месте, и тут же её лицо исказила короткая, резкая гримаса — бок напомнил о себе пронзительным уколом. Фред мгновенно насторожился, его бровь поползла вверх.
— Нет-нет, всё в порядке! Просто неловко повернулась! — поспешно затараторила она, хватая его за руку и прижимаясь губами к его щеке. — Клянусь. Клянусь твоей будущей лавкой, своими волшебными кудрями и чем угодно ещё. Пойдём?

Она повела его, не отпуская руки, в сторону небольшой рощи за огородом — их укромное, тихое место. Фред шёл, чувствуя, как сердце колотится с бешеной силой, смесь страха и гордости сжимая горло.

В роще было тихо и темно, лунный свет пробивался сквозь листву призрачными пятнами. Фред прислонился спиной к старому, мощному дубу и медленно опустился на мягкий, прохладный мох. Он взял случайно сорванный по дороге стебель ромашки и начал бесцельно крутить его в пальцах, не отрывая взгляда от Милии.

Она отошла на несколько шагов, в круг лунного света, и закрыла глаза. Превращение на этот раз не было мгновенным всплеском силы. Оно было медленным, осторожным, почти робким. Сначала изменилась поза, центр тяжести сместился. Потом начали удлиняться пальцы, превращаясь в лапы. Плечи развернулись, спина выгнулась по-новому. Фред, затаив дыхание, видел, как она буквально прислушивается к своему телу, давая ему время на адаптацию. Это длилось минуты, каждая из которых для него тянулась вечностью. И вот, наконец, перед ним стояла волчица. Её серебристая шерсть в лунном свете казалась жидким металлом. На боку, там, где был шрам, шерсть росла реже, образуя бледно-розовый, затянутый рубцом участок кожи. Она не пыталась его скрыть.

Волчица посмотрела на него — теми самыми, умными, голубовато-серыми глазами, — и медленно, царственно, вильнула хвостом.

Фред не мог сдержать улыбки. Весь его страх на миг отступил перед чудом этого превращения, перед её силой и красотой.
— Иди ко мне, — тихо сказал он, протягивая руку.

Она подошла и, с лёгким стоном, опустилась перед ним на живот, положив тяжёлую голову ему на колени. Он погрузил пальцы в её густую, холодную шерсть, гладя её по спине, за ушами. В этих прикосновениях не было страха или отстранённости. Было принятие. Ему нравилось ощущать под ладонью мощь её другой формы, знать, что это всё ещё она — его Мими, просто... более настоящая в каком-то глубинном смысле.

— Иди, погуляй, — прошептал он, почесав её за ухом.

Волчица подняла голову и тихо, но выразительно рыкнула, прищурившись. Мысль донеслась до него ясно, как если бы она произнесла её вслух: «Опять командуешь. Я не собачка».

Фред рассмеялся, смущённый и обрадованный этим беззвучным диалогом.
— Прости. Пожалуйста. — поправился он.

Тогда она поднялась и, ещё раз ткнувшись холодным носом в его ладонь, развернулась и скользнула в тень деревьев. Её бег был не стремительным броском, а осторожной, пробной рысью. Она немного прихрамывала на ту сторону, где был шрам, но движения её были грациозными и полными сдержанной радости. Фред видел, как её силуэт мелькает между стволами, сливаясь с лунными бликами. Она не уходила далеко, делая небольшие круги, вдыхая полной грудью ночные запахи — влажной земли, хвои, далёких цветов.

Ему не пришлось долго ждать. Минуты через три, не больше, он тихо свистнул — условленный сигнал. И почти сразу из темноты выплыл серебристый призрак. Она подбежала к нему, остановилась и, тяжело, но счастливо дыша, уставилась на него своими пронзительными глазами, в которых читалось: «Доволен? Видел? Я могу».

— Возвращайся, красавица, — ласково сказал он. — Пора домой.

Она кивнула большой головой и отступила на шаг. Обратная трансформация была быстрее, но столь же осторожной. И вот перед ним уже стояла не волчица, а Милия — раскрасневшаяся, с взъерошенными волосами, тяжело дышащая, но сияющая таким счастьем, что у него ёкнуло сердце. Она, не говоря ни слова, шагнула к нему и просто упала в его объятия, доверяя ему всю тяжесть своего уставшего, но окрылённого тела.

Он прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце — часто-часто, в унисон с его собственным. Потом отстранился, чтобы заправить непослушную прядь за её ухо. Его пальцы нашли стебель ромашки, и он, с непривычной для него нежностью, вплел белый цветок в её русые кудри у виска. Она сидела у него на коленях, обняв его за шею, и в её глазах было то самое, редкое, безмятежное счастье, ради которого он был готов на любые риски.

Он обхватил её лицо своими большими, тёплыми ладонями, будто держал самое хрупкое и драгоценное сокровище, и поцеловал. Это был не страстный, а глубокий, нежный поцелуй — поцелуй облегчения, гордости и той бездонной любви, которую он даже не пытался выразить словами. Когда они оторвались, мир сузился до этого лунного пятна под дубом, до её дыхания на его губах и тишины, нарушаемой лишь биением двух сердец.

— Возможно, об этом рано говорить... — начала она тихо, её голос был чуть хриплым. — Но всё же...

— Я слушаю, — прошептал он, не отпуская её, его пальцы продолжали гладить её спину через тонкую ткань футболки.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, и её лицо стало серьёзным, взрослым.
— Это может звучать глупо. И это... не детский разговор. Но... ты видишь меня в своём будущем? Не просто как девушку для прогулок и свиданий. А... как часть его. Серьёзную часть.

Фред отклонился назад, чтобы лучше видеть её лицо. Удивление, смешанное с глубоким уважением, отразилось в его глазах. Она спрашивала не о завтрашнем дне. Она спрашивала о всём. О жизни. И говорила об этом так спокойно и прямо, как обсуждали бы планы на завтра.
— Я... честно? Не задумывался в таких формулировках, — начал он, и в его голосе, обычно таком уверенном, прозвучала непривычная задумчивость. Он попытался скрыть её под лёгкой насмешкой, своим привычным щитом. — Но, думаю, да. Я хочу, чтобы ты была рядом со мной всю оставшуюся жизнь. Как мой личный источник хаоса и вдохновения.

— Фред, — она положила ладонь ему на щёку, и её прикосновение было твёрдым. — Без шуток. Пожалуйста.

Он замер. Насмешка ушла с его лица, сменившись редкой, обнажённой искренностью. Его карие глаза, обычно такие озорные, стали тёмными и глубокими.
— Я говорю абсолютно серьёзно, — сказал он, и каждый слог звучал весомо, как клятва. — Я правда хочу, чтобы ты была в моём будущем. Не как «девушка». Как партнёр. Как... продолжение меня самого. — Он сделал паузу, глотая комок в горле. — А ты?

На её губах дрогнула лёгкая, счастливая улыбка.
— Я вижу. И я хочу, чтобы мы были вместе. Чтобы строили это будущее. Вместе. И я всегда готова... совершенствоваться. Ради этого.

Фред рассмеялся — тихим, грудным, счастливым смехом, в котором звучало и изумление, и радость, и капля страха перед грандиозностью их слов.
— Боже, — выдохнул он, прижимая её лоб к своему. — Мы такие... молодые. Зелёные. И говорим о вещах, о которых наши родители, наверное, задумались лет в тридцать.

— Мы не наши родители, — просто сказала она.

— Нет, — согласился он. — Мы — мы. И это, чёрт возьми, страшнее и прекраснее любого взрывающегося леденца.

Она встала, отряхивая с шорт травинки, и протянула ему руку.
— Уизли, ты невыносим. Иди уже. Замёрзла.

Он принял её руку, поднялся и, не отпуская, обнял её за плечи. Они пошли обратно к дому, к тёплым огням в окнах, к миру, который был таким знакомым и таким изменившимся после этого разговора. Он не был оформлен в обещания или планы. Он остался там, в лунной роще, между ними — тихим, сокровенным знанием. Семенем, которое они посадили в почву своего доверия. Оно будет расти медленно, незримо, питаемое смехом, ссорами, опасностями и этой тихой, железной уверенностью, что каким бы ни было будущее, они встретят его не порознь, а вместе. Рука об руку. Или лапа в руку.

---

Последние дни августа в «Норе» текли, как густой, золотистый сироп — медленно, сладко и наполненно всепроникающим теплом и предвкушением. Сам воздух в переполненном доме, казалось, вибрировал от сдерживаемого возбуждения. Артур Уизли, сияя как медный галлеон, получил билеты на Чемпионат мира по квиддичу, и этот факт возвёл предстоящую поездку в ранг самого грандиозного события года, сравнимого разве что с самим Рождеством. В доме царил творческий хаос: повсюду валялись обрывки пергамента с набросками кричалок, краски для плакатов и обрывки зелёной и алой ткани для шарфов «Болгаров» и «Ирландцов».

В гостиной, утопая в этом беспорядке, Джордж и Рон вели ожесточённый, по-братски принципиальный спор о достоинствах ключников обеих команд. Фред, проходя мимо, неизменно вставал на сторону близнеца, и тогда уже двое обрушивались на младшего Уизли каскадом абсурдных аргументов и беззлобных подначек. Милия, устроившаяся с книгой в самом глубоком кресле, слушала этот гомон, как убаюкивающую музыку. Когда накал страстей достигал пика, она, не отрывая глаз от страницы, произносила одно лишь слово: «Мальчики». И этого хватало, чтобы спор стих, перейдя в стадию недовольного бормотания. Рон, прячась за высокой спинкой её кресла, чувствовал себя под защитой неприступной крепости и тут же показывал братьям язык.

И вот, в одно из таких безмятежных утр, когда солнце уже щедро заливало кухню «Норы» медовым светом, на плечо Милии легла холодная, почти церемонная рука.
— Личная корреспонденция, — произнёс над её ухом голос Перси, в котором звучала привычная смесь важности и лёгкого неодобрения, будто письма могли нарушить установленный им порядок. Он протянул два конверта.

Она взяла их, сразу почувствовав разницу: один — из плотной, чуть шершавой бумаги, с размашистым, нервным почерком на обороте; второй — обычный, школьный, с аккуратным, уставным почерком. Сердце, привыкшее за лето к этой внутренней переписке, учащённо забилось. В поисках уединения она вышла на крыльцо. Здесь царствовали лишь жужжание шмелей в зарослях жимолости и густой, сладкий запах нагретой за день древесины. Присев на теплую ступеньку, она вскрыла первый конверт.

«Малышка Ми,

Письмо твоё поймал глубокой ночью. Читал дважды — первый раз жадно, залпом, словно утоляя долгую жажду; второй — медленно, растягивая слова, будто боялся, что смысл их испарится вместе с лунным светом, пробивающимся в моё убежище.

Ты пишешь про духоту в «Норе», про то, как Молли грозится выставить всех спать под кустами крыжовника, если ее сыновья ещё раз что-нибудь взорвут во имя науки. И знаешь, что удивительно? От этих простых, бытовых строчек у меня внутри что-то разжалось. Стало... тихо. Небывало, немыслимо тихо. Будто я через тебя прикоснулся к нормальной жизни. К той, что осталась по ту сторону стен и воспоминаний.

Я рад, что ты смеёшься. Даже если этот смех — между делом, сквозь зубы, с оглядкой на прошлое. Смех — он как папоротник, пробивающийся сквозь щель между камнями. Кажется, там ничего не должно расти, а он прорастает. Потому что жизнь, черт возьми, упряма. А ты, Милия, живёшь. Это слышно в каждом твоём слове, в каждом переносе строки. Ты не просто существуешь — ты живешь вопреки. И это для меня сейчас важнее любых защитных заклинаний.

Ты спрашиваешь, тяжело ли одному. Честно? Порой — невыносимо. Особенно по ночам, когда тишина гудит в ушах громче любого крика дементора. Но потом я вспоминаю, что где-то там, под другим небом, есть ты. Не призрак из прошлого, не плод больной фантазии беглеца, а реальная, упрямая, дышащая девчонка, которая пишет мне о взорванных тостерах и семейных ссорах. И одиночество... оно не исчезает. Оно просто отступает на шаг. И этого шага достаточно, чтобы сделать новый вдох.

Я, кажется, стал ждать твоих писем. Не как утопающий — соломинки, нет. Скорее, как путник в пустыне ждёт не колодец, а просто знак: вот здесь, под этим камнем, когда-то была вода. Значит, земля жива. Значит, путь имеет смысл. Ты — мой камень с отметиной, Ми. Забавно, правда? Сириус Блэк, который всегда рвал якоря и бежал от любой привязанности, как от чумы, теперь цепляется за строки, начертанные на бумаге дочерью, которую почти не знает.

Ты пишешь, что боишься будущего. Детка, это, пожалуй, единственное разумное состояние для нашего с тобой проклятого поколения. Я боялся всегда. Просто маскировал страх бравадой, делая его топливом для безрассудства. Если и есть во мне какая-то крупица мудрости, выстраданная в небытии Азкабана, то вот она: не гони страх в подполье. Даже тень, лишённая света, становится чудовищем. Посмотри ему в глаза. Иногда он — всего лишь сторожевой пёс твоего сердца, предупреждающий об опасности. А иногда... иногда цена страха равна цене того, что тебе есть что терять. И это хорошая, честная цена. Она означает, что в твоей жизни появилось что-то ценное.

Береги себя. И свою рану — да, я знаю, ты скажешь «уже зажило, не придумывай», но я-то чувствую, когда ты кривишь душой, даже на расстоянии. И передай тому своему Фреду, что если он ещё раз допустит, чтобы ты геройствовала в ущерб перевязкам и покою, я найду способ материализоваться и объясню ему понятие «ответственность» самым наглядным, доисторическим способом. Без волшебных палочек, на чистых кулаках и мужском слове.

Пиши. Когда сможешь. Не из чувства долга. А просто потому, что я здесь. И, как это ни парадоксально прозвучит из уст призрака, впервые за долгие-долгие годы — я по-настоящему существую.

Твой отец,
Бродяга.»

Тёплая, беззащитная волна накатила на неё, смывая на мгновение все взрослые маски. Улыбка, мягкая и немного грустная, тронула её губы. Она не звала Фреда — он появился сам, будто на невидимом поводке, чувствуя смену её настроения. Дверь с скрипом распахнулась, и он выскочил на крыльцо, весь в веснушках и летнем загаре, пахнущий порохом, мятой и домашним хлебом.
— Явился по первому зову, мадам! Хотя зова не слышал, но сердце подсказало, — провозгласил он, грациозно кланяясь.
Милия молча протянула ему листок, аккуратно подставив палец под злополучный абзац. Она наблюдала, как его беззаботное, открытое лицо превращалось в полотно для немого кино: брови медленно поползли к линии волос, карие глаза округлились с комичным ужасом, губы беззвучно сложились в «О». Он побледнел так, будто за её спиной материализовалась не письменная угроза, а сам Сириус Блэк во всей своей мрачной, собачьей славе.
— Ну что, Фредди? — голос её звучал сладко, почти медово, но в уголках глаз танцевали искорки чистейшего, беспримесного злорадства. — Пересматриваем планы на ближайшее будущее?
Он театрально почесал затылок, изображая человека, решающего сложнейшую математическую задачу.
— Видишь ли... — протянул он. — Планы, возможно, требуют... коррекции в сторону повышенной бдительности и ухода за больными. Крайне срочной коррекции.
В этот момент из глубины дома донёсся голос Молли: «Фред Уизли! Если ты не поможешь донести корзины, я тебя сама донесу, и не самым приятным образом!»
Лицо Фреда осветилось спасительным, наигранным облегчением.
— Зовут! Сыновий долг! Бегу! — И, бросив на Милию взгляд, в котором смешались фальшивый ужас, обожание и обещание «мы это обсудим», он юркнул обратно в дом, словно за ним гнались дементоры.

Второй конверт пахнул иначе — пылью старых фолиантов, дешёвым чаем и чем-то горьковато-пряным, вроде полыни. Запах одиночества, сдобренного книжной мудростью.

«Милия,

Сегодня, как и обещал в прошлом письме, я буду говорить с тобой о вещах самых незначительных. Хотя с годами я начал подозревать, что наше бытие зиждется именно на них. Великие события — битвы, победы, катастрофы — приходят и уходят, оставляя после себя шрамы и уроки. Но мы живём в промежутках. В тишине между раскатами грома. Именно эти промежутки и наполнены тем, что впоследствии мы зовём жизнью.

Моё утро началось с маленькой катастрофы локального значения: я пролил чай. Не потоп, всего несколько капель на раскрытую страницу «Эпоса о Мерлине». Книга, возрастом в триста лет, воспротивилась этому акту вандализма с достоинством старой аристократки — страницы разбухли и отказались закрываться, пока я не вытер их с почти религиозным тщанием. Я принял это как немой укор вселенной: иногда она самым прямым образом указывает, что пора оторваться от слов о прошлом и уделить внимание настоящему. Даже если это настоящее — всего лишь лужица остывающего чая на пожелтевшем пергаменте.

Погода здесь — живое воплощение нерешительности. Солнце, внезапный ливень, снова солнце. Я, как заведённый, выхожу без зонта в самые дождливые дни и томлюсь под палящим зноем, когда он предательски болтается у меня в руке. Думаю, это какое-то персональное испытание на смирение, которое мне устраивают местные духи воздуха. Или же я просто безнадёжно рассеян, что тоже вполне вероятно.

Сегодня видел кота. Серого, усатого, с взглядом жёлтых глаз, в котором читалась вся многовековая, снисходительная мудрость его рода и лёгкое презрение к двуногим существам, не умеющим так грациозно лежать на теплом заборе в полуденный зной. Он смотрел на меня так, будто знал все мои тайны, включая самую главную, лунную, и считал их до смешного скучными и излишне драматичными. Уверен, ты бы с ним нашла общий язык. Вы бы поняли друг друга без единого мяуканья.

Я часто думаю о тебе не в контексте судьбы, наследства или битв, которые тебе, увы, предстоят. А в контексте этих самых мелочей, из которых соткана ткань обычного дня. Какой сорт чая ты выбираешь по утрам? На что смотришь, когда мысли уносят тебя далеко от шумной гостиной «Норы»? Осталось ли в твоём смехе то серебристое, живое звучание, которое я слышал прошлой зимой у камина в кабинете?

Надеюсь, ты находишь отголоски простого счастья в малом. В шуме перенаселенного, любящего дома. В случайной, тёплой улыбке, брошенной тебе через стол. В тишине, которая не давит, а мягко обволакивает, как старое, знакомое одеяло. Если нет — ничего страшного. Не заставляй себя. Иногда достаточно просто знать, что где-то в мире существует возможность такой простоты. Как знать, что на небе есть звёзды, даже когда их не видно за дневным светом или городской дымкой.

Пиши о чём угодно. О взрывах, о ссорах, о погоде. Я читаю всё. Особенно то, что прячется между строк и в незаконченных предложениях.

Твой крестный»

Тихая, глубокая благодарность, похожая на ту, что испытываешь, найдя в кармане старого пальто забытую конфету, согрела её изнутри. В его словах не было страстной, бунтарской энергии Сириуса. Но здесь была бездна спокойного понимания. Он видел не только её, Милию Блэк, старосту и анимага, но и просто девочку, которая иногда устаёт и нуждается в тишине. Она прижала листок к груди, глядя, как над дальним лугом клубятся пушистые, неторопливые облака, и на мгновение весь мир показался ей цельным, завершённым и не таким уж враждебным.

Вернувшись в дом, она уединилась в углу гостиной и набросала два ответа — один для Люпина, сдержанно-тёплый, с благодарностью за «кота и чай»; другой для Сириуса, с парой язвительных замечаний по поводу его воспитательных методов и обещанием держать Фреда в ежовых рукавицах. Отпустив сов, она влилась в бурлящий поток жизни Уизли, который в этот вечер достиг своего апогея.

Джинни, захваченная ритмами волшебного радио, отплясывала посреди кухни. Милия, поймав её взгляд, улыбнулась и присоединилась. Их танец был диким, смешным и абсолютно свободным от каких-либо правил. Близнецы, сидя на столе, аплодировали и кричали советы, Артур отбивал такт ложкой по столу, а Молли, утирая слезинки смеха, смотрела на них, и на её лице светилась та самая, простая, домашняя радость, о которой писал Люпин.

Гарри прибыл под вечер, и дом, казалось, вздохнул полной грудью, приняв наконец своего самого знаменитого, но от этого не менее желанного постояльца. Молли осыпала его пирогами, заботами и причитаниями, от которых он краснел, но таял, как весенний снег под лучами этого шумного, бесцеремонного тепла. Хотя он и был неразлучен с Роном, между ним и Милией установился свой, тихий ритуал. Они находили минутку — за столом, в суматохе сбора — чтобы пересечься взглядами и коротким кивком, полуфразой («Он пишет, что скучает по драконовым лепешкам» — «Передай, что я бы сейчас убил за драконову лепешку») обменяться вестями от Сириуса. Это был их маленький, секретный клуб из двоих человек, связанных одной тайной, одной кровью и одной несправедливостью. Это было пронзительно и бесконечно спасительно для них обоих.

---

Утро отъезда началось в четыре, когда мир за окном был ещё выкрашен в сизо-серебристые, предрассветные тона. Милия проснулась раньше всех. В тишине, нарушаемой лишь храпом Рона под полом, она проделала свой нехитрый ритуал: лёгкий макияж, лишь подчеркнувший её большие, слишком взрослые глаза и высокие скулы; старые, идеально сидящие потертые джинсы; простая майка на бретелях, а сверху — мягкий, объёмный кардиган цвета спелой вишни, пахнущий яблочным мылом, домом и немного — Фредом. Волосы, отливающие в полумраке каштановым бархатом, она скрутила в небрежный пучок, из которого тут же выбились несколько упрямых прядей, обрамлявших лицо. Она была готова к приключению.

На кухне уже царила Молли, и воздух был густ и вкусен от запахов жареного бекона, грибов и свежего, хрустящего хлеба. Милия молча принялась помогать, её ловкие руки быстро заворачивали бутерброды, укладывая их в огромную, почти волшебную по вместимости корзину. В этот момент снаружи донёсся особый, тройной стук в дверь — условленный сигнал.

И прежде чем кто-либо успел пошевелиться, в кухню ворвался вихрь в образе Гермионы Грейнджер. Она летела, разбрасывая книжные сумки и сбивая с ног невидимых врагов.
— МИЛИЯ!
Объятие было таким стремительным и сильным, что Милия на мгновение потеряла равновесие, и острая, знакомая боль, тупая и назойливая, кольнула в боку, под плотной повязкой.
— Гермиона, — выдохнула она, осторожно высвобождаясь, — я тоже безумно рада. Но бок... он всё ещё живёт своей отдельной, болезненной жизнью.
Гермиона отпрянула, словно обожглась, и её смуглое от летнего солнца лицо залилось краской смущения.
— О боже! Я совсем забыла! Прости! Как ты? Как самочувствие? — её слова вылетали пулемётной очередью.
— Как у выжившей после схватки с горным троллем, но в хорошей реабилитационной клинике, — улыбнулась Милия, и в её улыбке была усталая, но искренняя теплота. — Заживает. Медленно, но верно.
— Здравствуйте, миссис Уизли, — кивнула Гермиона, пытаясь обрести хоть каплю достоинства.
— Здравствуй, дорогая, — Молли, не отрываясь от сковороды, махнула ложкой в сторону лестницы. — Беги-ка, разбуди мальчишек, они у Рона. Милия, детка, а ты поднимись к нашим неугомонным близнецам, вытащи их из постелей силой, если придётся.

Девочки поднялись по скрипучей лестнице, их шаги отдавались эхом в узком пространстве. На площадке они разошлись. Милия, не утруждая себя стуком, вошла в логово близнецов. Комната была погружена в синеватый полумрак и пахла порохом, дешёвой парфюмерией, мятными леденцами и глубоким, беззаботным сном. Два бугорка под разношёрстными одеялами дружно похрапывали. Она бесшумно подошла к окну, ухватилась за шнур и одним решительным движением распахнула шторы.
Поток холодного, розового утреннего света хлынул в комнату, освещая клубы пыли.
— Восстаньте, мертвецы, — провозгласила она ровным, спокойным тоном. — День великого странствия и спортивного насилия над здравым смыслом настал.
Из-под одеяла раздалось недовольное, слизкое мычание.
— Женщина, ты нарушаешь священный сон творца и разрушителя, — прохрипел голос, по тембру принадлежавший Джорджу.
— Мы не одни такие страдальцы, — добавил второй бугорок, голос Фреда был чуть более сиплым после сна. — Слышишь? Внизу Рона уже пытают на дыбе под названием «Гермиона и её расписание».
Действительно, снизу донёсся голос: «Рон Уизли, я не намерена ждать, пока ты пересчитаешь все свои веснушки по старшинству! Вставай немедленно!»
Милия скрестила руки на груди.
— У вас есть выбор: встать добровольно, сохранив достоинство и причёску, или быть сброшенными с этой лестницы с помощью элементарного заклинания Левитации. Дам десять секунд. Десять... девять...
Бугорки зашевелились с неохотой громадных слизней. Снизу, как громовой раскат, донёсся голос Молли, достигший своей критической точки: «ВСЕ, КТО НЕ ХОЧЕТ ОСТАТЬСЯ БЕЗ ЗАВТРАКА И ЧЕМПИОНАТА, ВЫМЕТАЙТЕСЬ ИЗ МОЕГО ДОМА В ТРИДЦАТЬ СЕКУНД! Я СЧИТАЮ!»
Милия и девочки, уже спустившиеся, переглянулись и фыркнули, прикрывая рты ладонями.

Последующие сорок минут стали апофеозом управляемого хаоса. «Нора» превратилась в эпицентр торнадо, закрученного из летающих носков, исчезающих свитеров, отчаянных криков и всеобщей паники.
— МА-А-АМ! Где мой зелёный шарф, тот, с вышитыми гоблинами?! — нёсся голос Фреда с верхнего этажа.
— ЕСЛИ ТЫ ЕЩЁ РАЗ СПРОСИШЬ МЕНЯ ПРО ШАРФ, Я ИМ ТЕБЯ ЗАДУШУ! ПОСМОТРИ В КОМНАТЕ! — парировала Молли, не отрываясь от упаковки бесчисленных пирожков.
— А, ТОЧНО! СПАСИБО, МАМ, ТЫ СПАСЛА МОЮ ЖИЗНЬ! — и Фред помчался обратно, по пути на ходу целуя Милию в висок.
Милия, прислонившись к косяку кухонной двери, спокойно допивала свой чай, наблюдая за этим карнавалом с видом опытного режиссёра. Джордж пытался надеть на одну ногу кроссовок, а на другую — резиновый сапог. Артур в панике искал путеводитель, который зажал у себя под мышкой.
— Господи, дай мне сил, или хотя бы тишину! — простонала Молли, воздевая глаза к небесам, затянутым теперь запахом жареного.
Милия положила тёплую, успокаивающую руку ей на плечо.
— Не волнуйтесь. Я иду на операцию «Потерянный носок». Цель — обнаружение и обезвреживание. Приказ будет выполнен.
— Ты ангел, дорогая, настоящий ангел во плоти, — выдохнула Молли с таким облегчением, будто Милия предложила ей одолету горного тролля.

И каким-то чудом, во многом благодаря методичным, почти сыскным талантам Милии («Джордж, левый носок под кроватью, правый — в аквариуме у пиявок, я не спрашиваю, как он туда попал. Фред, шарф не «потерялся», он служит гнездом для птенцов совы на чердаке, иди разбирайся»), все восем человек были вытолканы за порог в положенный срок.

Путь через лес к точке телепортации напоминал поход весёлой, слегка сумасшедшей экспедиции. Артур шагал впереди, бодро насвистывая что-то невразумительное и сверяясь с картой, которую держал вверх ногами. Фред крепко держал Милию за руку, прокладывая для неё путь сквозь заросли папоротника и цепкой ежевики; его большие, тёплые пальцы время от времени слегка сжимали её ладонь — безмолвный, тревожный вопрос: «Всё в порядке?». Она отвечала лёгким ответным сжатием: «Пока да».
— Пап, — наконец не выдержал Рон, спотыкаясь о корень. — А куда, собственно, мы идём?
— Не знаю! — бодро, без тени сомнения ответил Артур, уверенно шагая вперёд.
Группа замерла на секунду, как по команде.
— Пап... — голос Фреда прозвучал с необычной для него осторожностью. — Ты... в курсе, куда именно мы идём? В общих чертах?
— В общих — абсолютно! Амос Диггори всё объяснит на месте!
Милия посмотрела на Фреда. Тот ухмыльнулся, и в его глазах отразилось знакомое «пап-гений» обожание, смешанное с лёгким беспокойством:
— Он знает, куда идёт.
— Наверняка, — как эхо, добавил Джордж.

Они продолжили путь, но для Милии лес постепенно переставал быть просто лесом. Её волчьи чувства, обострившиеся после трансформации, выходили на первый план. Запахи стали невыносимо яркими: влажная, тёплая земля, горьковатая хвоя, сладковатая прель гниющих пней. Она слышала не просто шорохи, а пульс леса — стрекот насекомых, биение крошечных сердец под листьями, далёкие, чужие голоса за километры. Это был водопад информации, обрушивавшийся на её сознание. Дыхание стало сбиваться, в боку заныла знакомая, тупая боль, предупреждая о пределе.
— Артур, — наконец позвала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул от одышки. — Можно... чуть притормозить? Мне... не хотелось это афишировать, но мне немного тяжело.
Артур обернулся, и его доброе, усатое лицо мгновенно покрылось морщинками беспокойства и вины.
— Ох, крошка, конечно! Прости меня, старого дурака! Совсем забыл!
Они сбавили темп, но путь до поляны, казалось, тянулся вечность. Когда сквозь частокол стволов наконец показалась фигура Амоса Диггори, размахивающего шляпой, Милия вздохнула с таким глубоким, судорожным облегчением, что прислонилась лбом к плечу Фреда.
— Боже... наконец-то.
— Всё в порядке? — тихо, без привычного балагурства, спросил Джордж, подходя ближе.
Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Представления были краткими. Артур, сияя, представил своего коллегу по Министерству, Амоса, и его сына Седрика, который спрыгнул с нижней ветки огромного дуба с грациозной лёгкостью молодого атлета. Седрик Диггори был воплощением того самого «золотого мальчика» из Пуффендуя: высокий, статный, с открытым, честным лицом и спокойными серыми глазами, в которых светился добрый, незамутнённый ум. Его появление вызвало почти химическую реакцию: Джинни и Гермиона обменялись красноречивыми, мгновенными взглядами, а все присутствующие парни синхронно, с поразительной слаженностью, закатили глаза к небу, будто репетировали этот жест годами.
— Феерично, — сухо, с лёгкой, едва уловимой иронией констатировала Милия и пошла следом за взрослыми, жестом показывая, что надо двигаться.
Фред флегматично выдохнул, сделав вид, что стряхивает невидимую пыль с плеча.
— Эй, а хочешь, я буду так эффектно спрыгивать с гриффиндорской башни каждое утро? Исключительно для поднятия твоего эстетического настроения.
— Фредди, умоляю, избавь меня от этого зрелища, — рассмеялась она, но её пальцы сцепились с его. — Ты и так каждый день падаешь в моё сердце с высоты птичьего полёта. Этого достаточно. А теперь давай, улитка, мы отстаём.

Амос, тем временем, задержал Гарри, говоря ему что-то тихое о его отце. Милия, чей слух был теперь острее, уловила обрывки: «...великий игрок... честь...». Она заметила, как плечи Гарри, вечно слегка ссутуленные под грузом своей славы, напряглись, а затем медленно, почти неловко расправились. На его лицо, обычно озабоченное или настороженное, легла тень какой-то новой, тихой, личной гордости. Не за себя, а за того, кого он почти не помнил. Это был хороший, исцеляющий знак.

И вот они вышли на край. Лес расступился, открыв вид, от которого у всех на мгновение перехватило дыхание. Они стояли на вершине скалы, а внизу, до самого горизонта, простиралось неспокойное, свинцово-синее море. Воздух был свеж, солён и полон криков чаек. И посреди этого величественного пейзажа, у самого края обрыва, лежал предмет, выглядевший абсолютно нелепо и вызывающе обыденно: старый, стоптанный, покрытый грязью и мхом рабочий башмак.
— Ну что ж, компания! — весело провозгласил Артур, потирая руки. — Приступаем к главному действу. Опаздывать на такое — непростительно!
— Э-э... — Гарри неуверенно покосился на башмак, затем на серьёзные лица окружающих. — А почему все собрались вокруг этого... этого старого ботинка?
— Это не «ботинок», Поттер, — хором, с одинаковыми ухмылками, пропели близнецы, будто работали дуэтом много лет. — Это дверь.
— Портал, — мягко поправила Гермиона.
— Очень... атмосферный портал, — добавила Милия, чувствуя, как в животе зашевелилось знакомое, колючее предчувствие.
— Все берёмся! — скомандовал Артур. — Крепче! На счёт три! Раз... Два... ТРИ!

Мир взорвался.

Это не было похоже на плавное, почти мгновенное перемещение с помощью Флю-порошка. Это было падение в самую сердцевину хаоса. Звуки — шум моря, крики птиц — сплющились в один оглушительный рёв. Цвета спутались в мерзопакостную радугу. Земля ушла из-под ног, и их швырнуло в бездну с такой силой, что у Милии вырвался короткий, перехваченный ветром вскрик. Давление сжало грудную клетку, выжимая воздух.
— РАСЦЕПЛЯЕМСЯ! — закричал Артур, но его голос донёсся, будто из-под толщи воды.
— ЧТО?! — завизжала Гермиона, её пальцы впились в рукав Рона.
— РАС-ЦЕП-ЛЯЙ-СЯ! — проревел кто-то ещё, и связь с жалким башмаком лопнула.

Их выбросило, как пробки из бутылки шампанского. Они полетели в разные стороны, кувыркаясь в пространстве, которое внезапно стало осязаемым, плотным, как студень.

«Так вот каково это — быть выброшенным за борт самого времени», — пронеслось в голове у Милии, лишённой теперь почвы под ногами. Но паника, охватившая остальных,она слышала отдалённые, приглушённые крики Рона и визг Джинни, обошла её стороной. Её тело, месяцами учившееся перестраиваться на молекулярном уровне, помнило другую форму. Другое равновесие. Инстинкты анимага, всегда дремавшие под кожей, проснулись мгновенно и ясно. Она не стала бороться с падением, пытаться поймать баланс человеческого тела. Она приняла его. Отдалась движению. Выпрямила спину, раскинула руки, как делала это в форме волчицы, готовясь к прыжку, и... сделала шаг. Затем другой. Она не летела хаотично — она шагала по небу, по невидимым тропинкам турбулентности и гравитационных потоков. Её вишнёвый кардиган развевался за ней, как плащ супергероя, а волосы, вырвавшись из пучка, струились вокруг лица русым, живым колосом.

Внизу, на зелёном, быстро приближающемся лоскутке земли, остальные члены группы приземлялись с серией глухих, нелепых «бухов», откашливаясь и потирая ушибы. Рон, Гермиона, Джинни, близнецы — все, как по команде, подняли головы вверх, отряхиваясь от приставшей травы.
И увидели её.

На фоне бледного, утреннего неба она парила, словно тёмная, изящная птица или падший ангел, нашедший свой способ летать. Её фигура была вычерчена на небесном полотне с невозмутимой, почти надменной грацией. Уловив их коллективный, потрясённый взгляд, она повернула голову. Её взгляд нашёл Фреда, в глазах которого бушевала смесь дикого удивления, страха за неё и безудержного восторга. И она... подмигнула ему. Одно быстрое, уверенное движение века. Затем, с театральным, чуть насмешливым изяществом, она откинула волосы назад, будто смахивая со лба не пыль путешествия, а скуку обыденности и земного притяжения.

На земле раздался взрыв хохота, восхищённых возгласов и аплодисментов.
— Чёртовка... — прошептал Фред, не в силах оторвать глаз, и в его шёпоте звучала вся вселенная обожания, гордости и чего-то ещё, глубокого и безоговорочного. — Настоящая чёртовка.

Амос, Артур и Седрик приземлились рядом плавно и профессионально — явно не первый раз пользовались этим экстремальным порталом. Милия спустилась последней, коснувшись земли на полусогнутых, пружинящих ногах, как гимнастка в конце упражнения.
Амос вытаращил глаза, его лицо выражало чистейшее изумление.
— Но это же... это было потрясающе! — воскликнул он. — Мисс... э-э-э...
— Блэк, — улыбнулась она, протягивая руку. Её голос был ровным, лишь чуть учащённым дыхание выдавало пережитое. — Милия Блэк.
— Блэк? — на лице Амоса промелькнула знакомая Милии тень — лёгкое смущение, смешанное с любопытством к печально известной фамилии. Но восхищение перевесило. — Да, мисс Блэк. Потрясающе красивое приземление! Ничего подобного я не видел!
Седрик подошёл, отряхиваясь. Его лицо, в отличие от восторженного отца, светилось спокойным, искренним интересом и уважением.
— Это было и правда невероятно, — сказал он просто, без тени пафоса или заигрывания. — Словно ты... нашла с этим порталом общий язык. Или просто не испугалась его.
Фред в два длинных шага оказался рядом с Милией. Его рука, твёрдая и уверенная, обвила её талию, прижимая к себе в немом, но красноречивом жесте.
— Да, — сказал он, и его голос, обычно такой насмешливый и громкий, теперь звучал тихо, почти интимно, но так, что слышали все. В нём булькала тёплая, собственническая гордость. — Она у меня всегда такая. Непредсказуемая. И всегда — чертовски красивая.
И, не дожидаясь ответа, повёл её в сторону, куда уже направлялся Амос, показывая дорогу.
Милия оглянулась через плечо, пожимая плечами в комичном, театральном недоумении, будто говоря всему миру: «Что поделаешь? Он такой».
— Ревнивец, — прошептала она ему, едва слышно, так что только он мог уловить.
— Ничего подобного, — отозвался он, но его пальцы слегка сжали её бок. — Просто констатирую общеизвестный факт. Защищаю его от посягательств.
Джордж фыркнул, и вся ватага, ещё смеясь, отряхиваясь и обсуждая полёт, двинулась вперёд. А впереди, за последней линией деревьев, их ждало зрелище, ради которого всё и затевалось.

Гигантский палаточный городок раскинулся у подножия колоссальной Квиддичной арены, которая вздымалась к небу, как странный, футуристический собор, сотканный из магии, стали и тысяч огней. Воздух уже звенел гулом десятков тысяч голосов, перемешанным с музыкой, криками торговцев и волшебными фейерверками, беспричинно взрывавшимися то тут, то там. Пахло жареной говядиной, сладкой ватой, пивом, пылью и волшебством — тем особым, праздничным запахом большого скопления магов. Дух грандиозного праздника, масштабного и немного пугающего, витал повсюду.

Но сейчас, в этот конкретный миг, для десяти человек, вышедших из леса, это был просто конец путешествия и начало чуда. Они были вместе. И этого было достаточно.

---

И вот они, наконец, влились в бурлящий поток палаточного городка. Для Джинни и Гермионы это был калейдоскоп чудес: палатки, раздувающиеся до размеров замков, зазывающие торговцы с мерцающими безделушками, воздух, густой от запахов жареного мяса, сладкой ваты и волшебной пиротехники. Они тыкали пальцами то на парящие фонарики-светлячки, то на самонаводящиеся бинокли, их смех звенел чистым, беззаботным серебром, растворяясь в общем праздничном гомоне.

Милия же плелась сзади, и её улыбка была лишь вежливой маской. Восторг окружающих отскакивал от неё, как горох от бронированной стены. Всё её существо было сосредоточено на тупой, навязчивой боли в боку, которая с каждым шагом напоминала о себе горячим, пульсирующим жаром под повязкой. Шум, гам, весёлая суета — всё это лишь усиливали её усталость и желание упасть куда-нибудь в тихий угол. Когда Диггори и Уизли, договорившись встретиться уже на трибунах, разошлись, группа двинулась к своему участку.

И вот перед ними, скромно притулившись между двумя роскошными шатрами, увенчанными фамильными гербами, стояла их палатка. Обычная, походная, похожая на выцветший коричневый гриб.
— Вот мы и дома, дети! — с неизменным, бодрым энтузиазмом провозгласил Артур, распахивая полог.

Пока остальные в недоверчивом молчании разглядывали крошечный вход, гадая, как в него втиснуться вшестером, Милия, не раздумывая, шагнула внутрь — её гнало единственное, насущное желание: сесть. Опуститься. Перестать двигаться.
— Ура-а-а! — слабо, но с искренней, глубокой благодарностью воскликнула она, поднимая руки в победном, но больше усталом жесте.
И тут же ахнула, остановившись на пороге.

Внутри палатка оказалась не крошечной, а просторной, уютной гостиной с ворсистыми коврами, плюшевыми диванами, аккуратной кухонной нишей и даже шёлковыми перегородками, за которыми угадывались спальные комнаты. Магия расширяющего пространства работала безупречно, пахло сосновой смолой и свежим бельём.
— Девочки, вы в этой комнате, — командовал Артур, указывая на один занавес. — Рон, марш с кухню, мы все голодные, как горные тролли после зимней спячки!

Милия опустилась за массивный деревянный стол, с облегчением стянув с плеча походную сумку. Первым делом она достала оттуда стерильные бинты, баночку с пахнущей мёдом и ромашкой мазью и чистую, мягкую повязку. Действовала методично, почти автоматически, создавая вокруг себя островок тихой, необходимой работы.
В это время близнецы, устроившись напротив, с грохотом закинули ноги на полированную столешницу.
— Фред! Джордж! — голос Артура прозвучал строго, но без настоящей сердитости. — Ноги со стола. Это не сарай в «Норе».
— Ноги со стола! — хором, с преувеличенной, почти парламентской серьёзностью повторили они. И едва отец отвернулся, чтобы проверить волшебную плиту, четыре сапога вновь дружно водрузились на блестящую поверхность. Их взгляды, полные озорного вызова и ожидания реакции, встретились со взглядом Милии.

Она не повысила голоса. Не нахмурилась. Просто медленно, очень медленно перевела взгляд с их оживлённых лиц на их неуместные сапоги, а затем снова подняла глаза. Её взгляд был спокойным, усталым, но в нём читалась непоколебимая, стальная уверенность. В нём было обещание немедленных и неприятных последствий, выраженное без единого слова.
— Ноги, — сказала она тихо, отчеканивая каждое слово, как гвоздь. — Со. Стола.
Мгновение — и сапоги исчезли, будто их и не было. Джордж даже протёр рукавом то место на столешнице, где только что лежала его пятка, изображая образцовую аккуратность.

Пока все расходились по комнатам, раскладывая вещи и обсуждая матч, Милия поймала взгляд Джинни.
— Джин, поможешь? — она показала на разложенные на столе бинты.
— Ах, конечно! Идём к нам, — девушка кивнула в сторону занавеса, за которым они с Гермионой уже начали обустраиваться.
— Может, мне помочь? — тут же предложил Фред, его лицо выражало искреннюю, немелодраматичную тревогу.
— Мы сами прекрасно справимся, — мягко, но с непререкаемой твёрдостью парировала Джинни, пропуская Милию за шторку и намеренно опуская её за собой.

В уютном уголке, пахнущем цветочными духами Гермионы и пороховыми леденцами Джинни, Милия с облегчением сбросила кардиган, а затем и майку, оставаясь лишь в простом хлопковом бюстгальтере. Прохладный воздух палатки ласково коснулся кожи, принося долгожданное облегчение.
— Мне чем-то помочь? — спросила Гермиона, её голос дрогнул от затаённого беспокойства. Она всё ещё мысленно корила себя за утреннее неосторожное объятие.
— Всё под контролем, спасибо, — успокоила её Джинни, уже аккуратно разматывая старые, чуть влажные бинты. Её движения были умелыми и бережными — навык, отточенный в доме, полном вечно царапающихся, падающих и взрывающихся братьев.
— М-м-м, — скривилась Милия, когда Джинни нанесла на самую глубокую, всё ещё чувствительную расселину шрама прохладную, жгучую мазь. — Всё ещё... живое воспоминание.
— Потерпи, солнышко, совсем чуть-чуть осталось.
Гермиона, преодолевая лёгкое головокружение, разглядывала рану. Сравнение с тем, что она видела в день нападения, было разительным. Тогда это была рваная, кровавая бездна, из которой, казалось, сочилась сама смерть. Теперь же следы когтей, хоть и багровые, были чистыми, ровными, покрытыми молодой, нежной кожей розового цвета и тонкой, уже отшелушивающейся корочкой. Это было заживление. Медленное, мучительное, но неуклонное. Признак жизни, борющейся и побеждающей.

Джинни заканчивала накладывать свежие, белоснежные бинты, когда занавес внезапно дрогнул, и в щель просунулось знакомое рыжеволосое лицо с выражением виноватого любопытства и немой тревоги в глазах.
— ФРЕД! — взвизгнула Джинни и, не целясь, швырнула в него первое, что попалось под руку — пушистый домашний тапочек. — Если я ЗАКРЫЛА шторку, значит, ВХОД ВОСПРЕЩЁН ДЛЯ ВСЕХ, КТО НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ДЕВУШКОЙ ИЛИ НЕ ИМЕЕТ МЕДИЦИНСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ!
Фред, мгновенно покрасневший до корней волос, исчез так же быстро, как и появился, пробормотав что-то невнятное вроде: «Прости, я просто... думал, помощь нужна...». Занавес задрожал от его смущённого отступления.

Когда всё было закончено и Милия, уже в свежей майке и уютном кардигане, вышла в общую зону, в палатке воцарилась предматчевая лихорадка. Пришло время наряжаться по полной. Мальчики, как один, потребовали боевой раскраски. Пока Джинни с художественным усердием и аккуратностью хирурга выводила алые и белые полосы Болгарии на щеке Гарри, а Гермиона, сжалившись над его мольбами, помогала Рону (у него почему-то получались только кривые, расплывчатые круги), Милия взялась за близнецов.

Она усадила их перед собой на табуреты, взяла в руки тонкую кисточку и зелёно-золотые краски. Работала молча, с сосредоточенной, почти хирургической тщательностью, выводя на их высоких скулах изумрудные кристаллики и ровные золотые полосы флага Ирландии. Её пальцы, обычно такие уверенные в заклинаниях и управлении волшебной палочкой, сейчас были нежны, точны и твёрды.
— Боже, Золотце, у тебя просто золотые руку! — воскликнул Джордж, подпрыгнув перед небольшим волшебным зеркальцем и разглядывая идеальный, симметричный узор. — Ярче любого рекламного щита!
— Это так здорово! Я буду ходить так до самого Рождества, клянусь! — заявил Фред, хватая её испачканные краской пальцы и осыпая их быстрыми, горячими, почти благоговейными поцелуями.
— Ходи, — рассмеялась Милия, с лёгкостью вырывая руку. — Только предупреди заранее маму и профессора Макгонагалл, чтобы не вызывали отряд по борьбе с психическими отклонениями.

Джинни подошла к ней, протягивая кисточку и банку с краской.
— А мне поможешь, о великая художница?
— Конечно, присаживайся, ваше высочество, — с лёгким поклоном указала Милия на стул.
И снова её руки совершили маленькое чудо, превратив лицо Джинни в изысканный, боевой символ ирландской гордости. Та, поймав своё отражение в зеркале, ахнула:
— Вау, Мили, у тебя и правда дар! Это прекрасно!
Гермиона подошла, разглядывая свой слегка кривоватый, но сделанный с душой рисунок на тыльной стороне ладони.
— А ты почему у себя ничего не рисуешь? — с любопытством спросила она. — За кого болеешь-то в итоге?
Милия обвела взглядом комнату. Лагерь чётко разделился: близнецы — яростные, неистовые ирландцы; Рон и Гарри (поддавшись общему ажиотажу и харизме Виктора Крама) — горячие, почти фанатичные сторонники Болгарии.
— Не знаю, — пожала она плечами, лёгкая, лукавая улыбка тронула её губы. — Не хочется. Мне кажется, двух вопящих за Ирландию и одного, замирающего в экстазе при виде Крума, вполне достаточно для поддержания здорового спортивного духа в нашей маленькой, но гордой группе. — Она бросила выразительный взгляд сначала на ликующих близнецов, потом на заворожённо листающего программу с портретом Крама Рона, и снова рассмеялась — уже от души.

---

Подъём по бесконечным, крутым лестницам стадиона был подобен восхождению на Олимп, наполненный рёвом титанов. Каждый новый пролёт оглашался новыми криками, взрывами смеха, запахами горячего эля, жареных колбасок и пороха от домашних фейерверков. Милия шла спокойно, сзади, позволяя близнецам, счастливым и размалёванным, как два живых знамени, вести эту какофоническую процессию.
— Пап, ещё о-о-очень долго? — стонал Рон, уже чувствуя себя покорителем Эвереста без должной акклиматизации.
И тут они остановились на просторной площадке, чтобы перевести дух и оглядеться. И на соседнем пролёте, словно два ядовитых, бледных гриба, выросших на гниющем пне, предстали знакомые фигуры: Люциус Малфой, небрежно опирающийся на изысканную трость с серебряным набалдашником в виде головы змеи, и Драко, щеголяющий в идеально сидящем, дорогом костюме из чёрного бархата, с привычной, презрительной ухмылкой на тонких губах.
— ...так что, если пойдёт дождь, вы, несомненно, узнаете об этом первыми, мои бедные друзья, — доносился холодный, сиропно-сладкий и оттого ещё более отвратительный голос Люциуса, обращённый к какому-то съёжившемуся, потному чиновнику.
Лицо Милии исказила гримаса чистого, почти физиологического отвращения. Она всем существом стремилась просто пройти мимо, не вступая в контакт.
— Отец и я будем наблюдать за матчем в министерской ложе, — вскрикнул Драко, заметив их и желая непременно вонзить булавку, — по личному приглашению самого Корнелиуса Фаджа! Не то что некоторые...
— Вау, правда? — сказала Милия, не останавливаясь и не глядя на него, и её голос прозвучал плоским, начисто лишённым каких-либо эмоций, будто она комментировала погоду. — Какое несказанное счастье для вас. Искренне рада.
— О, мисс Блэк, — Люциус медленно повернул голову, и его ледяные, бледные глаза скользнули по ней, словно по неинтересному, запылённому экспонату в дальней витрине. — И вы здесь. Как поживает ваш... отец? Всё ещё наслаждается прохладой морского бриза?
Вопрос повис в воздухе отравленной, отточенной стилетом. Милия остановилась. Медленно, очень медленно повернулась. В её глазах, обычно таких выразительных, теперь не было ничего, кроме холодной, гранитной твёрдости. Не гнева. Не страха. Лишь абсолютное, бездонное презрение.
— Потрясающе, — ответила она ровным, тихим тоном, в котором каждый слог был выточен из льда. — Хотите на его место? В Азкабан, я слышала, сейчас как раз есть вакантные камеры с видом на север. Очень... умиротворяюще. — Она едва заметно, с уничижительной вежливостью приподняла бровь и, не дожидаясь ответа, который, видимо, застрял у Малфоя в горле, пошла дальше.
Люциус что-то начал было произносить, но слова замерли на его тонких губах. Потому что за спиной Милии встали близнецы. Они не сказали ни слова. Не двинулись с места. Просто встали. Два рыжих, размалёванных великана, смотрели на отца и сына Малфоев не с угрозой, не с вызовом, а с холодным, абсолютным, животным презрением, которое было страшнее любой бравады или заклятия. В их молчаливой солидарности была вся мощь семьи, всей «Норы». Люциус замер, его длинные пальцы судорожно сжали набалдашник трости, побелев костяшками. Он отвел взгляд, сделав вид, что рассматривает архитектуру балкона. Отступил. Молча. Победа была одержана без единого заклинания.

---

А потом началось само шоу. Гигантская арена взорвалась светом и звуком. Десятки тысяч голосов слились в один животворящий, физически ощутимый гул, от которого дрожали деревянные скамьи под ногами. Напряжение нарастало, как натянутая тетива тысячелетнего лука. Когда на поле, разрезая воздух, в клубах изумрудного дыма ворвались виртуозы-ирландцы, трибуны взорвались рёвом восторга. Близнецы, казалось, излучали звук сами по себе, перекрикивая всех вокруг, выкрикивая имена игроков и тактику.
Милия облокотилась на деревянный барьер, сканируя поле спокойным, аналитическим взглядом охотника, оценивающего дичь.
— Неплохо, — констатировала она вслух, больше для себя. Справа от неё, плечом к плечу, стоял Фред, слева, к её лёгкому удивлению, оказался Седрик Диггори, кивнувший ей в знак молчаливого согласия.

А потом появились болгары, и их появление было подобно первому удару грома надвигающейся бури. Первым, угловатой тенью, вылетел он — Виктор Крам. Его фигура, неуклюжая и некрасивая на земле, в воздухе обрела гипнотическую грацию падающего камня или хищной птицы, пикирующей на добычу.
— Кто это? — закричала Джинни, пытаясь перекричать гул.
— Это, сестрёнка, — с благоговейным, почти религиозным придыханием произнёс Джордж, не отрывая глаз от поля, — не просто ловец. Это Виктор Крум. Лучший в мире. Ходячая... то есть, летающая легенда.
Гигантская, мерцающая проекция сурового, сосредоточенного лица Крама возникла в небе над стадионом. Тысячи голосов, преимущественно женских и не только, выкрикивали его имя, сливаясь в один протяжный стон. Он исполнил в воздухе головокружительный, почти противоестественный кульбит, и трибуны ахнули в унисон.

Милия наблюдала за этим, слегка склонив голову набок, с выражением вежливого, но отстранённого профессионального интереса на лице.
— Он такой... впечатляющий, — застенчиво, с лёгким румянцем прошептала Гермиона, не в силах оторвать взгляд.
— Невероятный, — поддержала её Джинни, и обе тут же, как по команде, уставились на Милию, жаждая услышать её вердикт, её женское мнение. Фред тоже украдкой наблюдал за ней, стараясь сохранять маску безразличия, но в глубине его карих глаз теплилась искорка тревожного, почти мальчишеского любопытства: «А что она скажет?»

Милия, почувствовав этот коллективный взгляд, медленно пожала плечами.
— Прекрасный аэродинамический профиль, — сказала она простым, деловым тоном, словно давала оценку новому мётлу. — И феноменальная, почти рефлекторная скорость реакции. Технически безупречно.
— И... всё? — театрально, с преувеличенным разочарованием вздохнул Рон, разводя руками. — Ты смотришь на величайшего квиддичиста века и говоришь про «аэродинамику»?
— Ну, — улыбнулась Милия, и в её улыбке было что-то неуловимо хищное, знающее. — Это всё, что я пока могу оценить объективно. Не впечатляет на уровне «перехвати дыхание». Демонстрирует выдающуюся технику, не более. Соревноваться с ним было бы честью. Обожать — нет.
Фред незаметно выдохнул, и в его глазах вспыхнула тёплая, одобрительная гордость, смешанная с облегчением. Она рассуждала не как фанатка, не как влюблённая школьница. Она рассуждала как тактик. Как равная. Как партнёр, с которым можно говорить на одном языке.

Игра была огненной симфонией чистого адреналина. Милия следила за ней, временами вскрикивая от неожиданных поворотов, смеясь до слёз над выходками задиристых лепреконов, подмечая ошибки в построении защиты и блестящие тактические ходы. Она была вовлечена, но её вовлечённость была иной — не слепой, а понимающей, оценивающей. Когда Джинни, поддразнивая и тыча её локтем в бок, пыталась вытянуть из неё хоть каплю чисто девичьего восторга по поводу мускулистых икр или мрачного обаяния Крума, Милия лишь качала головой и отшучивалась. А в ответ на особенно лихой, смертельно опасный манёвр болгарского ловца, когда сердце на миг замерло у всего стадиона, она инстинктивно, ища опору, обхватила руку Фреда, крепко прижавшись к его твёрдому, надёжному плечу. Не от восторга, а от этого всеобщего, сжимающего живот чувства единства перед лицом красоты и опасности. От потребности в якоре в этом море коллективного безумия. Он ответил немедленно, не глядя, крепко обняв её за плечи, притянув к себе, и в этом жесте было больше, чем просто болельщицкая солидарность. В нём было безмолвное: «Я здесь. Я с тобой. Всегда».

---

Возвращение в палатку после победы Ирландии, добытой в последнюю, сумасшедшую секунду, было шумным, душным и радостным. Артур растопил небольшую волшебную печку, и в воздухе повис уютный запах дымка и сухой полыни. Адреналин всё ещё будоражил кровь. Фред и Джордж, не унимаясь, кружили вокруг Рона, как два неутомимых рыжих коршуна, нараспев скандируя: «Кра-ам! Кра-ам! Кра-ам!» — всячески обыгрывая его разочарование.

Рон, пылая спортивной обидой и остатками восторга, размахивал руками, пытаясь доказать недоказуемое:
— Да ему просто фартануло в последний момент! Ирландцы просто задавили их золотом и этими... этими карликами-бандитами! А Крам — он же гений чистой воды! Он летал там, как... как чёртова молния, вжиганная в небо! Настоящая стихия!
Близнецы тут же с радостью превращали его пафосную тираду в гротескный, немой балет, изображая то «молнию» с дикими всполохами глаз, то «стихию» с развевающимися воображаемыми гривами. Милия, отойдя в сторонку, сидела за столом, заваривая крепкий чай. Улыбка трогала её усталые губы, но была далекой, рассеянной. Она слушала этот родной, милый гомон, но её уши, отточенные звериным чутьём и месяцами жизни на грани, уже улавливали другую музыку — ту, что начинала звучать снаружи.

Сначала это был просто повышенный, хриплый гул победившей, пьяной толпы. Потом в него вплелись отрывистые, слишком резкие крики. Не радостные. Испуганные. Затем послышался первый приглушённый взрыв где-то в отдалении. Воздух, ещё недавно наполненный запахом праздника, теперь принёс первую, едкую нотку гари.
— Кажется, ирландцы совсем с катушек съехали от счастья, — усмехнулся Артур, выглянув в окошко палатки. Его взгляд, полный отеческого веселья, встретился со взглядом Милии. И он увидел в её широко распахнутых глазах не смех, не усталость, а чистую, ледяную настороженность. Лёд и сталь.
— Артур, — тихо, но так чётко, что её голос перекрыл все звуки, сказала она.

И в этот момент внешний мир ворвался к ним. Гул превратился в рёв. Крики стали отчётливыми, пронзительными, в них пробивалась нота настоящей, дикой паники. Послышался ещё один взрыв — ближе, и на сей раз за ним последовал треск ломающегося дерева и стекла. Артур снова выглянул, и его доброе, усатое лицо мгновенно помертвело, освободившись от последних следов веселья.
— Хватит! — рявкнул он, и его голос, обычно такой мягкий, стал командным, железным, обрывая дурачества близнецов и спор Рона. — Это не ирландцы!

В тот же миг Милия вскочила. И застыла, схватившись за голову. Не от внешнего шума. От внутреннего. Внезапная, острая, сверлящая боль пронзила её виски — не физическая, а какая-то чужая, враждебная, ментальная. Это была не просто звуковая волна. Это была вибрация — низкочастотная, гнетущая вибрация чистого, немотивированного, праздного зла. Она чувствовала её кожей, костями, самой душой. Это был запах страха и жестокости, материализовавшийся в ощущение.
— А-а-а-а! — вырвалось у неё сдавленное, животное, полное непереносимого отвращения. Она согнулась пополам.
— Милия! — Фред рванулся к ней через всю комнату, подхватив под руки, прежде чем она рухнула на пол. Её тело напряглось в твёрдой дуге, глаза закатились, видя что-то ужасное, чего не видели другие, слыша голоса, которые звучали только в её крови, в её наследстве.
— Нужно уходить! Сейчас же! — голос Артура гремел, не оставляя места для споров. — Фред, держи её! Джордж, девочек за руку, крепко! Все ко мне, не отставать!

Они вывалились наружу, в самый ад. Идиллический палаточный городок превратился в филиал преисподней. Воздух был густ от едкого дыма горящей ткани и дерева. В небе, озаряя всё зловещим оранжевым светом, плясали отражения пожаров. Люди метались, сталкивались, падали. Палатки рушились под тяжестью паники. И сквозь общий рёв, подобно леденящему кровь рефрену, прорывался один крик, подхватываемый десятками голосов: «ПОЖИРАТЕЛИ СМЕРТИ! ОНИ ЗДЕСЬ!»

— Быстро, к порталу! Собраться! — скомандовал Артур, пытаясь быть тем самым непоколебимым маяком, вокруг которого должны собраться его дети. Но маяк трясло в урагане хаоса.
Джордж, бледный как мел, но собранный, крепко, почти болезненно вцепился в руки Гермионы и Джинни. Фред, почти на руках, вёл Милию, которая слабо пыталась переставлять ноги, её глаза были мутными, невидящими, полными внутреннего кошмара. Рон и Гарри жались к ним, как перепуганные птенцы. Толпа, дикая, слепая от ужаса, несла их, как щепки в бурном, неконтролируемом потоке. Они стали частью этого живого, кричащего тела, двигаясь туда, куда несло всех.

И вдруг, в какой-то момент чудовищной давки, когда кто-то толкнул Рона, а Гарри попытался его удержать, связь разорвалась. В суматохе, в мелькании чужих спин и лиц, они обнаружили, что Гарри нет рядом.
— ГАРРИ?! — закричал Рон, его голос сорвался от ужаса, он пытался озираться, но толпа сжимала его, как тиски.
В этот миг в глазах Милии, до сих пор затуманенных болью и чужими голосами, вспыхнула яростная, чистая, звериная решимость. Разум, сознание, боль — всё это отступило, сгорело в пламени одного-единственного инстинкта. Охранного инстинкта стаи. Свой. В беде. Надо.

Фред не успел понять, что происходит. Он только почувствовал, как её тело вырвалось из его рук с нечеловеческой, взрывной силой, которую он даже не подозревал в ней. И увидел, как между мелькающими ногами, полами плащей и горящими обломками промелькнула не его девушка, а серебристая тень — быстрая, низкая, бесшумная, смертельно целеустремлённая.
— МИЛИЯ! — его крик сорвался с губ, полный такого леденящего душу ужаса и бессильной ярости, что, казалось, мог потушить ближайшее пламя. Он рванулся было за ней, в ту сторону, куда она умчалась, но железная рука Артура вцепилась ему в плечо, чуть не вывихнув его.
— Нет! Мы теряем всех остальных! Вперёд, к порталу! — голос отца был хриплым, но не допускающим возражений. В его глазах бушевала та же буря — страх за всех сразу.
— Но она... — начал Фред, и его голос сломался.
— ВПЕРЁД! — рявкнул Артур и, не отпуская сына, потащил его, не понимая, не веря, что они только что потеряли её. Потеряли в этом аду.

---

Она бежала. Её лапы, казалось, не касались раскалённой земли. Они парили над ней. Боль в боку была всепоглощающим, бешеным огнём, рвущим плоть изнутри, но этот самый огонь гнал её вперёд, подпитывал яростью, делая боль топливом. Воздух был густ и ядовит: дым, запах палёной шерсти и кожи, сладковатый, тошнотворный дух паники. Она нюхала, отсеивая тысячи чужих, враждебных запахов, ища один-единственный — знакомый, потный, пахнущий мальчишеством, страхом и чем-то своим, поттеровским. Гарри. «Дура, — стучало в её раскалённой, волчьей голове, сливаясь с ритмом бега. — Дура, ты же клялась. Без геройств. Сириус убьёт. Фред...» Но это был не героизм. Это была необходимость. Глубинная, родовая, инстинктивная. Пропустить этот зов, проигнорировать его — было так же невозможно, как перестать дышать. Он был её кровью. Её отражением в зеркале судьбы. Её долгом.

Она нашла его в кольце обезумевшей толпы, прижатым к пылающему остову палатки. Его лицо, испачканное сажей и грязью, было искажено чистым, детским ужасом. Его широкие, зелёные глаза, полные отчаяния, встретились с её волчьими, светящимися в отблесках пожара. В них мелькнуло непонимание, шок, а затем — потрясённое, безоговорочное узнавание. Милия.
— Ты сумасшедшая! — выдохнул он, и в его голосе была не злость, а какая-то бесконечная, горькая благодарность. И затем его глаза закатились, веки сомкнулись. Сознание, не выдержав перегрузки, оставило его. Тело обмякло, став неподъёмным грузом.

Она вцепилась зубами в прочный материал его куртки, ощутив на языке вкус пыли и пота, и потащила. Весь её мир сузился до этой тяжести на клыках, до воя пожара и криков в ушах, до жгучей, разрывающей агонии в боку, где свежие швы, казалось, рвались один за другим с тихим, внутренним хрустом. Она тащила его, спотыкаясь, уворачиваясь от бегущих ног, от падающих горящих щепок, от размахивающих палками фигур в чёрных балахонах, чей запах ненависти резал ноздри острее дыма.

Когда самое страшное пламя начало стихать, превращаясь в море тлеющих углей и дымящихся скелетов палаток, а неистовые крики сменились подавленным стоном, рыданиями и призывами потерявшихся, она нашла в себе последние силы изменить форму. Это было мучительно, как рождение заново. Кости ломались и становились на место с глухим скрежетом, кожа горела, облезая и нарастая. Она рухнула на колени рядом с бесчувственным Гарри, едва успев накинуть на себя обгоревший, прокопчённый кардиган. Бок был мокрым, липким и тёплым — кровь сочилась сквозь разошедшуюся рану, пропитывая ткань. Она положила его голову себе на колени, трясущимися, грязными пальцами гладя его по щеке, смахивая сажу.
— Открой глаза, — хрипела она, и её голос был чужим, разбитым. — Пожалуйста, Гарри, открой глаза. Просто посмотри на меня.

И тогда она услышала их. Не беготню. Шаги. Тяжёлые, размеренные, несуетливые. Шаги того, кто не бежит от хаоса, а наслаждается им, как вином. Они приближались, сминая под собой тлеющие обломки, хрустя стеклом. Дыхание у Милии перехватило. Она замерла, прижимая к себе Гарри, надеясь, что тень, нищета их вида спасёт их, сделает невидимыми.
Человек в чёрном, безликом балахоне остановился в нескольких метрах. Он не смотрел на них сразу. Он медленно поднял палочку к затянутому дымом небу, где уже начали проступать первые звёзды, будто любопытные, но боязливые свидетели.
— Морсмордре! — прозвучало заклинание. Низкое, полное зловещей, театральной торжественности. Голос был искажён, но в нём чувствовалась странная, знакомая нота.
Из конца палочки вырвался сноп ослепительного зелёного пламени. Он взмыл ввысь, как ядовитая ракета, и распустился в небе гигантским, светящимся черепом, из пасти которого выползала извивающаяся змея. Знак Пожирателей Смерти. Тёмная метка. Ужас, холодный и липкий, как паутина, обволок всё вокруг, заглушив даже звуки пожара. Воцарилась мёртвая, давящая тишина.

Милия впилась взглядом в этот парящий символ. И он заговорил с ней. Не словами. Ощущениями. Её голова раскалывалась на части. Она закусила собственную руку до крови, чтобы не закричать, сдавленно застонала, её тело билось в немой, ужасной судороге — отвращения и какого-то древнего, проклятого притяжения одновременно.
— Милия... — прошептал Гарри, придя в себя. Его голос был слабым, хриплым, но полным уже не страха за себя, а леденящего ужаса за неё.
— Замолчи, — выдавила она сквозь стиснутые зубы, не отрывая заворожённого, полного боли взгляда от приближающейся фигуры. — Не двигайся.

Человек шёл прямо на них теперь. Уверенно, не спеша, как хозяин, пришедший забрать своё. Милия, превозмогая головокружение, тошноту и всепоглощающую боль, встала. Шатко, пошатываясь, держась за обгоревший столб. Но встала. Закрывая собой Гарри своим телом, как щитом.
— Беги, — прохрипела она, не оглядываясь.
— А ты? — его голос дрогнул.
— Я за тобой. — Это была спасительная, красивая ложь. Она знала, что не сможет бежать. Но он должен был уйти. Он был важнее.
Гарри метнул на неё последний, полный немой муки и благодарности взгляд, развернулся и рванул прочь, петляя между обгорелыми развалинами. Человек не стал его преследовать сразу. Его невидимый взгляд из-под глубокого капюшона, казалось, был прикован к ней, к Милии. К Блэк.
— Блэк, — раздался тот же искажённый голос, и в нём послышалось что-то вроде... удовлетворения. — От судьбы не убежишь. Она в крови.
Он взмахнул палочкой, коротко и резко.
— Круцио!

Боль.

Такая, о существовании которой она успела забыть. Которая стирала память о любой физической ране. Это не было похоже на порез, на удар, на перелом. Это было вторжение. Миллионы раскалённых, острых как бритва осколков битого стекла, впивающихся в каждую нервную клетку, выворачивающие душу наизнанку, прожигающие сознание. Она рухнула на землю, её тело извивалось в неестественных, жутких конвульсиях, не подчиняясь никакой воле. Горло рвал беззвучный, хриплый вопль, который не мог вырваться наружу, потому что боль забрала себе и голос, и дыхание.
— И твой дружок Поттер не убежит, — послышалось свысока, сквозь туман агонии. — Мы найдём его. А ты... ты будешь хорошим уроком.

Агония длилась вечность. Или секунду. Время умерло. И прервалась она внезапно — отдалённым, раздирающим душу, знакомым криком: «ГАРРИИИИ!»
Рон. Это был голос Рона. Полный такого отчаяния и ярости, что он пробился даже сквозь чары проклятия. Проклятие ослабло на долю мгновения, связь между палочкой и жертвой дрогнула. Человек в балахоне отшатнулся, оглянулся на шум быстро приближающихся голосов, на вспышки света — заклинаний, ищущих цель. Он что-то буркнул, неразборчивое, полное злобы, и растворился в клубах дыма, как призрак, не оставив и следа.

Гарри вернулся первым. Он упал перед ней на колени, его лицо было мокрым от слёз, сажи и собственной беспомощности.
— Нет, нет, нет... Пожалуйста... Снова... это снова из-за меня...
Он пытался удержать её бьющееся в остаточных конвульсиях тело, прижать к себе, остановить эту пляску боли. Потом подбежали Гермиона и Рон, запыхавшиеся, с глазами, полными ужаса.
— Боже, Милия! — Гермиона, не раздумывая, выхватила палочку. Её рука тряслась, но голос был твёрд. — Ферула! — Она не могла снять проклятие, не зная его точной природы, но её заклинание смягчило боль, превратив острые, режущие лезвия в тупое, выматывающее, глубокое нытьё. Этого было достаточно, чтобы Милия смогла сделать судорожный вдох.
— Её бок, — прошептал Рон, увидев алое, быстро расползающееся пятно на её кардигане.
Гарри прижал к ране свои ладони, пытаясь остановить кровь, ощущая её тёплую, липкую пульсацию под пальцами. Его руки дрожали.

А потом появились они — люди из Министерства, с направленными палочками, с лицами, окаменевшими от шока и подозрения. И среди них — Барти Крауч-старший, прямой как штык, с лицом, высеченным из самого сурового гранита.
— Стойте! Это мой сын! — закричал, пробиваясь сквозь расступающуюся толпу мракоборцев, Артур Уизли. Он подбежал к ним и замер, увидев картину: трое детей, окровавленных, перепачканных, склонившихся над четвёртой, которая лежала, всё ещё вздрагивая в остаточных спазмах, с лицом, искажённым незатихающей болью.
— Что с ней? — резко, отрывисто спросил Крауч, и на одну короткую секунду в его холодных, выцветших глазах мелькнуло что-то почти человеческое — отсвет давно забытого сострадания.
— Круциатус, сэр, — сквозь стиснутые, дрожащие зубы выдавил Гарри, не отрывая рук от раны Милии.
Лицо Крауча снова стало непроницаемой маской, но теперь в ней читалась ледяная ярость.
— Вас застали на месте преступления! — обрушился он на Гарри, его палец был направлен прямо на него. — Это ВЫ! Вы вызвали её!
Начался хаос. Объяснения, перебивающие друг друга обвинения, беспомощные жесты. Артур, не слушая этого безумия, бережно, как хрустальную вазу, подхватил Милию на руки. Она весила ничто, её тело было холодным, липким от холодного пота и горячей крови.
— За мной! — приказал Крауч своим людям, резким жестом указывая в сторону леса, к месту расположения порталов.
— Постойте! — закричал Гарри, вскакивая и указывая в ту сторону, куда скрылся нападавший. — Там был человек! В чёрном! Он это сделал! Он проклял её!
Несколько мракоборцев, обменявшись взглядами, рванули в указанном направлении. Артур же, не дожидаясь дальнейших разрешений или разбирательств, понёс Милию прочь, к спасительному башмаку-порталу, а за ним, как измождённые, испуганные птенцы, потянулись трое потрёпанных, но не сломленных подростков.

---

В «Норе» царила тихая, давящая, почти осязаемая паника. Молли Уизли металась между кухней, где бесполезно кипел забытый чайник, и тёмным окном, в которое она вглядывалась до боли в глазах. Её лицо было серым от беспокойства, руки не находили себе места. Джордж молча, крепко обнимал Джинни, которая тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в его грудь, её плечи вздрагивали. Фред сидел на холодных ступеньках крыльца, уставившись в чёрную, непроглядную чащу леса. Его руки были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки и впились ногти в ладони. Всё его существо, вся его душа была сжата в один тугой, болезненный узел. В голове стучала, как набат, одна мысль: «Снова. Она снова там. Одна. В этом аду. И я... я отпустил её руку. Я позволил ей уйти».

И вот, наконец, в кромешной темноте зашевелились, отделились от мрака фигуры. Сначала показались трое — Гарри, Рон, Гермиона, бледные, в грязи, с пустыми, шоковыми глазами. А за ними, шатаясь под тяжестью ноши, шёл Артур, неся на руках что-то бесформенное, маленькое, завёрнутое в грязный, пропитанный кровью вишнёвый кардиган.
— Молли, скорее! — его голос был хриплым, надтреснутым от усталости, страха и пройденных километров.
Молли вскрикнула — коротко, беззвучно — и бросилась в дом, сметая всё на своём пути, чтобы приготовить зелья, бинты, чистую воду, всё, всё, всё. Фред сорвался с крыльца. Он не бежал — он рванул, с такой силой, что, казалось, оторвался от земли. Он вырвал из рук отца лёгкое, безжизненное тело своей девушки, прижал к груди, ощутив её холод и липкость крови, и понёс в дом, в свет, в тепло, в единственное место, где могло быть спасение. Уложил на широкий диван в гостиной. И отступил. Дал место своей матери, этой волшебнице домашнего очага, тихому генералу битв с насморком и ссадинами, теперь вступившей в бой со тьмой.

Все стояли кругом, затаив дыхание, создавая живую, трепетную стену. Смотрели, как Молли, бормоча успокаивающие слова и ласковые прозвища, даже не зная, слышит ли её Милия, работает. Её руки, обычно такие мягкие, теперь двигались с хирургической точностью и скоростью. Очищали, бинтовали, поила укрепляющими и обезболивающими зельями из своих неприкосновенных запасов. Возвращала к жизни. По капле. По вздоху.

Фред стоял неподвижно, прислонившись к косяку двери. В его душе бушевал немой шторм из вины, ярости, бессилия и всепоглощающей, дикой, нерассуждающей любви. «Она сделает это снова. И снова. Потому что она — Милия. Потому что иначе она не может. И бесполезно её отчитывать. Бесполезно злиться. Кричать. Остаётся только одно. Быть рядом. Всегда. Быть её тылом. Её безопасным портом, в который она сможет вернуться, даже если вернётся вот такой... израненной, почти мёртвой».

И вот, под ласковыми руками Молли, веки Милии дрогнули. Она сделала резкий, судорожный, хриплый вдох, как утопающая, выброшенная на берег после долгой борьбы с волнами. Её глаза распахнулись. Они были пустыми сначала, полными животного, ничем не прикрытого ужаса и боли. Затем взгляд сфокусировался. Она увидела склонившиеся над ней знакомые, любимые лица, тёплый свет ламп, жёлтые обои «Норы». Увидела Фреда, стоящего в дверях, с лицом, на котором застыла целая эпоха страдания.
И прошептала. Голосом, полным хрипоты, стыда и бесконечной усталости:
— Простите...
Больше она не смогла ничего сказать. Этих двух слов, сорвавшихся с её губ, было достаточно. В них была вся боль этой ночи, весь ужас, вся благодарность за то, что они здесь, и горькое, мучительное осознание того, что она снова, снова заставила их всех волноваться, страдать, бояться за неё.

---

Поездка в Хогвартс на проходила в гробовой, тяжёлой тишине, нарушаемой лишь стуком колёс и свистом пара. Веселье, шутки, предвкушение нового учебного года, обмен летними впечатлениями — всё это было похоронено под слоем холодного пепла прошедшей ночи. Они сидели в том же составе, в том же купе, но это были уже другие люди. Что-то невинное, светлое и беззаботное в них сгорело в тех самых огнях вместе с палатками.
Милия сидела у окна, прикрыв глаза, но не спала. Её лицо было бледным, почти прозрачным, с синевой под глазами. Рука лежала на коленях, ладонью вверх. Фред, сидевший рядом, осторожно, как бы нечаянно, положил свою большую, тёплую руку поверх её маленькой, холодной ладони. Не для утешения. Для напоминания. Для клятвы: «Я здесь. Мы вместе. Что бы ни было».
Она не открыла глаз, но её пальцы — слабые, обессиленные — сомкнулись вокруг его пальцев, ответив слабым, но безошибочным сжатием. Диалог без слов.

В её голове, поверх тумана боли, усталости и остаточного страха, уже выстраивался холодный, чёткий, стальной план. Метка в небе. Проклятие невыразимой боли. Слова: «От судьбы не убежишь. Она в крови». Это было не просто нападение. Это было послание. Вызов. Бросок перчатки ей, Милии Блэк, прямо в лицо. И она, медленно открывая глаза и глядя на мелькающие за окном поля, эту перчатку принимала. Детство, с его иллюзиями безопасности, закончилось в ту ночь, когда небо над лесом озарилось зелёным, насмехающимся черепом. Теперь начиналось что-то другое. Не просто учёба. Война. Тихое объявление войны ей лично.
И Милия Блэк больше не была просто ученицей, старостой, влюблённой девушкой или даже тайным анимагом. Она была тем, кому объявили охоту. Тем, чью кровь сочли мишенью. И она, стиснув зубы и чувствуя боль в каждом движении, была готова ответить. Не яростью. Не страхом. Знанием. И холодной, беспощадной решимостью защитить тех, кто стал её настоящей, выбранной семьёй.
Мир рухнул в тот, казалось бы, прекрасный день. Но из обломков она была намерена построить крепость.

Ну что, вот такой получилась эта глава😅
Мы шли слишком хорошо, чтобы оставить всё просто на доброй и спокойной ноте. Так ведь неинтересно)
Игры закончились — совсем скоро начнётся что-то по-настоящему серьёзное.

А пока жду ваши отзывы, выводы и догадки.
Спасибо всем, кто пишет тёплые слова поддержки 🫶🏻
Тгк: Miiil_weasl
TT: Miiiil_weasl