Тайна малышки Ми

Приятного чтения!❤️

Состояние моё было хуже некуда. Всё внутри вывернуто наизнанку, скручено в тугой, болезненный узел под рёбрами. Я метался, не находя себе места, чувствуя лишь одно — отвратительную, липкую пустоту. Мы отнесли её, и после этого я застыл в больничном крыле, как истукан, не в силах оторвать взгляд от хрупкой, бледной фигуры на койке. В ушах стоял её смех — тот самый, живой, переливчатый, которым она хохотала, когда мы в прошлый раз падали с мётел в озеро. Теперь этот звук стал изощрённой пыткой. Из подвешенного оцепенения меня вывел резкий рывок за плечо.

— Хватит, — голос Джорджа прозвучал необычно жёстко, без намёка на привычную шутливость. — Идём. Сейчас.

Он не спросил, не уговаривал. Просто поволок меня за собой по коридорам, освещённым тревожным мерцанием факелов. Мы шли к кабинету профессора Макгонагалл. Ветер за окнами выл, как раненый зверь, швыряя в стёкла тяжёлые капли начавшегося дождя. Он заглушал стук наших сердец.

Дверь приоткрылась, и мы замерли на пороге. Минерва Макгонагалл, эта всегда собранная и несгибаемая женщина, сидела, согнувшись над столом. Она не писала, не читала. Она просто смотрела в одну точку на столешнице, где лежал сломанный пополам пергамент. Её лицо, обычно строгое, сейчас казалось невероятно усталым, почти старым. Она тоже только что пришла от Мими. Лунный свет, пробивавшийся сквозь разбушевавшуюся непогоду, ложился на её плечи холодным, пепельным покрывалом.

— Профессор... — произнёс Джордж, и его голос, обычно такой звонкий, теперь прозвучал тихо и с неожиданной осторожностью, словно он боялся разбить хрупкую тишину.

Она медленно подняла голову. Уставший, запавший взгляд скользнул по нам, и в нём мелькнуло что-то тревожное и глубоко печальное.
— Чего вам, Уизли? — её голос был лишён обычной резкости, в нём слышалась только бесконечная усталость.

— У нас есть... то, что вам необходимо услышать, — Джордж сделал паузу, бросив на меня быстрый взгляд.

А я всё ещё пребывал где-то между явью и кошмаром. Информация доходила обрывками, как сквозь вату. Я видел, как двигаются губы брата, как меняется выражение лица профессора, но смысл ускользал, тонул в одном-единственном образе: бледное лицо на белой подушке.

— Что у вас? — в её голосе вдруг прорвалась слабая, почти неслышная надежда. Она выпрямилась, и в её позе появилось напряжённое ожидание.

— У нас есть серьёзные опасения... насчёт Милии, — Джордж склонил голову, выбирая слова. Было видно, как каждое из них причиняет ей боль. Её лицо, и без того бледное, стало совершенно пепельным. Рука непроизвольно сжала край мантии, когда брат заговорил о так называемой «дочери». Глаза профессора наполнились влажным блеском, но слёзы не покатились — она была слишком сильна для этого, чтобы позволить им вырваться наружу.

— Только, пожалуйста, не перебивайте, — продолжал Джордж, его речь стала чёткой, почти сухой, как доклад. — Мы нарушили запрет профессора Дамблдора. Мы продолжали общаться с Милией. Ей была нужна поддержка, и мы не могли просто бросить её. И... ей становилось легче. Особенно когда она общалась с Фредом. Правда? — он резко толкнул меня локтем в бок.

Толчок вернул меня к реальности. Я вздрогнул и беспомощно закивал, глотая ком в горле.
— Да... да, — выдавил я, и мой собственный голос показался мне чужим, хриплым.

Профессор Макгонагалл смотрела на меня не с упрёком, а с глубоким, бездонным сочувствием. Она видела всё — и мою боль, и отчаяние, и ту немую преданность, которая, казалось, разрывала меня изнутри. Она понимала.

— Так вот, — голос Джорджа снова приобрёл твёрдость. — Когда мы встретились сегодня и рассказали ей о новом запрете... она просто взорвалась. И эта... тварь выбралась наружу. Она едва не бросила запретное заклинание во Фреда. Я успел выбить у неё палочку.

Глаза Минервы расширились от ужаса. Она резко вскочила, прикрыв рот ладонью, и в её движении была настоящая материнская паника. Я же просто зажмурился, будто пытаясь стереть из памяти тот леденящий взгляд не её глаз, свинцовую тяжесть тёмной магии в воздухе.

— После этого Милия издала... смех. Не её смех. А потом рухнула. Мы принесли её вам. Дальше вы знаете, — закончил Джордж и уставился на профессора с немым вызовом, требуя действий, а не слов.

—Милосердный Мерлин... — выдохнула она, опускаясь обратно в кресло. Её взгляд нашёл меня. — Фред... бедный мальчик...

— Не надо меня жалеть! — сорвался я, и голос мой предательски задрожал, выдав всю внутреннюю тряску. Всё тело напряглось, как струна. — Надо думать, как ей помочь! Сейчас!

— Мы поможем, — её голос вновь приобрёл оттенок твёрдости, профессорской решимости. — Я даю слово. Но ей нужно время, чтобы прийти в себя. А я... я попытаюсь пробиться к директору с этим. Немедленно.

Она встала, и по резкости движений было видно, как в её голове уже складывается план, оцениваются риски, ищутся рычаги влияния. Она проводила нас взглядом, и мы вышли в холодный, продуваемый коридор. Обратный путь стёрся из памяти. Помню только сильную руку Джорджа на моём плече, которая не давала мне споткнуться и упасть, и воющий за окнами ветер, вторивший вою в моей душе. Очнулся я только на следующее утро в своей кровати, не помня, как разделся и лёг.

Последующие два дня прошли в тумане. Я механически посещал занятия, проходил мимо больничного крыла по десять раз на дню и каждый раз, задерживая дыхание, спрашивал мадам Помфри:
— Как она?
Ответы были разными, но суть одна:
— Прогнозы не утешительны, мистер Уизли.
— Организм сопротивляется. Если сознание не вернётся само... боюсь, придётся применять стабилизирующие заклинания. Рискованные.
— Вы думаете, её состояние может измениться за час? Наберитесь терпения.
— Не знаю. Всё плохо.

Каждое слово било точно в солнечное сплетение, оставляя после себя тупую, ноющую боль. Это было невыносимо.

А потом, одним вечером, мы сидели в гостиной Гриффиндора. Огонь в камине потрескивал, пытаясь прогнать ноябрьский мороз. Джордж что-то бормотал о новом взрывном конфетти, но я не слышал. В голове был только стук собственного сердца, отсчитывающего время в пустоте.

И вдруг дверь открылась.

Вошла она.

Моя Мими.

Сердце в груди совершило немыслимый кульбит — отчаянный прыжок от пропасти отчаяния к ослепительной вершине надежды. Я не поверил глазам. Она стояла там, в дверном проёме, живая, на своих ногах. Но что-то было не так. Слишком... правильно. Волосы уложены в идеальную, чуждую ей собранную причёску, форма безупречно отглажена, на лице — лёгкий, ровный румянец. Ни тени той смертельной бледности, той хрупкости, что врезалась в память. Но в тот момент это не имело значения. Радость, дикая, всепоглощающая, захлестнула с головой. Я едва не сорвался с места, чтобы броситься к ней, обнять так, чтобы слышать, как хрустят её рёбра, вдохнуть её запах — чернил, мёда и чего-то неуловимого, только её, — и поклясться себе никогда больше не отпускать.

К ней уже бросились Гарри, Рон и Гермиона. Она улыбалась им, говорила что-то, и в её улыбке было столько тепла, что моё сердце готово было разорваться от счастья. Я сгорал от нетерпения, ожидая, когда же она повернётся к нам, к нашему углу. Моя рука непроизвольно потянулась, чтобы помахать ей.

И тут я увидел лицо Джорджа.

Весь его обычный, озорной и расслабленный вид куда-то испарился. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, скрестив руки на груди. Его взгляд, острый и неумолимый, как лезвие, был прикован к Милии. В нём не было ни радости, ни облегчения. Только холодная, хищная сосредоточенность. Он изучал её, как учёный изучает опасный, неизвестный штамм под микроскопом. В уголках его губ не играла привычная улыбка. Всё в нём кричало об опасности.

— Ты чего? — прошипел я, наклоняясь к нему. Лёд пробежал по спине от его выражения.

— Это не она, — отрезал Джордж, не отводя взгляда. Его голос был низким, твёрдым, без тени сомнения. — Взгляни на неё, Фред. Слишком хорошо выглядит для человека, который двое суток провёл на грани. Так не бывает. Я не верю. Ни единому её движению, ни единому взгляду. — Он наконец повернул ко мне голову, и в его глазах я увидел не брата-озорника, а стратега, холодного и беспощадного. — Это не наша Мими.

— Брось ты! Не неси ерунды! — меня резко задели его слова, в груди вспыхнула обидная злость. Как он мог? Как он смел так говорить о ней, когда она наконец-то здесь, живая?!

Пока мы препирались шёпотом, Милия, попрощавшись с троицей, направилась к лестнице, ведущей в женские спальни. И тут её путь преградил Оливер Вуд. Он что-то сказал ей, лицо его было серьёзным и озабоченным. Потом он взял её... за руку. А через мгновение — ОБНЯЛ!

Всё внутри меня взорвалось. Белая, слепая ревность, острая как нож, вонзилась под рёбра. Кровь ударила в виски, сжимая горло. Я видел, как его большие, сильные руки обвили её хрупкие плечи, как её голова на мгновение склонилась к его груди. Картина в глазах поплыла. Я рванулся было вперёд, но железная хватка Джорджа вцепилась мне в запястье.

— Фред, это не она, — его голос прозвучал у меня прямо в ухе, настойчиво и резко. — Дыши. Смотри. Внимательнее. Видишь? Пауза между его вопросом и её ответом — на долю секунды короче, чем нужно. Улыбка — на миллиметр шире, чем искренняя. Это кукла. И кто-то дёргает за ниточки.

— Но она... она смотрит прямо на него её глазами, Джордж! — сдавленно, сквозь стиснутые зубы выдохнул я, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Она говорит её голосом. Она знает, как его успокоить. Знает, что он переживает из-за команды. Как она может это знать, если это не она?!

— Я не знаю КАК! Но это НЕ ОНА! — уже почти закричал Джордж шёпотом, впиваясь пальцами мне в рукав. — Наша Милия, когда волнуется или врёт, всегда теребит край свитера левой рукой. Постоянно. Смотри — её руки абсолютно спокойны. Висят, как чужие. Она не трогает прядь волос, которая вечно выбивается у неё на лоб. Она — манекен, Фред. Манекен!

Я не выдержал. Вырвавшись из его хватки, я повернулся и почти побежал прочь, наверх, на наш старый чердак — единственное место, где ещё пахло пылью, старым деревом и... ею. Туда, где я впервые увидел ее ведение. Я рухнул на груду старых матрасов, зарылся лицом в ткань, которая уже почти не хранила её запах, и просто дрожал, пытаясь прогнать наваждение: её образ, столь живой, и леденящие слова брата.

И тогда, в пыльном луче лунного света, прорезавшем темноту, она явилась снова. Не та, что внизу. А призрачное видение, светящееся едва уловимым серебристым сиянием. Моя настоящая Мими. Она стояла, и сквозь её очертания проступали балки чердака. Она медленно протянула ко мне руку, и я видел, как если бы она попыталась коснуться меня, её пальцы прошли бы насквозь, не встретив плоти.

— Фредди... — её голос. Тот самый. Нежный, бархатный, с лёгкой хрипотцой от смеха. Музыка, от которой сжималось сердце и наворачивались предательские слёзы. Рай и ад одновременно.

Слёзы потекли сами, горячие и солёные, по щекам, впитываясь в ткань матраса.
— Мне тебя не хватает, — прошептал я, и голос сорвался в надтреснутый шёпот. — До физической боли, Мими. Мне говорят, что это не ты... Джордж... он так уверен... Но я не могу, не могу в это поверить! Я хочу верить своим глазам внизу! — слова вылетали сдавленно, проглатывались рыданиями, которые я пытался задавить. Это было невыносимо.

А она лишь смотрела на меня своими огромными дымчатыми глазами, полными такой тоски и любви, что мир переворачивался. И снова, тише, ласковее, как колыбельную, повторяла:
— Фредди...

Это было так мелодично, так бесконечно дорого, что напряжение последних дней, страх, ревность — всё разом рухнуло под тяжестью этой хрупкой нежности. Иссушённый мозг, измученное сердце сдались. Тёмнота нахлынула мягкой волной, и я уснул прямо там, на пыльном полу, всё ещё чувствуя призрачное, успокаивающее присутствие её света.

---

Следующую неделю я провёл в состоянии натянутой струны, разрываясь между надеждой и страхом. Я наблюдал. Пристально, как сыщик. «Милия» стала похожа на отточенный механизм, на солдата, получившего приказ: подъём на рассвете, изматывающие тренировки на метле даже в снег, дополнительные занятия по всем предметам, ужин — строго по расписанию, ни крошки больше. Её весёлая, иногда застенчивая непосредственность куда-то испарилась. Взгляд стал оценивающим, отстранённым. В её манере общаться со Слизеринцами — Пэнси Паркинсон и Теодором Ноттом — появилась некая... фамильярность? Нет, скорее, холодная уверенность, будто они делили нечто большее.

Мне нужно было проверить почву. Я поймал Пэнси и Теодора в пустом классе после зельеварения.

— Эй, — я преградил им путь, стараясь выглядеть просто любопытным, а не изведённым ревностью сумасшедшим. — Вы много общаетесь с Ранкор в последнее время. Она... в порядке? После больницы?

Пэнси скривила губки в высокомерной ухмылке.
— Милия? Да прекрасно. Стала много спрашивать о чистокровных и как она говорит:одумалась и перестала водиться с этим... сбродом, — она кивнула в сторону, где обычно толпились гриффиндорцы. — Весьма здравый взгляд на вещи у неё теперь. Давно пора было нашему факультету держаться вместе.

Теодор, молчаливый и наблюдательный, лишь внимательно посмотрел на меня своими тёмными глазами.
— Она задавала много вопросов о старых... обычаях, — медленно произнёс он. — О семьях. О том, что считается правильным в нашем кругу. Странно, для выросшей среди магглов.

Их ответы не прояснили ничего, лишь добавили масла в огонь подозрений.

А потом была она — картина, сводившая меня с ума. «Милия» и Оливер в библиотеке, склонившиеся над одной книгой. Его рука лежала на столе в сантиметре от её. Он что-то объяснял, его лицо светилось увлечённостью и... нежностью. А она слушала, кивала, и её улыбка была такой тёплой, такой направленной именно на него, что мне хотелось выть от бессилия и крушить всё вокруг. Я не мог на это смотреть. Я выбегал, чувствуя, как гнев и отчаяние разъедают меня изнутри.

Джордж стал моим якорем и одновременно моим мучителем. Он таскал меня в Выручай-комнату, которая по его просьбе превращалась в пустой каменный зал, идеальный для того, чтобы выплёскивать ярость.

— Это не она, Фред! — его голос эхом отражался от стен, пока я со всей силы швырял в них подушками, которые превращались в птиц и разлетались с треском. — Она ни разу не засмеялась от души! Ты слышал этот смех? Как будто его заучили по нотам! Она не съела ни одной моей взрывной конфеты! Наша Мими съела бы половину коробки, просто чтобы посмотреть на мою реакцию!

— ЗАТКНИСЬ! — рычал я, хватая очередной стул и швыряя его в стену. Дерево треснуло. — Ты не понимаешь! Она присылает мне записки! Пишет о таких вещах, о которых знали только мы с ней! О том, что я сказал ей на крыше обсерватории! О том, как мы боялись, что мама найдёт лягушку в её постели! Как она может это знать?!

— Я НЕ ЗНАЮ! — кричал в ответ Джордж, хватая меня за плечи и тряся. Его лицо было искажено не злостью, а отчаянием за меня. — Но это ловушка, брат! Они изучали её! Вытягивали из неё воспоминания, чтобы заманить тебя! Чтобы ты сдался! Не поддавайся!

Я вырывался, и в комнате начиналась настоящая буря: летали предметы, гремели вспышки безобидных заклинаний. Я громил всё, что мог, пока не падал на колени, выбившись из сил, с грудью, разрываемой на части. А Джордж молча сидел рядом, положив руку мне на спину, и в его молчании было больше понимания, чем во всех словах мира.

И каждый вечер, измученный, я приходил на чердак. И каждый вечер там, в лунном свете, ждало меня призрачное видение. Моя единственная, настоящая отрада и самая страшная пытка.

В ту ночь она была яснее, чем когда-либо. Я упал перед её светящимся силуэтом на колени, не в силах сдержать рыданий, которые душили меня целый день.

— Мими... пожалуйста... — голос мой был сломанным, детским. — Вернись. Я больше не могу. Я сдаюсь. Видеть её... эту куклу с твоим лицом... видеть, как он смотрит на неё... как она улыбается ему твоей улыбкой... это убивает меня. Каждый день по кусочку.

Слёзы текли ручьями, но я не пытался их смахнуть.
— Я помню всё, — всхлипывал я, глядя в её печальные, добрые глаза. — Помню, как ты испугалась совы в первый вечер и вцепилась мне в руку. Помню запах твоих волос, когда мы прятались от Фильча в этом самом углу. Помню, как ты плакала, когда не получила «Отлично» по зельям, и я украл у Снейпа жабьи лапки, чтобы ты могла попробовать снова... и мы оба попали в запретный лес. Помню твой смех, когда Джордж наколдовал на моей голове розовые плюмажи... Настоящий смех, от которого щемило в груди.

Я протянул руку, чтобы коснуться её щеки, и мои пальцы прошли сквозь сияние, ощутив лишь ледяковатую пустоту.
— Я люблю тебя, — прошептал я, и это были самые простые и самые страшные слова в моей жизни. — Не ту, что внизу. Тебя. Только тебя. Даже если ты всего лишь сон... даже если я схожу с ума... позволь мне верить в этот сон. Пожалуйста. Потому что без него... там только тьма.

Её призрачная рука поднялась, и она сделала движение, будто хотела вытереть мои слёзы. Ничего не чувствовалось, но от этого жеста стало чуть легче.
— Фредди... — снова прошептала она, и в её голосе была вся нежность вселенной, вся боль разлуки и обещание, которое я не мог расшифровать.

И, как всегда, под эту нежную, бесконечно грустную колыбельную из моего имени, произнесённого её голосом, я погружался в сон. В тот единственный сон, где она была настоящей. Где мы были вместе. Где не было места ни куклам, ни тёмным тайнам, ни этой разрывающей сердце пустоте.

---

После очередного изматывающего занятия по Окклюменции «Милия» вышла из кабинета Снейпа не просто раздражённой — она была похожа на сжатую пружину, на тугую тетиву лука, готовая выпустить отравленную стрелу в первого встречного. Её шаги отдавались по каменному полу отрывисто и громко, а в глазах стоял тот самый холодный, опасный блеск, который я теперь узнавал с первого взгляда. Я наблюдал за ней из-за колонны, и сердце сжималось от знакомой боли.

Потом я стал замечать её в компании Перси. Признаться, вид этой парочки вызывал у меня горькую усмешку. Я был рад такому союзу, но раньше в нем был хоть смысл. Их общение всегда было странным, но работающим дуэтом: занудный, помешанный на правилах Перси и наша живая, ироничная Мими. Он помогал ей с домашкой по истории магии, а она учила его быть менее «душным», как она выражалась, могла уболтать на небольшую авантюру вроде ночной вылазки в библиотеку. Перси отзывался о ней с редким для него одобрением, считал «невероятно способной и здравомыслящей». А сейчас... что-то пошло не так.

Я видел, как они о чём-то спорили в пустом коридоре возле библиотеки. Перси что-то горячо доказывал, жестикулируя, а «Милия» слушала его с ледяным, терпящим видом. Потом она произнесла что-то короткое и резкое. Я не расслышал слов, но увидел, как лицо Перси сначала покраснело от возмущения, а потом побелело от шока и обиды. Он отшатнулся, будто его ударили, пробормотал что-то вроде «Я... я понял» и быстро засеменил прочь, поправляя очки. «Милия» же лишь презрительно фыркнула и пошла своей дорогой, её каблуки отбивали равнодушную дробь по камню. Это было странно и немыслимо. Наша Мими никогда бы так не унизила Перси, даже если бы он сто раз не прав.

Позже, проходя мимо женской раздевалки у поля для квиддича, я услышал доносящиеся оттуда голоса. Резкий, знакомый, но искажённый неприятными нотками — голос «Милии». И мягкий, пытающийся успокоить — Анджелины Джонсон.

— ...просто хотела сказать, не загоняйся ты так, — доносился голос Анджелины. — Ты вся на нервах, тренируешься до изнеможения. Это же видно.

— Меня не должно волновать твоё мнение о моём «физическом состоянии», Джонсон, — прозвучал в ответ ледяной, отточенный как лезвие голос. — Займись лучше своей работой — ловить снитч, а не пытаться играть в школьного психолога. Твои примитивные попытки «подбодрить» вызывают только отвращение.

Я замер, прижавшись к холодной стене. Да, они никогда не были подругами, между ними всегда витало лёгкое соперничество, но чтобы так... так грубо, так по-злодейски высокомерно? Это была не ссора. Это было уничтожение. Из раздевалки вышла Анджелина, её смуглое лицо было красно от сдержанных слёз и гнева. Она, не глядя по сторонам, быстро прошла мимо. Моё сердце упало куда-то в ботинки.

Ещё больше мы с Джорджем забеспокоились, когда «Мими» чуть не рухнула в обморок прямо на уроке трансфигурации. Она резко побледнела, схватилась за край парты, и профессор Макгонагалл мгновенно прервала лекцию, подхватив её под локоть. После урока Минерва, лицо которой было серьёзным, как скала, жестом подозвала нас с братом в сторонку, в маленькую нишу с витражным окном.

— Я крайне обеспокоена состоянием мисс Ранкор, — начала она без предисловий. Её пальцы нервно перебирали складки мантии, а глаза, обычно такие уверенные, бегали, не находя точки опоры.

Я стоял, как вкопанный, глотая воздух. В последнее время я почти разучился говорить с посторонними. Весь мой словарный запас уходил на шёпот с призрачным видением по ночам и на скупые диалоги с Джорджем. Молчание было щитом от лишних вопросов, за которым я прятал свою трещину.

— Вы поговорили с директором? — поинтересовался Джордж, переминаясь с ноги на ногу, его взгляд был острым, как игла.

— Нет. К сожалению, мне не удаётся до него достучаться, — с горечью призналась Макгонагалл, понизив голос. — Он... сконцентрирован на ситуации с Поттером и этими нападениями.

— Чёрт побери, — вырвалось у Джорджа, и он с силой провёл рукой по волосам. — Неужто он снова заставит её за ним следить? В её-то состоянии?

— Мистер Уизли, во-первых, я не потерплю такого языка! — отрезала профессор, и в её глазах вспыхнула знакомая строгость, но тут же погасла, уступив место усталости. — Во-вторых, мне неизвестны все планы профессора Дамблдора. Пока не забыла, Джордж, — она перевела взгляд на брата, — вас ждёт профессор Снейп. Немедленно.

— Меня? — удивлённо поднял бровь Джордж. — Ладно... что ж, будь что будет. — Он кивнул мне, коротко и многозначительно, и зашагал прочь, его рыжие волосы мелькнули в конце коридора.

— А вы, мистер Фред, отправляйтесь отдыхать, — мягче сказала Минерва, обращаясь ко мне. Её взгляд стал проницательным, материнским. — И я хочу, чтобы вы знали... хотя вы, наверное, и сами это понимаете. Милия — невероятно сильная девушка. Сильнее духом я не встречала. Если мистер Джордж... и профессор Снейп... правы, и она где-то внутри борется, то поверьте мне, она справится. Она перехитрит. Её родители... Сириус и та девушка, чей портрет я видела... они успели вложить в неё частички себя. И в эту игру видят не только те, кто на поверхности. Нам нужно лишь быть готовыми её подхватить. Когда придёт время.

Она похлопала меня по плечу — жест неожиданно тёплый и тяжёлый — и удалилась, её мантия развевалась за ней как тёмное знамя. Я же побрёл прочь, ощущая странную смесь ледяного страха и крошечной, едва теплящейся надежды. Её слова о родителях Мими, о «частичках себя» отозвались в памяти эхом от тех ночных видений.

---

Время, упрямое и равнодушное, пронеслось до Рождества. Хогвартс преобразился: коридоры благоухали запахом хвои, корицы и жареных каштанов, повсюду мерцали гирлянды, живые омелы хихикали над головами влюблённых. Обычно это была моя любимая пора — время безумных розыгрышей с братом, задушевных посиделок у камина, всеобщего, немного наигранного, но искреннего веселья. Теперь же вся эта мишура казалась злой насмешкой. Пахло счастьем, которого я был лишён. Я ловил себя на том, что вспоминаю прошлое Рождество: как мы с Мими ужинали в большом зале, как она смеялась, распаковывая наш с Джорджем подарок — фирменный свитер. Теперь эти воспоминания были как старые фотографии, выцветшие от слёз.

В один из таких вечеров я лежал на кровати, бесцельно вертя в пальцах две медные монетки — часть нашего с братом экстренного коммуникатора. Они лежали холодными и мёртвыми, лишь изредка слабо пульсируя тусклым теплом. В комнату с грохотом ворвался Джордж. Он был похож на бурю.

— Чёрт. ЧЁРТ! — прошипел он сквозь зубы, швырнув свой галстук на кровать с такой силой, что тот пролетел на пол. Его лицо было бледным, а глаза горели холодным, яростным огнём.

Я приподнялся на локте, пытаясь прочитать в его взгляде хоть что-то, кроме бешенства.
— Что случилось?

— Она созналась, — выдохнул Джордж, опускаясь на свою кровать и сжимая кулаки. — Прямо при мне. На секунду... слетела маска. Выглянуло то, что сидит внутри. Высокомерная, злобная тварь. Но теперь... теперь у нас есть план. Настоящий план. И я буду его придерживаться до конца.

— Какой план? — сердце ёкнуло от смеси страха и надежды.

— Прости, брат, не могу сказать тебе прямо, — покачал головой Джордж, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Но твоя помощь понадобится.

— Почему? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Потому что ты... уязвим для неё, — тихо сказал Джордж, не глядя на меня. — Твои чувства — твой же провал в защите. Через них ей... этой твари... легче всего проникнуть в твою голову, зацепиться. Это сделает тебя идеальной приманкой и проводником одновременно.

«Ладно», — хотел я сказать, но слово застряло в горле. Было горько это слышать, что моя любовь, самое сильное, что во мне есть, превращается в слабость, в инструмент. Но если это поможет её спасти... Я кивнул.

— Что нужно делать?

— Нужно добыть глобус, который ей подарил Дамблдор, — сказал Джордж, пристально глядя на меня. — Тот, что отслеживает её настроение. Сможешь?

— Да, — ответил я без колебаний. Ради этого я был готов на всё. На воровство, на подлость, на что угодно.

На следующий день, когда все разошлись на занятия, я задержался. Сердце колотилось, как птица в клетке, когда я крался по пустым коридорам к комнате Милии, Джинни и Гермионы. Зайдя внутрь, я замер. Уголок Мими... он выглядел стерильно-идеально. Раньше здесь царил милый творческий беспорядок: стопки книг на полу, разбросанные пергаменты с зарисовками, пустые обёртки от леденцов, запах мёда, озёрной воды и старой бумаги. Теперь же всё было разложено по линеечке, книги стояли ровными рядами, как солдаты. А в воздухе витал иной запах — резкий, холодный: мороз, затхлость, дорогая, но чуждая кожа и... сладковатый, металлический привкус запекшейся крови. По спине пробежали ледяные мурашки. Глобуса на столе не было. Не желая рыться в её вещах и чувствуя себя при этом ужасным предателем, я открыл прикроватную тумбочку. Он лежал там, завёрнутый в тёмный шёлковый платок. Я взял его. Шар был холодным и тяжёлым. Постояв ещё мгновение у её кровати, сжимая в руках этот странный предмет, я быстро ретировался, спрятал глобус на дно тумбочки Джорджа под груду носков и отправился на занятия, чувствуя себя одновременно героем и вором.

Прошло два дня. Наступило Рождество. Я упаковал и подписал подарок для Милии — новую, усовершенствованную пару наших монеток-коммуникаторов, на одной из которых было выгравировано крошечное «Ф», а на другой — «М». Положил его под огромную ёлку в холле среди груды других свёртков. И тут осознал странное: саму Милию я нигде не видел. Проверив на Карте Мародёров, я обнаружил, что она находится в своей спальне. И, что удивительно, её точка не двигалась оттуда весь день. Но когда я закрывал глаза и концентрировался, я чувствовал сквозь расстояние едва уловимое, слабое эхо — пульсацию, идущую от тех самых медяшек у меня в кармане. Оно было таким слабым, таким далёким, но это была не монета Джорджа. Это была она. Надежда. Крошечная, как искра в полной тьме, но надежда.

---

Пролетело три месяца. Помню, как Джордж, бледный и сосредоточенный, постоянно следил за тем глобусом. Он почти всегда был кроваво-красным, изредка переливаясь тревожным оранжевым. Это означало ярость, страх, отчаяние. Я не понимал тогда, насколько всё было плохо. Насколько глубоко в аду находилась она.

А потом ко мне стали приходить сны. Не те успокаивающие видения, а настоящие, яркие, пугающие сны.

Первый сон. Она стояла в белом, воздушном сарафане посреди бескрайнего поля маков. Ветер играл её тёмными волосами, она улыбалась, протягивая ко мне руки. Но когда я попытался подбежать, земля ушла из-под ног, и я провалился в тёмный колодец. Сверху, с края, она смотрела на меня, а её белое платье медленно пропитывалось алым, как маки вокруг.

Второй сон. Мы были в Выручай-комнате, которая превратилась в нашу тайную мастерскую. Она что-то собирала, её ловкие пальцы перебирали шестерёнки, а она напевала. Вдруг её пальцы стали прозрачными. Потом руки. Потом всё тело. Она смотрела на меня в ужасе, беззвучно шевеля губами: «Фредди...», а потом растворилась, как дым, и от неё остался лишь запах озона и горящего металла.

Третий сон. Я держал её на руках. Она была лёгкой, как пёрышко, в том же белом сарафане, и вся светилась изнутри. Она прижималась к моей щеке и шептала: «Я здесь. Я всегда здесь. В самой темноте. Ищи меня не глазами, сердцем». А потом её свет стал таким ярким, что ослепил меня, и когда зрение вернулось, на моих руках лежала лишь горстка холодного пепла.

Я просыпался в холодном поту, с криком, застывшим в горле, и долго не мог отдышаться, чувствуя, как реальность и кошмар сплетаются в один тугой узел.

А ещё чётко запомнился день, когда нас с братом вызвали к директору.

Войдя в этот круглый, полный странных приборов кабинет, я сжал кулаки в карманах. Я был готов бороться. Бороться за неё, за нашу правду, за своё счастье, которое ускользало, как песок сквозь пальцы.

— Что ж, — начал Дамблдор, спокойно закидывая в рот лимонную дропку. Его голубые глаза изучали нас поверх полукруглых очков. — Мне доложили, что вы, несмотря на мой прямой запрет, продолжали контактировать с мисс Ранкор. И вы, конечно, понимаете, чем это может грозить.

— Мы знаем, профессор, что нарушали ваш запрет, — твёрдо сказал я, и мой собственный голос прозвучал для меня чужим, полным незнакомой решимости. — Но то, что вы нам говорили... это была неправда! Или полуправда!

— Да? — заинтересованно протянул Дамблдор, сложив пальцы конусом перед лицом. — И в чём же, по-вашему, заключается истина?

— Правда в том, что эта... сущность, — начал Джордж, но сразу оборвался, покусывая губу. — Она питается страхом. Гневом. Всем негативным, что есть вокруг. Мы не верим ни единому её слову! Она манипулирует всеми! Поймите же!

— Неужели? — задумчиво произнёс директор. — А мне она говорила совсем другое. О своих страхах, о попытках справиться с «наследием».

— Профессор, — вступил Джордж, начиная терять терпение, его голос зазвучал резче. — Шар. Тот, что вы ей подарили. Он ВСЕГДА красный! С момента, как мы его... как он у нас! Он не становится синим ни на секунду!

Я был в лёгком шоке, глядя, как мой брат, обычно такой ироничный и сдержанный, с такой страстью отстаивает... нашу Мими. А я стоял и молчал, чувствуя себя бесполезным.

— Это... действительно меняет дело. И весьма любопытно, — произнёс Дамблдор. Его взгляд стал отстранённым, он смотрел куда-то сквозь нас, как будто складывал в уме пазл.

— Не вздумайте впутывать её во что-то опасное, — вырвалось у меня. Голос дрожал, но слова я выдавливал твёрдо. — Ей нужны... позитивные эмоции. Связь. Можно это как-то передать? Как помочь?

— Вы вздумаваете указывать мне, мистер Уизли? — спросил Дамблдор, но тон его оставался спокойным, даже мягким.

— Нет, сэр, — я опустил голову, чувствуя, как горит лицо. Это была не наглость. Это была мольба. — Я вас умоляю. Я хочу ей помочь. Я сделаю что угодно.

— Что ж, — директор откинулся в кресле. — Я обдумаю всё, что вы сказали. Фред, ты свободен. А вот Джордж, останься, пожалуйста.

Я посмотрел на брата. Он коротко кивнул мне, и в его взгляде читалось: «Всё под контролем». Я вышел, оставляя за спиной тишину кабинета, полную невысказанных тайн и надежды.

---

«Свидание» «Милии» и Вуда я переживал как личное предательство. Видеть, как он берёт её за руку, как смотрит на неё тем взглядом, который, как мне казалось, принадлежал только мне... Это была пытка. Я не ревновал к нему. Как можно ревновать к человеку? Я ревновал к тому, что у него была она. Та, что ходила, говорила, улыбалась. Пусть это была подделка, марионетка, но он-то этого не знал. Он общался с оболочкой, а для мира эта оболочка и была Милией Ранкор. Моя настоящая Мими стиралась, заменялась этой идеальной копией, и это было страшнее любой физической потери. Я начал философствовать в тишине собственного отчаяния. Любовь — это что? Свет, который она зажгла во мне, был теперь моим же проклятием. Он освещал пустоту, в которой она должна была быть. Тьма, в которую она погрузилась, казалось, засасывала и меня. И этот дурацкий вопрос вертелся в голове: «После тёмной полосы всегда ли идёт белая?» А что, если тёмная полоса — это туннель без конца? Что, если ты так и будешь идти по нему, пока не забудешь, как выглядит свет?

Апрель принёс не облегчение, а новые тревоги. Наш день рождения прошёл бледно и скучно. Шутки не шли, смех звучал фальшиво. Я просто хотел, чтобы этот день поскорее забылся.

И вот, когда мы с командой уже почти дошли до стадиона, перед нами возникла профессор Макгонагалл и, со строгим лицом, забрала «Милию» и Гарри. Позже стало известно: Гермиона тоже превратилась в камень. Эта новость обрушилась на нас тяжёлым, холодным камнем. Ещё один близкий человек, замороженный, утраченный.

В ту ночь я лёг спать, измученный, и впервые за долгое время мне не приснилась Мими. Снилось детство. Мы с Джорджем бежали по бескрайнему полю, усыпанному полевыми цветами, к дому на горизонте. Солнце пригревало, пахло травой и свободой. И вдруг я начал чётко различать другой запах — сладкий, цветочный, мёд. Солнце померкло, поле погрузилось во тьму. И в этой тьме я увидел слабое, серебристое мерцание. Она. Моя Мими.

Но это был не тот светящийся призрак. Это была она, настоящая, и вид её заставил моё сердце остановиться, а потом забиться с такой силой, что казалось, вырвется из груди. Она стояла, и с неё стекала кровь. Ссадины, синяки, ужасные, аккуратные шрамы-слова покрывали её кожу, словно страшные татуировки. Её лицо было искажено болью, губы запеклись, под глазами лежали тёмные тени истощения. На ней была не белая рубашка, а грязная, изорванная ткань. Смотреть на это было невыносимо. Хотелось закричать, закрыть глаза, но я не мог оторвать взгляда. Это была цена. Цена её борьбы. Цена той улыбки, что носит сейчас её двойник.

— Фредди, — её голос был хриплым, надтреснутым, но это был ОН. — Послушай меня. Очень внимательно.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Внутри всё кричало от ужаса и ярости. Кто посмел? Кто смеет так с ней обращаться? Я думал о её хрупкости, о том, как она морщила нос, когда пила слишком крепкий чай, как смеялась, спотыкаясь на ровном месте. А теперь... теперь она стояла передо мной, избитая, истерзанная, но в её глазах горел тот самый стальной огонёк, который я любил больше всего. Сила. Несгибаемая воля. Видя её такой, я не чувствовал жалости. Я чувствовал бешеное, всепоглощающее восхищение и такую боль, что мир сузился до точки — до её израненного лица.

Она говорила отрывисто, спеша, и я впитывал каждое слово, как губка, боясь упустить хоть звук. Она говорила о плане, о цепи, о жемчуге, о Снейпе... Её образ начал мерцать, расплываться. Она исчезала, и вместе с ней уходила та частичка моего собственного сердца, которую она унесла с собой в темницу.

Я проснулся с одним этим словом на губах и с ощущением, что мне в грудь вбили раскалённый гвоздь. Я тут же разбудил Джорджа. Рассказывал сбивчиво, захлёбываясь, показывая руками, как она выглядела. Он слушал, и с каждым моим словом сон слетал с его лица, уступая место смертельной серьёзности. Его глаза расширились.

— Это... серьёзнее, чем мы предполагали, — наконец произнёс он, сжимая руки в замок так, что костяшки побелели. Он закинул голову на спинку кровати, глядя в темноту потолка.

После увиденного я был готов на всё. Ради неё. Чтобы вытащить её из этого ада, чтобы стереть с её кожи эти ужасные слова, чтобы снова услышать её настоящий смех. Я хотел, чтобы она была счастлива. И я поклялся себе в темноте нашей спальни, под мерное дыхание спящего брата, что сделаю для этого всё, что в моих силах. Всё. Даже если ценой стану я сам.

Прости,что глава получилась небольшой,следующая глава,которая выйдет в четверг,будет очень большой,там прольется свет на некоторые моменты. Спасибо всем тем,кто пишет комментарии,мне интересно их читать и отвечать на вопросы.
Так же я создала тгк:Miiil_weasl. Где будут выходить новости,когда выйдет глава,спойлеры,факты и многое другое. Кому интересно подпишитесь пожалуйста🙏🏼🛐