Послание сквозь сон
‼️МОГУТ ПРИСУТСТВОВАТЬ НЕПРИЯТНЫЕ СЦЕНЫ‼️
Приятного чтения!❤️
Я потеряла счёт времени. Оно текло сквозь мои пальцы, как песок, оставляя в памяти лишь обрывки фраз, обжигающие осколки наших «бесед». Каждая такая встреча заканчивалась одним и тем же — на моём теле, словно на пергаменте, появлялись новые слова, выжженные болью и ненавистью. Конкретики о моём происхождении она выдавала скупо, словно скупой рыцарь разбрасывает монеты. Весь мой багаж знаний теперь состоял из горстки жестоких фактов:
«Твоя мать была слизеринкой, а твой папаша добивался её расположения аж с первого курса. Какая трогательная настойчивость...»
«Твоя прекрасная бабушка... она воспитала бы из тебя настоящую волшебницу. Сильную. Гордую. Жаль, не дождалась. Но не переживай, я с радостью возьму на себя эту роль».
«ТЫ — ОТВРАТИТЕЛЬНОЕ СОЗДАНИЕ! НИЧТОЖЕСТВО! Позор нашей крови!»
«Ты — почти точная копия моей средней сестры... Такая же слабая, такая же ничтожная предательница».
«Твой Фредди уже давно тебя забыл. Я видела, как он крутит роман с той... как ты её называешь... «недохотницей» Джонсон. Они так мило смотрятся вместе».
«Твой отец давно сгнил там же, где и я сейчас. В темноте. В забвении».
Я пыталась сложить эти обрывки в хоть какую-то картину, но мой разум был слишком слаб, измождён постоянной борьбой и болью. Я почти перестала видеть, что происходит в реальном мире. Моё восприятие сузилось до одного лишь слуха. Я могла только слушать, как она живёт моей жизнью.
А на моём теле тем временем появлялись новые «украшения»: слово «СЛАБОСТЬ» на предплечье, «НИЧТОЖЕСТВО» на ребре, а слово «ЛЮБОВЬ», выжженное над сердцем, было яростно перечёркнуто. И самое главное — чуть ниже груди, по центру, теперь красовалась фамилия, та, что принадлежала моей матери, а выше ней — фамилия моего отца.
Это было невыносимо. Но я перестала кричать. Из меня больше не вырывались вопли. Всё, что я могла, — это хрипеть и стонать, стискивая зубы до скрежета. Она думала, что ломает меня. Но с каждым новым ожогом, с каждой каплей пролитой крови во мне не угасал, а закалялся стальной стержень воли.
---
В реальном мире прошло уже три месяца. На дворе стояла середина марта, в замке пахло талым снегом и надеждой на скорую весну, которую Беллатриса, носящая моё обличье, ненавидела всем своим существом.
Она виртуозно крутила всеми вокруг пальца, но её идеальная маска начала давать трещины. Накопившееся раздражение от этой «слащавой» атмосферы, постоянная необходимость сдерживаться прорывались наружу мелкими, но ядовитыми вспышками.
Как-то раз на в гостиной деля домашку по зельеварения Гермиона, с присущим ей рвением, поправила её, заметив неточность в измельчении корня мандрагоры.
— Милия, по-моему, тебе стоит резать не вдоль волокон, а поперёк, так эссенция лучше выделится, — сказала она доброжелательно.
«Милия» медленно подняла на неё взгляд. В её дымчатых глазах, обычно таких тёплых, вспыхнул холодный, опасный огонёк.
— Неужели, Грейнджер? — её голос прозвучал тихо, но с убийственной вежливостью. — И сколько же зелий ты самостоятельно изобрела, чтобы раздавать мне указания? Или тебе просто нечем заняться, кроме как следить за чужими движениями? Может, займёшься своей кастрюлькой, пока она не превратилась в тыкву?
Гермиона отшатнулась, будто её ударили. Её глаза наполнились слезами и недоумением. В гостиной на секунду воцарилась мёртвая тишина. И тут же «Милия» моргнула, и её выражение лица смягчилось, стало виноватым и растерянным.
— О, Боже, Гермиона, прости! — она провела рукой по лбу. — Я не знаю, что на меня нашло. Эта постоянная борьба с... с ней... я просто не высыпаюсь. Пожалуйста, прости меня.
Но отскок был слишком быстрым, слишком идеальным. Искреннее раскаяние не могло сменить ледяную ярость за долю секунды.
С Пэнси Паркинсон она сорвалась иначе. Та, ободрённая кажущейся переменой в Милии, позволила себе язвительное замечание в адрес Гарри Поттера. «Милия» резко обернулась к ней, и её лицо исказила гримаса чистого, неприкрытого презрения.
— Заткнись, Паркинсон, — прошипела она так тихо, что услышала только слизеринка. — Твоего никчёмного мнения никто не спрашивал. Не позорь нашу общую кровь своим пустозвонством.
Пэнси замерла с открытым ртом, шокированная и униженная. И снова, через мгновение, маска вернулась на место, но осадок остался. Эти мелкие срывы были опасными звоночками, и Беллатриса это понимала, каждый раз с трудом возвращая контроль над своими эмоциями.
---
Как-то раз она шла по пустынному вечернему коридору, возвращаясь с дополнительных занятий. Выглядела она безупречно: форма отглажена, каждые непослушные локоны уложены в идеальную причёску, которую настоящая Милия никогда бы не стала делать. В воздухе звучно отдавался лишь размеренный стук её каблуков по каменным плитам. Она была погружена в мысли, обдумывая, какую очередную порцию лжи о моих родителях преподнести мне сегодня.
И вдруг из тени за массивной аркой её окликнули.
— Мими...
Голос был тихим, но знакомым. Беллатриса замерла на месте. Её насторожила не сама встреча, а это прозвище. Тот же голос позвал снова, настойчивее:
— Мими, это я. Нам нужно поговорить.
Фред Уизли вышел из-за колонны, его лицо было серьёзным и напряжённым. Он протянул к ней руку, словно предлагая спасательный круг.
Девушка медленно повернулась и оценивающе посмотрела сначала на его руку, а потом на его лицо. «Боже, ещё и ты. Но... любопытно. Интересно, что ты скажешь. Тем более, она там всё слышит», — пронеслось в её голове.
— Конечно, Фред, — её голос прозвучал мягко и уступчиво. Она аккуратно вложила свою холодную ладонь в его тёплую руку, и на её лице, пока он не видел, на мгновение мелькнула гримаса брезгливости.
Он привёл её в Выручай-комнату. На этот раз она приняла вид уютного кабинета с тёмным деревом и мягким светом ламп. «Милия» непринуждённо облокотилась бёдрами о край массивного стола, скрестив руки на груди, и уставилась на Фреда изучающим, холодным взглядом, совершенно не свойственным настоящей Милии.
Он нервно метался по комнате, не в силах найти слов, а потом резко остановился и впился в неё взглядом, полным муки.
— Ну? — спокойно, без единой нотки прежнего задора, спросила она. — Что ты хотел?
— Я не знаю... Я не понимаю, кому верить, — он с силой провёл руками по своим рыжим волосам, будто пытаясь вырвать из головы сомнения.
— Что случилось, Фредди? — Беллатриса решила пойти ва-банк. Она медленно подошла к нему, её движения были плавными, как у змеи. Она подняла руку и нежно прикоснулась ладонью к его щеке. — Расскажи мне.
Этот жест, этот тон — всё было идеально подобрано. Фред дрогнул. Он схватил её руку, прижал к своей щеке сильнее. Он чувствовал не привычное тепло, а странный, неестественный холод, но его сердце отчаянно хотело верить.
— Я не понимаю! — его голос сорвался, он говорил, тяжело дыша. — Джордж твердит, что ты — это не ты! Что моя Мими где-то внутри... И разум мне говорит, что он прав! Но сердце... сердце кричит, что это ты! Что оно не может так ошибаться! Не может быть, чтобы оно так обманывалось! Я не знаю, кому верить!
Он смотрел на неё с такой надеждой, искал в её глазах хоть намёк, хоть искру, которая подтвердила бы его правоту. И он её увидел. «Милия» тепло, по-настоящему тепло улыбнулась, и её взгляд наполнился той самой, знакомой до слёз нежностью.
— Ох, Фредди, и в этом вся проблема? — она произнесла это так, будто сдерживала смешок, но великая актриса в ней взяла верх. — Верь сердцу. Оно всегда знает лучше. — Её голос прозвучал твёрдо и убедительно.
Это было тем самым признанием, которого он так жаждал. Фред посмотрел на неё, и в его глазах что-то надломилось. Он резко, почти с отчаянием, притянул её к себе в объятие, зарывшись лицом в её волосы.
И в этот миг случилось нечто. От этого искреннего, тёплого, полного любви прикосновения Беллатриса внутри дрогнула. Её концентрация на мгновение ослабла. А я, чувствуя этот знакомый жар, эту любовь, которую так долго жаждала, из последних сил рванулась наверх, к свету.
Фред почувствовал, как тело в его объятиях вдруг обмякло, стало другим. Он отстранился и увидел, как по её губам струится тонкая струйка крови — знак яростной внутренней борьбы. Глаза её были полны слёз и настоящей, неподдельной боли.
Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, выдохнула всего одно слово, полное надежды и отчаяния:
— Фред...
Но это был лишь краткий миг. Беллатриса, предчувствовавшая такую возможность, была начеку. Собрав всю свою тёмную волю, она снова обрушила на моё сознание всю свою мощь, как ледяной водопад. Контроль был возвращен мгновенно. Слабость исчезла, её поза вновь стала уверенной и холодной.
— Ч-что это было? — лицо Фреда побелело. Он с ужасом разглядывал её, пытаясь понять, пытаясь поймать остатки того, что только что видел. Он потянулся к ней руками, желая снова её обнять, вернуть тот миг.
Но «Милия» резко, почти отпрыгнула назад, её глаза снова стали чужими.
— Всё в порядке. Просто... нам пора, у нас сейчас занятие по Защите, — её голос снова стал ровным и безразличным. Она резко развернулась и первой вышла из комнаты, не оглядываясь.
Фред остался стоять один посреди кабинета, ошеломлённый, с бьющимся в истерике сердцем. Он не понимал, что только что произошло. Но он знал одно: он видел её. Настоящую. Хоть и на секунду. И он обязательно расскажет об этом Джорджу. Это был не сон. Это была надежда.
---
Последняя пара в расписании выдалась поздней, и аудитория была погружена в усталую, предвечернюю дремоту. «Милия» скользнула внутрь за две минуты до звонка и, окинув взглядом помещение, направилась к парте, где сидел Седрик Диггори. Настоящая Милия всегда находила его слегка высокомерным, несмотря на все его хваленое пуффендуйское обаяние и доброту. Нечто в его идеальности отталкивало. Но Беллатрису такие мелочи не волновали.
— Свободно? — ровно спросила она, указав на место рядом кончиком палочки.
— Конечно! Присаживайся, — Седрик широко и искренне улыбнулся ей, подвинув стопку книг.
«Милия» ответила ему отрепетированной, светской улыбкой. В кабинете стоял гул голосов: кто-то вполголоса спорил о свойствах бунобов, кто-то уже без сил спал на сложенных руках. Дверь скрипнула, и внутрь вошел Уизли. Фред, пробираясь к брату, на секунду задержал на ней взгляд — тяжёлый, полный немого вопроса. Затем он наклонился к Джорджу, что-то яростно зашептав.
В голове у Беллатрисы тут же взметнулась буря чёрного, кипящего гнева. «Вот рыжий щенок! Опять плетёт интриги своему брату! Он и так достаточно проблем мне доставляет, а этот чёртов Джордж со своей дьявольской проницательностью! ЧЕРТОВЫ УИЗЛИ!» Она с усилием сохраняла маску безразличия, но на уроках Защиты от Тёмных Искусств всегда позволяла себе выпускать пар. Сегодняшнее занятие не стало исключением.
Профессор Локонс, сияя своими ослепительно-белыми зубами, с пафосом вещал о том, как он «лично усмирял» очередного несуществующего злодея.
— ...и тогда, дорогие мои ученики, я применил простейшее, но гениальное заклинание обезоруживания! — он выжимал из своей истории максимум драмы.
— Профессор, — голос «Милии» прозвучал звонко и ясно, разрезая его повествование. — Но согласно «Тактике обороны» Гилдероя Локонса, на странице 243, против венгерской хвостолапы, которую вы «усмиряли», заклинание «Экспеллиармус» было бы бесполезно. Её чешуя отражает большинство простых чар. Вы уверены, что не использовали что-то... более мощное? Или, быть может, это была не хвостолапа, а куда менее опасный криль? — она произнесла это с таким сладким, ядовитым сарказмом, что по аудитории прошелся шепоток.
Локонс замер, его улыбка на мгновение дрогнула.
— Мисс Ранкор, я ценю ваше... рвение, но мой личный опыт...
— Опыт, описанный в ваших же книгах, которые, если проверить, полны противоречий? — она не отступала, её глаза сверкали холодным азартом. — Интересно, а правда ли, что при встрече с вампиром вы предложили ему дать автограф?
Класс захихикал. Лицо Локонса побагровело от злости и унижения.
— Этого достаточно! — прошипел он, теряя остатки своего гламурного лоска. — Ещё одно слово, и вы отправитесь к директору за неуважение к преподавателю!
— Неуважение к некомпетентности, вы имеете в виду? — наступила на последнюю, запретную черту Беллатриса, наслаждаясь его беспомощной яростью.
— ВСТАТЬ! — завопил Локонс, трясясь от гнева. — НЕМЕДЛЕННО К ПРОФЕССОРУ ДАМБЛДОРУ! ВЫЛЕТАЕТЕ С МОЕГО УРОКА!
«Милия» медленно, с преувеличенным спокойствием поднялась, собрала вещи и вышла под оглушительную тишину, нарушаемую лишь её чёткими шагами. За её спиной тут же поднялся гул перешёптываний. Кто-то восхищался её дерзостью, кто-то не понимал, зачем так грубить. А Джордж Уизли, схватив брата за локоть, с торжеством прошипел Фреду: «ВИДИШЬ? Видишь теперь? Настоящая Милия никогда бы так не поступила! Она ненавидит публичные скандалы!»
---
Идя по пустынному коридору, она слышала лишь тихий шепот оживающих портретов, меланхоличные вздохи пролетающих мимо призраков и однообразную музыку капель тающего снега за свинцовыми стеклами. Внутри неё бушевало ликование.
«Слышишь, дорогая? Слабак! Жалкий, ничтожный позёр! Жаль, ты не видела его лица! Ха-ха-ха! Твои «добрые» и «справедливые» учителя ничуть не лучше тех, кого я знала!»
Подойдя к грифону, охранявшему вход, она пренебрежительно бросила пароль и взмыла по винтовой лестнице. Постучав, она вошла без разрешения. Дамблдор стоял у высокого витражного окна, спиной к ней, его руки были сцеплены за спиной.
— Проходите, — раздался его спокойный голос. — Мне уже доложили о вашем... поведении на уроке профессора Локонса. Признаюсь, я крайне разочарован.
— Я не стремилась к конфликту, профессор, — её голос прозвучал ровно и холодно, как отполированная сталь. — Но он — некомпетентный преподаватель. Его уроки — это пустая трата времени.
— Оценка качества преподавания не входит в ваши обязанности, мисс Ранкор, — Дамблдор медленно повернулся. Его пронзительный голубой взгляд был тяжел и суров. Уголки его губ были опущены. — Чтобы я больше не слышал подобных выходок. Ясно?
Внутри у неё всё закипело. «Вот старый хрыч! Общипать бы тебя, как курицу! Или применить моё любимое заклинание...»
— Конечно, профессор, — она с идеальной, актёрской скорбью опустила голову, пряча ненависть в глазах. — Я приношу свои извинения.
— Что ж, надеюсь, вы действительно поняли свою ошибку, — он не сводил с неё взгляда, а потом его внимание привлекла жемчужная подвеска на её шее. — Мисс Ранкор... подойдите поближе.
«Милия» насторожилась, но не подала вида. Она сделала несколько шагов вперёд. Дамблдор спустился с небольшого возвышения и приблизился. Он медленно поднял руку, остановившись в сантиметре от подвески.
— Позволите? — он заглянул ей прямо в глаза, и в его взгляде читался не вопрос, а испытание.
— Х-хорошо, — сдавленно выдавила Беллатриса, не понимая его хода.
Пальцы директора бережно взяли жемчужину, и он принялся внимательно её разглядывать, словно пытаясь прочесть скрытые в ней руны.
— Это вам подарил... — он притворно задумался. — Подскажите, я что-то запамятовал.
Девушка смотрела на него, пытаясь проникнуть в суть его игры. Её терпение лопалось.
— А, да... это от Лютика, — буркнула она, с раздражением отводя взгляд. Само имя было ей противно.
— Ах, точно, Лютик, — он мягко отпустил подвеску и отошёл на шаг, его взгляд снова стал пронзительным. — А вы не могли бы одолжить её мне на... проверку?
— Что? — её глаза расширились от неподдельного шока, а рука инстинктивно сжала жемчужину, прижимая её к груди. — Нет. Я не могу. Она... слишком многое для меня значит.
— Что ж... жаль. Очень жаль, — произнёс Дамблдор вдумчиво, откидываясь на спинку своего кресла. В его тоне прозвучала неуловимая нота разочарования или подтверждения каких-то догадок. — Но ладно. Надеюсь, мы друг друга поняли. Вы свободны.
Он поднялся и направился обратно к окнам, давая понять, что разговор окончен.
---
Спустившись в гостиную Гриффиндора, Беллатриса едва сдерживала ярость. «Он что-то заподозрил! Этот старый хитрый лис начал догадываться! Нужно что-то менять, чёрт возьми!»
Зал был почти пуст. В углу, у потухающего камина, сидела Джинни Уизли. Девочка смотрела в одну точку, её плечи были ссутулены, а лицо выражало такую потерянность и отчуждённость, что Беллатриса тут же оценила ситуацию. Идеальная мишень для манипуляции.
— Джинни? — её голос внезапно стал мягким, полным фальшивого участия. Она подсела рядом, не дожидаясь приглашения. — Что-то случилось? Ты выглядишь... не в себе.
Джинни вздрогнула и посмотрела на неё пустыми глазами.
— Всё нормально, Милия.
— Не обманывай меня, — «Милия» положила руку ей на плечо с притворной нежностью. — Я ведь тоже через это прошла. Когда внутри тебя сидит что-то тёмное... и никто не понимает. Все думают, что ты просто странная. Но я-то знаю. Я вижу, как оно тебя съедает.
Джинни сглотнула, и в её глазах блеснули слёзы. Слова «Милии» попадали прямо в незажившую рану, оставленые дневником
— Я... я просто иногда боюсь оставаться одна, — прошептала она.
— Я знаю, — прошептала в ответ Беллатриса, её голос стал вкрадчивым и ядовитым. — Но ты не одна. Я теперь с тобой. Мы сильные, Джинни. Они все боятся нашей силы, вот и пытаются нас сломать. Но мы не позволим, правда?
Джинни смотрела на неё с растущим доверием, жадно хватаясь за это ложное понимание. Она кивнула, и в её взгляде вспыхнула искра благодарности. Беллатриса внутренне торжествовала. Ещё одна пешка в её игре.
---
Висеть в одиночестве стало моим вечным проклятием. Тот краткий миг надежды, всплеск сил в объятиях Фреда, окончательно покинул меня, растворившись, как дым. Я чувствовала себя абсолютно разбитой, опустошённой. Я слышала его голос, его отчаянную веру, и не могла поверить, что он поддался на эту ужасную ложь! Моё тело ломило, как после долгой болезни, меня била дрожь. Хотелось кричать от бессилия. Я открыла рот, напрягая последние силы... но наружу вырвался лишь беззвучный, хриплый выдох.
— Чёрт... — это единственное слово, которое мне удалось выдохнуть.
И тут шаги. Я вся сжалась в ожидании новой пытки. Но, прислушавшись, поняла — они были другими. Не жёсткими и уверенными, как у Беллатрисы, а... мягкими. Тихими. Какими-то... добрыми. Как это ни было смешно в моём аду.
Я из последних сил разлепила веки. И вместо тёмного силуэта увидела светящийся образ. Женщина в длинном, старинном платье с корсетом, с тёмными волосами, уложенными в элегантную причёску, и небольшой диадемой на голове. Я узнала её. Сразу, без тени сомнения. Из моих глаз, не в силах сдержаться, хлынули слёзы.
— Ма... мама... — я с трудом подняла голову, и моё лицо, искажённое болью, теперь было обращено к ней, полное немой мольбы и надежды.
Она присела рядом со мной на корточки, её движения были беззвучными и плавными. Она протянула руку и стала вытирать мои слёзы. Её прикосновение было невесомым, почти неосязаемым, но оно несло такое тепло, такую невыразимую нежность, что я почувствовала, как камень на душе начал таять.
— Тише-тише, девочка моя, — её голос звучал у меня в голове, спокойный и умиротворяющий. — Я рядом. Я всегда рядом. Не плачь, прошу тебя.
— Мамочка... мамочка... — я всхлипывала, как маленький ребёнок, цепляясь за её образ.
— Это я, это я, не переживай. Но у нас очень мало времени, — её тон стал строже, но в нём по-прежнему чувствовались материнская забота и тревога. — Поэтому слушай внимательно.
Я закивала, стараясь впитать каждое её слово, каждую интонацию.
— Душа моя, если ты думаешь, что не можешь повлиять на происходящее, то ты ошибаешься. Есть способ. Но тебе нужны силы, хоть какие-то, — пока она говорила, она продолжала нежно вытирать мои слёзы, и это простое, ласковое движение было тем, чего мне так не хватало все эти годы.
— Я знаю, что у тебя есть сильная, живая связь с этим мальчиком. Он тебе очень дорог. Ты можешь... пробраться к нему в сон. Ненадолго. И образ будет смутным. Но ты сможешь. — её взгляд скользнул по моей ключице, где была выжжена наша фамилия, и её лицо на миг исказилось болью и тоской, прежде чем она снова посмотрела на меня. — Так вот... поведай ему всё. Всё, что сможешь. И он запомнит. Он поймёт. Я знаю, ты сильная. Умная. Ты так похожа на папу... — её голос дрогнул. — Ты так выросла... ты так прекрасна. Я тобой горжусь. Ты сильнее её. В тысячу раз сильнее.
— Ма... мамочка... я люблю тебя, — прохрипела я, вкладывая в эти слова всю свою израненную душу. — И я... я поняла тебя.
— И я тебя люблю, моя девочка. Больше жизни. Не слушай Беллатрису... — её образ начал мерцать и таять, становясь прозрачным. — Мне пора... моё время заканчивается. Но я ещё вернусь. Обещаю.
Она поднялась, и её силуэт начал растворяться в темноте.
— МАМА! МАМОЧКА! — мой голос сорвался на хриплый, беззвучный крик. Слёзы лились ручьями, и душа разрывалась от боли новой потери.
Но теперь, сквозь боль, во мне теплилась надежда. Не всё было потеряно. Во мне зажглась новая, стальная решимость. У меня появился план. И я была готова бороться до конца.
---
Тем временем «Милия» продолжала свою безупречную игру, но на каждом занятии по окклюменции её маска давала трещину. Кабинет профессора Снейпа стал полем самой опасной, безмолвной дуэли. Воздух там всегда был прохладным и тяжёлым, пахнущим консервированным зельем, пылью и тайной.
Снейп никогда не повышал голос. Он действовал иначе — как вода, точившая камень. Его монотонный, вязкий голос просачивался в сознание, и каждый урок был направлен не на защиту, а на провокацию той, что скрывалась внутри.
Урок первый. Он обходил её, словно тень.
— Мисс Ранкор, представьте, что вторгающаяся сущность черпает силу из ваших же воспоминаний. Например, из памяти о... первом взлёте на мётле. Какое чувство было для вас ключевым? Страх падения? Или... восторг свободы?
«Милия» отвечала холодно и расчётливо:
— Страх был лишь первоначальным импульсом. Сила была в преодолении. В контроле.
— Любопытно, — растягивал Снейп, и его чёрные глаза сузились. — А что, если сущность паразитирует именно на этом «контроле»? Подменяя его... всепоглощающей жаждой власти над другими? Как вы отличите одно от другого?
Это был первый камень. Он говорил о контроле, но его взгляд, скользнувший на жемчужную подвеску на её шее, словно говорил: «Я вижу цепь. Кто держит поводок?»
Урок второй. Он был ещё тоньше.
— Сегодня будем отражать ложные образы, — произнёс Снейп, и перед её внутренним взором возникли мимолётные видения. Мелькнул образ Фреда, улыбающегося Анджелине Джонсон. «Милия» едва заметно дрогнула.
— Интересно, — прошипел Снейп почти у неё за спиной, заставив её вздрогнуть. — Мозг часто проецирует то, чего мы боимся. Но истинная защита — в ясности. В памяти. Например, помните ли вы, мисс Ранкор, точный оттенок шрама у того, о ком беспокоитесь? Не общее воспоминание, а деталь. Такие детали ложь не воспроизводит. Их знаете только вы.
Это была не лекция. Это была инструкция, брошенная через голову тюремщика настоящей узнице. «Держись за детали, Милия. За настоящие детали. Они — твой якорь».
После этих занятий Беллатриса возвращалась в гостиную Гриффиндора, едва сдерживая дрожь ярости. Холодная злоба клокотала в ней, требуя выхода. Она шла в Выручайную комнату, которая по её требованию превращалась в пустое каменное подземелье, похожее на те, что были в подвалах Малфой-мэнор.
— Взрыв! — её голос, низкий и хриплый, эхом отражался от стен. Ярко-красная молния вырвалась из её палочки и с грохотом разнесла вдребезги манекен, превратив его в щепки и тряпки.
— Слышишь это, глупышка? — она обращалась в пустоту, но знала, что та слушает. — Это звук настоящей силы! Не твоих жалких сомнений и слёз! Ты думаешь, этот грязнокровный ублюдок Снейп помогает тебе? Он лишь оттачивает своё собственное лезвие на моей броне!
Она метала заклинание за заклинанием, и каждое было направлено на разрушение. Стены покрывались сажей и трещинами.
— Любовь? — её смех был ледяным и беззвучным. — Любовь — это химия, глупая девочка. Всплеск эндорфинов перед неминуемым концом. Преданность? Цепь, которую легко разорвать, стоит лишь найти слабое звено. Все слабы. В этом мире есть только сила и те, кто становятся её топливом. И я буду жечь, пока от тебя не останется лишь пепел, пригодный разве что для нового, сильного зелья.
Её философия была простой и уродливой, как ржавый нож: мир делился на тех, кто причиняет боль, и тех, кто её терпит. И она поклялась никогда не оказаться во второй категории снова.
---
Так прошло несколько дней. У «Милии» было назначено свидание с Оливером Вудом. Вернее, то, что он с надеждой называл свиданием, — совместную подготовку к предстоящему матчу в библиотеке.
Он сидел напротив, его обычно суровое, сосредоточенное лицо было смягчено тёплой, почти нежной улыбкой. Он принёс ей горячий шоколад и аккуратно разложил схемы.
— Смотри, я тут продумал новый манёвр для твоего коронного «виража Ранкор». Если ты начнёшь разворот на полсекунды раньше...
Он говорил с таким искренним увлечением, его карие глаза светились, когда он смотрел на неё. Он касался её руки, чтобы привлечь внимание к детали на схеме, и его прикосновение было тёплым и бережным. Он не переходил границ — не было ни намёка на поцелуй, ни громких признаний. Только это тихое, преданное внимание, полное веры в неё.
«Милия» вела себя безупречно: кивала, улыбалась своей самой светлой улыбкой, поддакивала. Она даже сделала пару остроумных замечаний, от которых он засмеялся. Но в её глазах, если присмотреться, не было ответного тепла. Была лишь холодная, расчётливая оценка. «Слишком предан. Слишком... прост. Идеальный инструмент для причинения боли. Когда он разобьётся, она почувствует каждый осколок». Она ломала его не грубостью, а этой ледяной, бесконечной дистанцией, замаскированной под близость.
---
И вот я снова увидела её. Беллатрису Лестрейндж, сияющую от самодовольства, словно кошка, наглотавшаяся канареек. Она была уверена, что уничтожает меня, что с каждым днём я становлюсь слабее. Как же она ошибалась. У меня появился новый козырь — надежда, план, образ матери. И с каждым её ударом я не ломалась, а закалялась, как сталь в горне.
— Привет, пупсик, — она сладко пропела, проводя холодным кончиком палочки по моему подбородку. — Как самочувствие?
— Просто потрясающе, — спокойно, но хрипло выдавила я, глядя ей прямо в глаза.
— О, язвишь? Сил ещё много? — её бровь дёрнулась, и в глазах вспыхнуло знакомое раздражение. — Но ладно, я пришла не за этим.
Она отпрыгнула назад и принялась бесцельно похаживать, потом запрыгала на месте с какой-то нечеловеческой, нервической энергией. Я следила за ней, пытаясь понять эти резкие перепады. Мне оставалось только слушать и ждать.
— Ты слышала, как прошло наше свиданьице с тем капитаном команды? — она обернулась ко мне, и на её губах расплылась ядовитая, торжествующая улыбка.
— Ты играешь с ним. И играешь грязно. Он не заслуживает этого, — твёрдо проговорила я. Каждое слово давалось с трудом, отдаваясь металлическим лязгом цепей, сковавших мои запястья.
— ТЫ... СОБИРАЕШЬСЯ... МЕНЯ... УЧИТЬ? — её голос взорвался, превратившись в визгливый рёв. Глаза выкатились от бешенства. Этого я не хотела. «Чёрт, только не сейчас, не сейчас...»
Остриё палочки снова упёрлось мне в грудь.
— Круцио!
Боль. Всепоглощающая, белая, разрывающая на атомы. Я не закричала. Я впилась зубами в губу до крови, чувствуя, как выстроенные с таким трудом запасы сил тают, как лёд на солнце. Но я не потеряла сознание. Я устояла.
— Ха-ха-ха-ха! — её смех оглушил меня. — Меня это так... успокаивает. Ну так что, продолжим?
Я лишь сглотнула ком в горле и кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Превосходно. Он такой душка, знаешь ли... но, боюсь, не в моём вкусе. Слишком... чистый, — она поморщилась, словно от вкуса несвежего молока, и вдруг резко хлопнула себя ладонью по лбу, отчего я вздрогнула. — Ах, да! Я ведь пришла поговорить о твоём Фредди! И о папочке! А ещё... готовься, пупсик. В следующий раз я приду не одна.
Она улыбнулась, и в её глазах вспыхнуло то самое, знакомое до жути безумие. Она принялась вышагивать вокруг меня, её каблуки отбивали чёткую, зловещую дробь по каменному полу.
«Приведёт кого?» — сердце ёкнуло от страха. «Неужели узнала о маме? Нет, не может быть...» Но вопреки страху, во мне поднялось что-то новое — решимость. У меня тоже был вопрос. Оружие, выкованное из наблюдений.
— Простите... — мой голос был чужим, хриплым и надтреснутым. — Можно... я задам вопрос потом?
Я зажмурилась, ожидая новой волны боли.
— Ох, — её тон внезапно сменился на заинтересованный, почти игривый. — Ты и правда учишься. Хорошая девочка. Но сначала я расскажу про твоего Фреда.
Её лицо снова исказила злобная гримаса.
— Я уже говорила, что он крутит шашни с этой Джонсон? Так вот, это куда серьёзнее, чем кажется. Они вместе. Понимаешь? Он держит её за руку. Смотрит на неё тем взглядом... тем самым, которым, как тебе кажется, смотрел на тебя. Любовь, милая, — она презрительно фыркнула, — это самый хрупкий и подделываемый товар на свете. Он кончается, как только заканчивается выгода. А что может дать ему такая сломанная, испорченная вещь, как ты? Только боль. А эта... здоровая, простая... она даёт ему простоту. Лёгкость. Именно это людям и нужно. Не героические страдания, а тихое, удобное забвение.
Её слова впивались в меня отравленными иглами, причиняя боль куда более изощрённую, чем Круцио. Я почти готова была поверить. Если бы не мама... если бы не письмо Лютика... я бы сломалась. Я была безумно благодарна им. Их слова стали моим щитом.
— Так что задавай свой вопрос, дитя. Даже интересно, — она вдруг присела на корточки рядом, склонив голову набок, и её безумные глаза с любопытством изучали шрамы на моей коже.
Я собрала все силы, каждое слово давалось с невероятным трудом, через паузы, через хрип и кашель.
— Почему... на тебе не видно... всех этих шрамов? Почему только тогда... когда я на секунду взяла контроль... что-то проявилось?
Её лицо озарилось неподдельным, почти профессиональным интересом.
— О, я объясню, раз уж тебя это так занимает. Видишь ли, я заперла тебя в самой глубине твоего же разума. Ты забрала с собой сюда свою... оригинальную оболочку. Душу, личность, как угодно. А я... — она задумчиво постучала палочкой по подбородку, — я нахожусь, скажем так, под действием чрезвычайно сложного и постоянного Оборотного Зелья. Но если наши места снова поменяются... ты не выживешь в реальном мире. Все эти раны, — она провела палочкой в сантиметре от моей груди, — всё моральное истощение... твой разум не выдержит мгновенного перехода. Время здесь течёт иначе, боль воспринимается... опосредованно. А там это будет самый настоящий, физический ад. Ты сгоришь за секунду.
Впервые за всё время она говорила не с ненавистью, а с холодным, почти академичным интересом, с гордостью мастера, объясняющего тонкости своего ремесла. Я запомнила каждое слово. И мне стало до ужаса страшно. Но следом за страхом пришла странная ясность: если это спасёт других... если это остановит её... то я готова. Готова на эту глупую, банальную, отчаянную жертву.
— Так что продолжим о твоём папаше, — её голос снова стал ядовитым. — Знаешь, что общего у него и у этого рыжего щенка? Оба предали свою кровь. Оба решили, что их жалкие идеи и «друзья» важнее семьи, важнее силы, важнее чистоты. Твой отец был самым одарённым, самым ярким из нас... и самым ничтожным. Он выбросил своё наследие, как мусор, ради той же слащавой иллюзии, что и твой Уизли. Ради «свободы». — Она выплюнула это слово, как отраву. — Но настоящая свобода — это власть. А власть даётся только через силу и чистоту. Всё остальное — самообман слабаков.
Я слушала, и сердце разрывалось. О моём отце. И в её словах сквозь ненависть проглядывало что-то ещё — оскорблённая гордость, чувство личного предательства.
— И Я КЛЯНУСЬ ТЕБЕ, — она вскочила, и её лицо исказила маска чистейшей, немой ярости. — Я УБЬЮ ТВОЕГО ЧЕРТОВОГО ПАПАШУ! ЗАПОМНИ ЭТИ СЛОВА!
С этими словами она резко развернулась и скрылась в темноте, оставив эхо своей ненависти висеть в сыром воздухе. А я кричала ей вслед, но звук застревал в горле, превращаясь в беззвучный хрип.
Её слова впились в меня глубоко. Что мог сделать отец, чтобы вызвать такую лютую, личную ненависть? И снова эти предательские слёзы покатились по щекам. Проклятая слабость!
И тогда я вспомнила. Слова Снейпа на одном из первых занятий, сказанные ледяным, но не лишённым странной проницательности тоном: «Слёзы, мисс Ранкор, — это не признак слабости. Это признак того, что вам всё ещё есть что терять. И пока это так — у вас есть оружие. Тот, кто ничего не чувствует, уже проиграл».
Он был прав. Эти слёзы — от боли за отца, от ярости за Фреда, от тоски по матери — они и были моей силой. Они доказывали, что я ещё жива. Что она не смогла убить во мне всё. И это знание стало новой, тихой точкой опоры в кромешной тьме моего заточения.
---
Наконец-то наступила долгожданная тёплая пора. Апрель окутал Хогвартс мягким дыханием: повсюду зеленела трава, а в защищённых от ветра уголках замка уже робко пробивались первые цветы. Студенты, особенно младшекурсники, радовались солнцу, выходя во двор с книгами и сладостями. Только старшекурсники бегали как угорелые, готовясь к СОВ и ЖАБА, их лица были искажены благородной паникой. Можно было, наконец, проводить тренировки по квиддичу на свежем воздухе, не боясь отморозить всё, что только можно.
Однако нашу Беллатрису этот всеобщий подъём отнюдь не радовал. Всеобщее веселье, смех, эта слащавая атмосфера «обновления» действовали ей на нервы, как скрежет по стеклу. Её лицо, обычно идеально собранное, теперь чаще застывало в лёгкой, едва заметной гримасе раздражения. Она была погружена в свои мысли, стараясь сохранять внешнее спокойствие. По её собственным словам: «Тот мерзкий рыжий щенок, Джордж, портит абсолютно все планы». Куда бы она ни пошла, что бы ни сделала, он так или иначе пытался её подловить, выпытать, спровоцировать. В ответ всегда получал одно: палочку, выставленную перед самым носом, и ледяную тираду очернительств, произнесённую голосом Милии так, что даже у проходящих мимо мурашки бежали по коже. Белла понимала — он вынашивал план. Что-то тщательно, с присущей ему изворотливой логикой продумывал. Но что именно? Это оставалось болезненным, неразрешимым вопросом.
В один из таких солнечных дней команда Гриффиндора бодрым строем направлялась на стадион. Их путь внезапно преградила профессор Макгонагалл. Её лицо было необычайно суровым, а в глазах читалась тревога.
— Здравствуйте, профессор! — оживлённо произнёс Оливер Вуд. — Вы пришли посмотреть на нашу тренировку? Готовим новый манёвр!
— К сожалению, Оливер, тренировку придётся отменить, — Минерва затараторила, что для неё было крайне нехарактерно, выдавая внутреннее беспокойство.
— Что? Но мы... — не успел он договорить, как его резко перебили.
— Не хочу слышать возражений. Ранкор, Поттер — за мной, — приказала она опечаленным, но твёрдым тоном и, развернувшись, зашагала обратно к замку.
Они шли по коридорам в гнетущем молчании. Лишь Гарри время от времени бросал на «Милию» многозначительные, полные беспокойства взгляды. Оказалось, что путь лежал прямиком в больничное крыло. Сердце у Гарри ёкнуло, когда профессор провела их к дальней койке, где лежала неподвижная, как изваяние, Гермиона Грейнджер. Её рука была занесена для какого-то жеста, а на лице застыло выражение крайнего удивления. Это был уже не первый случай, когда кого-то из учеников превращали в камень.
Беллатрису это зрелище, в сущности, не удивило и даже слегка обрадовало. «Пусть эти грязнокровки вымирают, как крысы», — пронеслось у неё в голове. Но на лице нужно было сыграть ужас и испуг. Она мгновенно прикрыла рот ладонью, её глаза искусственно расширились, и она даже выдавила пару искуссно подобранных слёз.
— Боже правый... Бедная, бедная девочка...
— Мы нашли её в библиотеке, — тихо, обращаясь больше к Гарри, сказала Макгонагалл, положив руку ему на плечо. — Рядом не было никого и ничего. Никаких следов.
— Это ужасно... — прошептал Гарри, бледнея. — Рон... он знает?
— Да. Он уже был здесь. Сейчас с ним профессор Дамблдор, — Минерва опустила голову. Ещё немного поговорив о мерах предосторожности, она оставила их у койки и удалилась, её мантия развевалась за ней как чёрный флаг.
Когда её шаги затихли, Гарри обернулся к «Милии». Его зелёные глаза, обычно полные доверия, сейчас смотрели на неё с новой, острой настороженностью.
— Милия, — начал он тихо. — Ты... ты ничего не замечала странного в последнее время? Не слышала намёков? Гермиона что-то искала... что-то связанное с Тайной комнатой.
«Милия» сделала печальное, сочувственное лицо.
— Гарри, я сама едва пришла в себя. Моя голова — это такой хаос... — она приложила пальцы к вискам. — Но если Гермиона что-то искала, значит, она была близка к разгадке. И кто-то... или что-то... решило её остановить. Навсегда.
Её слова были выверены: сочувствие, доля правды о своём состоянии, намёк на опасность. Истинная цель — посеять ещё больше страха и неуверенности.
— Ты думаешь, это... Оно снова действует? — Гарри почти не дыша смотрел на статую лучшей подруги.
— Кажется, так, — кивнула «Милия», опуская глаза с видом глубокой скорби. — Будь осторожен, Гарри. Ты следующий, на кого все смотрят.
Разойдясь с ним, Беллатриса с наслаждением обратилась мысленно к своей пленнице: «Слышала, малышка Ми? Что случилось с твоей любимой грязнокровочкой? Ха-ха-ха! Не волнуйся, так скоро будет со всеми твоими дружками. Нужно лишь дать этому чудовищу ещё немного времени...»
---
К вечеру «Милия» сидела в уютном кресле у камина в гостиной Гриффиндора, делая вид, что углублённо изучает учебник по окклюменции. Огонь играл на её лице, отбрасывая танцующие тени. Внезапно к ней подсел Перси Уизли, поправив очки.
— Привет, — сказал он деловито. — Что читаешь?
Он наклонился, чтобы прочитать название переплёта.
— О... окклюменция. Сложная, но интересная дисциплина.
— Да, весьма занимательная книжка, — она закрыла её, оставив палец на нужной странице, и повернулась к нему. — Ты что-то хотел, Перси?
Атмосфера вокруг была успокаивающей: тихий гул голосов, шелест страниц, потрескивание поленьев в камине.
— В общем-то, да. Ты ведь переходишь на пятый курс? — начал он, и в его тоне зазвучали привычные, заученные нотки важного сообщения. — Как ты знаешь, в начале пятого курса избирают старосту факультета.
«Милия» равнодушно кивнула, прекрасно понимая, к чему он клонит.
— Так вот, я полагаю, что на данный момент лучшей кандидатуры, чем ты, не найти. Что ты думаешь по этому поводу? — Он замолчал, ожидая ответа с видом человека, озвучившего неоспоримый факт.
Если бы речь шла о настоящей Милии, та, возможно, даже обрадовалась бы. Она бы справилась блестяще — была справедливой, ответственной, умелой. Но в нынешних реалиях, зная свой возможный конец, Беллатриса видела в этом лишь новую возможность. Она сделала паузу, будто обдумывая, а затем выдала идеально отточенную речь.
— О, Перси, мне очень приятно, что ты такого высокого мнения обо мне. Я полагаю, что с радостью подам свою кандидатуру на пост старосты факультета, — её голос звучал скромно, но уверенно, каждое слово было выверено.
— Я всегда буду рад помочь советом, — сказал Перси, слегка похлопав её по плечу с непривычной для него теплотой. — Ты лучше всех справишься с этой задачей. Думаю, у тебя все шансы.
— Спасибо, Перси, — она одарила его самой тёплой, почти сестринской улыбкой. А в голове уже строила планы: дополнительные полномочия, доступ, влияние... всё, что можно будет обратить в свою пользу.
Поговорив ещё немного об учёбе и обязанностях, старший Уизли удалился. «Милия» снова погрузилась в чтение, как вдруг на соседний стул бесшумно опустился Джордж Уизли.
— Вы сейчас серьёзно? — не глядя на него, процедила она, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Вы будете продолжать эту игру?
— А что, разве что-то не нравится? — спросил он, нарочито строя гримасу печали.
— Что тебе нужно, Уизли? — она попыталась говорить быстро и резко, желая поскорее прекратить этот разговор.
— Да так... хотел посмотреть, как ты слабеешь, — он бросил на неё мимолётный, острый как бритва взгляд, а затем уставился в пламя камина.
— Что ты вообще несешь, а? — она с силой захлопнула книгу и встала, её глаза вспыхнули холодным гневом. — Щенок! Вот ты кто!
— Очень мило с твоей стороны. Люблю тебя, — с убийственной невозмутимостью произнёс он, и прежде чем она успела среагировать, быстрым движением обнял её. Она отчаянно стала вырываться, но на долю секунды его объятие было плотным, тёплым, искренним. И в этот миг она почувствовала тот же колющий, ослабляющий укол, что и от Фреда. Он выпустил её так же резко, как и схватил.
«Милия» быстрым, почти бегущим шагом направилась в спальню, её сердце бешено колотилось от ярости и непонятной, мучительной слабости. В комнате, к её неудовольствию, была Джинни. Девочка сидела на своей кровати, уставившись в стену.
— Я знаю, что случилось с Гермионой, — тихо сказала Джинни, не поворачивая головы. Голос её дрожал. — Мне так жаль... Это я во всём виновата.
«Боже, да что за день сегодня? Маленькая Уизли тоже решила меня добить?» — мысленно выругалась Беллатриса. Её терпению приходил конец, но она снова натянула маску сочувствия и мягко подсела к первокурснице.
— Джинни, ты ни в чём не виновата, — произнесла она медовым голосом.
— Нет! Виновата! Если бы не тот дневник... всё было бы хорошо! — слёзы хлынули у девочки ручьём, её тело содрогалось от рыданий.
«Милия» едва сдержала вздох. «Опять этот идиотский дневник».
— Всё будет хорошо. Профессор Стебель скоро приготовит зелье, и всех вылечат, — ей было физически трудно произносить эти слова утешения, но она заставила себя.
Внезапно Джинни бросилась к ней в объятия, ища защиты и утешения. Беллатриса внутренне вздрогнула, почувствовав новый приступ слабости от этого детского, чистого проявления доверия и привязанности. Она едва не оттолкнула девочку, но совладала с собой. С трудом подняв руку, она несколько раз неловко похлопала Джинни по спине, а затем мягко освободилась.
— Я верю тебе, — прошептала Джинни, смотря на неё полными слёз, но уже чуть более спокойными глазами.
Улыбнувшись ей в последний раз, «Милия» вышла из комнаты, оставив девочку одну. Посидев немного в пустом коридоре, чтобы прийти в себя, она решила, что лучшим исходом этого кошмарного дня будет сон.
---
Всё то время, что ко мне не являлась Беллатриса, я использовала с пользой. Я заново перебирала в памяти счастливые моменты, как драгоценные камни: смех Фреда на чердаке, запах имбирного печенья из «Норы», крепкие, дружеские объятия Гермионы, спокойную улыбку Гарри. Благодаря этим воспоминаниям и передышке от боли мне удалось по крупицам собрать силы. И когда моё физическое тело наконец погрузилось в сон, я совершила отчаянную попытку.
Я сосредоточилась на Фреде. Представила его лицо, его улыбку, его смех. Я тянула к нему тончайшую, невидимую нить своего разума из самой глубины темницы. Несколько раз связь рвалась, я терялась в пустоте, но я не сдавалась. И вдруг...
Я увидела поле, залитое мягким, неясным светом. И двух рыжих близнецов. Они что-то смеялись, толкали друг друга, полные беззаботной энергии. Но стоило мне появиться, всё вокруг потемнело. Джордж просто растворился, словно его и не было. Я стояла, слабо мерцая, как угасающая звезда. Я предстала перед Фредом в своём истинном обличии: вся в шрамах, ссадинах, с запёкшейся кровью на губах и под глазами. Такая, какая я есть здесь, в темнице.
Фред, перестав смеяться, повертел головой и наконец заметил меня. Его лицо исказилось шоком и болью.
— Мими...? — он осторожно, почти не веря, сделал шаг вперёд, затем бросился ко мне. Но когда он протянул руку, чтобы коснуться меня, его пальцы прошли сквозь моё сияние, как сквозь дым.
— Фредди, послушай меня, очень внимательно, — мой голос был чужим, хриплым, его почти не узнать. — У нас почти нет времени.
— Что с тобой случилось? — он в ужасе разглядывал мои раны, его собственное лицо стало серым от отчаяния.
— Пожалуйста, просто слушай! — я молила его, мой голос прерывался кашлем и болью. — Та «Милия»... это не я. Это сильная, тёмная волшебница... Беллатриса. И не всё так просто, как кажется. Не верь ни единому её слову. Действуй по плану Джорджа. Его план... он работает... Вся сила... — я закашлялась, чувствуя, как последние силы покидают меня. Я рухнула на колени, и он опустился передо мной, его глаза были полны слёз. — ...сила в... цепи... жемчуг... Снейп...
Я успела выдохнуть лишь эти обрывочные слова, прежде чем связь порвалась, и меня с силой отбросило обратно в каменную темницу. Я снова висела на цепях. Из носа струилась тёплая кровь. Я вырубилась, но не разумом. Я думала.
---
Любовь. Беллатриса говорила, что это хрупкий, подделываемый товар. Что он кончается, как только исчезает выгода. Но она лгала. Она всегда лжёт. Любовь — это не товар. Это не сделка. Любовь — это та самая невидимая нить, что протянулась сквозь сон, сквозь боль, сквозь тьму. Это то, что заставило меня выживать здесь, в аду, не ради себя — ради них. Ради Фреда, который, несмотря на все её уловки, всё равно искал меня в глубинах её глаз. Ради Джорджа, который один видел правду и не отступал. Ради мамы, которая пришла, чтобы дать мне надежду. Любовь — это не слабость. Это самый прочный материал во вселенной. Именно из него выкована воля, которая не ломается.
За всё это время в заточении я передумала о многом. Я поняла, что не хочу власти, не хочу славы, не хочу быть сильнейшей волшебницей, как пророчила Беллатриса. Я просто хочу... тишины. Не этой мёртвой тишины темницы, а мирной, спокойной тишины. Чтобы сидеть с любимым человеком у камина и не говорить ни слова, просто чувствуя его рядом. Чтобы засыпать, зная, что завтра не принесёт новой боли. Чтобы обнять друзей и не бояться, что моё прикосновение станет для них угрозой. Я хочу простых, глупых, человеческих вещей: запаха дождя, вкуса шоколада, усталости после честной тренировки, а не после пытки. Я хочу жить. Не выживать — жить. И я готова заплатить любую цену, чтобы у них, у тех, кто остался там, в свете, был шанс на эту жизнь.
И вот из этого полусонного, философского состояния меня вывели шаги. Первые были мне до боли знакомы — чёткие, уверенные, ненавистные. Шаги Беллатрисы. Но за ними слышались другие. Властные. Не просто уверенные, а несущие в себе тяжесть неоспоримой силы, которая чувствовалась за версту. Они отдавались в каменном полу низким, внушающим тревогу гулом. По моей спине пробежал ледяной, инстинктивный мороз страха.
Первой из темноты вышла Беллатриса, её лицо сияло зловещим торжеством. А за ней, медленно и величаво, появилась женщина...
Хочется выразить огромную благодарность,что поддерживайте меня,очень приятно🫶🏻
Так же хочется услышать ваше мнение о этой главе и в целом,есть какие-то предположение,кто отец Милии,кто эта женщина?И что же будет дальше...
Пишите,обязательно все прочитаю.
Хочется сказать,что в моем тик токе вышел спойлер,как же зовут маму Милии,кому интересно можете глянуть-Miiiil_weasl