Клеймо правды
‼️ЭТА ГЛАВА СОДЕРЖИТ СЦЕНЫ МОРАЛЬНОГО И ФИЗИЧЕСКОГО НАСИЛИЯ,ЛЮДЯМ С ПЛОХОЙ ПСИХИКОЙ ЧИТАТЬ ОСТОРОЖНО,ВОЗМОЖНО ДЛЯ КОГО ЭТО БУДЕТ НЕ ПРИЯТНО‼️
Приятного чтения!❤️
Сознание вернулось ко мне внезапно, будто я вынырнула из ледяной воды. Но вместо знакомых балдахинов гриффиндорской спальни мои глаза увидели сырые, покрытые инеем каменные стены. Голова раскалывалась от боли, а волосы кто-то дёрнул с такой силой, что по коже побежали мурашки. Я инстинктивно попыталась вырваться, но невидимая сила, чудовищная и неумолимая, прижала меня к холодной поверхности, лишая малейшей возможности двигаться. Горло сжалось, хотелось кричать, умолять, но я стиснула зубы, решив терпеть. Слёзы предательски выступили на глазах, но я не издала ни звука.
— Хм, молодец, не кричишь, — раздался знакомый, словно скрежет по стеклу, голос у меня в голове. — Да и тем более это бесполезно. ХА-ХА-ХА-ХА!
Леденящий душу смех. И тогда до меня всё дошло. Это был не сон. Она была здесь. И она вытесняла меня, меняла наши сознания местами, заталкивая мою сущность в самый тёмный угол собственного разума.
Я попыталась что-то сказать, протестовать, но горло было сжато словно удавом, обмотанным колючей проволокой. Вместо слов получался лишь хриплый, животный стон.
Меня поволокли по грубому камню пола к месту, где со стен свисали тяжёлые, ржавые цепи. Там, в центре этого импровизированного застенка, стояла она. Женщина со спутанными, грязными кудрями, в полосатой, как тюремная роба, сорочке. Её глаза, горящие лихорадочным, безумным огнём, с нескрываемым сладострастием впились в меня. Это был взгляд хищницы, которая наконец-то поймала долгожданную добычу. Цепями с лязгом заковали мои запястья, растянув между двумя стенами. Я повисла, как тряпичная кукла, последние капли сил покидали меня.
— Ну что, моя дорогая, начнём нашу увлекательную игру? — она вплотную приблизила своё лицо к моему, её гнилостное дыхание окутало меня. Мне стало до тошноты страшно и противно. Я захотела просто закрыть глаза и уснуть, проснуться в своей кровати и понять, что это всего лишь кошмар. Я отвела взгляд, уставившись в трещину на полу.
Резким, болезненным движением она вцепилась мне в волосы и с силой дёрнула голову назад, заставляя смотреть на себя.
— СМОТРИ НА МЕНЯ, КОГДА Я С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЮ! — прошипела она, и я поняла — её легко вывести из себя. Но я продолжала смотреть в сторону, отказываясь подчиняться.
Ответом стал хлёсткий, оглушающий удар по щеке. Боль вспыхнула жгучим огнём, я почувствовала, как на губе выступила тёплая, солёная кровь.
— Что ж, будем учить тебя подчиняться и слушаться, — её губы сложились в тонкую, безжалостную ниточку, а черты лица исказила гримаса чистого гнева. — Знаешь, я хотела с тобой по-хорошему, по-доброму, но... — Одной рукой она снова впилась мне в щёку, сжимая так, что кости затрещали, и прошипела прямо в лицо: — ...будим действовать моими любимыми методами. — Она медленно, как змея, облизнула губы и отошла на пару шагов.
Я следила за ней взглядом, полным ненависти и страха. Она начала что-то шептать, и я почувствовала, как на задней стороне шеи, у самого основания черепа, вспыхнула режущая, обжигающая боль. Казалось, мою кожу вспарывают раскалённым ножом. Я думала, что потеряю сознание, но боль лишь нарастала. Слёзы хлынули из глаз ручьём, и горло наконец-то разжалось, выпуская надрывный, чужой крик:
— А-А-А-А-А! ХВАТИТ! ПРОШУ!
Я почувствовала, как по шее, заливая воротник свитера, стекает что-то тёплое и липкое. Кровь.
— И так будет каждый раз, когда ты решишь вести себя плохо, дитя моё, — она снова подошла ко мне и с притворной нежностью провела по щеке окровавленным пальцем. — Ты так похожа на свою мамашу. Те же веснушки, тот же нос... А вот глаза... чем-то похожи на твоего мерзкого папашу. — Она резко отшатнулась и начала метаться по камере, как дикий зверь в клетке. — Твой отец! Отвратительный человек! Такого ещё поискать! Хм, «свобода»... Не ту свободу он выбрал! Слабак! Ничтожество!
Внезапно она стремительно подбежала ко мне, выхватила из кармана моей пижамы палочку и наставила её на меня, как кинжал.
Я уже почти ничего не чувствовала. Осталось лишь одно желание — чтобы всё это поскорее закончилось. В свои четырнадцать лет я пережила уже много страшного, но это... это было тем, чего не пожелаешь и злейшему врагу.
— Ах, какая палочка, — она с наслаждением провела ею под своим носом, вдыхая аромат древесины. — Кизил... Упрямая. Но я и не с такими справлялась.
Я была полностью измотана. Ощущение было таким, будто из меня высосали всю душу, все силы, оставив лишь пустую, ноющую оболочку. Поцелуй дементора показался бы милосердным прикосновением по сравнению с этим. Это было невыносимо. Но я не собиралась ломаться.
— Ч-что... там... — я с трудом сглотнула ком в горле, пытаясь прочистить его для хриплого шёпота, — ...написано?
— О, ты хочешь знать, милочка? Конечно, я скажу тебе! — её лицо озарила безумная улыбка. — Но запомни: таких слов будет куда больше на твоём теле. — Она засмеялась, и этот звук заставил меня съёжиться от ужаса. — Первое слово — «ПОДЧИНЕНИЕ». Надеюсь, после него ты станешь куда сговорчивее. А сейчас... я заберусь в твоё сознание поглубже. Мне нужно узнать все детальки, чтобы быть на тебя похожей. Протего!
И снова начался ад. Боль, страх, ощущение, что тебя разрывают на части изнутри. Я пыталась сопротивляться, выстроить хоть какие-то барьеры, но её присутствие было в тысячу раз сильнее. Она перелопачивала мои воспоминания, мои мысли, мои самые сокровенные чувства, словно груду мусора. Я чувствовала себя осквернённой, грязной, использованной. Когда она наконец закончила, то удовлетворённо рассмеялась.
— Какая ты противоречивая девчонка... Но в тебе есть что-то наше, от нашего рода. Уверена, в такие моменты тобой бы гордилась бабушка.
Я с трудом переваривала эту информацию, хотя мозг отказывался работать: Бабушка? Род? О чём она вообще говорит?
— Но знаешь, я хочу тебе кое-что сказать, — её голос внезапно стал сладким и вкрадчивым. — В тебе всегда было безумие. Оно просто дремало где-то глубоко. Но мы его разбудим. Я сделаю тебя сильнее. — Она говорила это гордо, высокомерно, с пафосом, будто дарила мне величайший дар. — Оставлю тебя подумать. Но не переживай, я ещё вернусь, и мы продолжим. — Этот шёпот прозвучал прямо у моего уха, ледяным прикосновением.
И она ушла, растворившись в темноте подземелья. Я осталась висеть на этих цепях. Колени больше не чувствовались, казалось, они стёрты в кровь о камень. Я не знала, сколько прошло времени. Всё тело ныло от боли и онемения. Я понимала, что всё это происходит где-то в глубинах моего сознания, а та, другая, сейчас управляет моим телом, копирует мои привычки, мои манеры... но это уже не я.
И в момент полного отчаяния я снова услышала шаги. Размеренные, уверенные. Она вернулась. Я даже не подняла на неё взгляда.
— Здравствуй, дорогая, — она присела на корточки рядом и кончиком моей же палочки грубо подняла мой подбородок. — Знаешь, что происходит, пока ты тут томишься?
Я с трудом разлепила веки. Они были тяжёлыми, будто налитыми свинцом. На губах засохла кровь, волосы спутались и прилипли к лицу. Моя пижама и свитер были грязными и порванными. Я лишь слабо покачала головой.
— Медсестричка говорит, что твоё состояние... не утешительно, — она с наслаждением растянула последнее слово. — Но не переживай! Как только мы откроем глаза, я сделаю из тебя настоящую волшебницу сильного рода! — Она оскалила свои гнилые зубы в широкой, безумной улыбке.
Я стиснула челюсти до хруста. Но то, что я услышала дальше, вызвало во мне вспышку яростного, отчаянного гнева.
— А вот думаю... сломать паренька Уизли, — она притворно задумалась, постукивая палочкой по подбородку. — Кажется, Фреда. — И снова эта леденящая душу улыбка.
— Не смей... — мой голос был хриплым, едва слышным. — Только попробуй...
— Ты мне ПЕРЕЧИТЬ собралась?! — заорала она, и остриё палочки с силой впилось мне в шею, оставляя новый кровавый след. — Это ТЫ не смей мне перечить! Ясно?! Сейчас я тебя научу, как нужно со мной разговаривать!
Она отпрыгнула на несколько шагов назад и направила на меня палочку.
— Знаешь, какой мой любимый язык? — её глаза расширились от предвкушения. — Нет? Очень жаль. Это — язык БОЛИ! Круцио!
Боль.
Это было не просто заклинание. Это было вселение самого ада в каждую клеточку моего тела. Сначала — ощущение, будто тысячи игл впиваются под кожу одновременно. Потом они раскаляются докрасна, превращаясь в крошечные раскалённые шипы, которые впиваются глубже, в мышцы, в кости. Нервы взрываются фейерверками невыносимого страдания. Кажется, что твой собственный скелет пытается вырваться наружу, разрывая плоть. Всё внутри горит, скручивается в тугой, неумолимый узел агонии. Я не могла дышать, не могла думать. Мир сузился до одного лишь всепоглощающего, белого от боли сознания. Где-то на краю я слышала её безумный, заливистый хохот, звучавший похоронным маршем по моей воле.
— Сегодня с тебя достаточно, — её голос прозвучал приглушённо, будто из-за толстого стекла. — А я, пожалуй, пойду наводить порядки.
Она бросила на меня последний взгляд и скрылась в темноте. А я осталась одна. Поверженная, разбитая, истерзанная. Лишь слыша приглушённые, искажённые звуки внешнего мира, в котором кто-то другой жил моей жизнью.
---
Сознание вернулось резко, без привычной плавности перехода ото сна к яви. Веки взметнулись вверх, и глаза, живые, острые, с непривычной для Милии жёсткостью во взгляде, забегали по помещению, с ходу оценивая обстановку. Она попыталась приподняться на локтях, и тупая волна боли накатила на виски, но та, что теперь носила её облик, лишь раздражённо сжала губы, отмахнувшись от слабости, как от назойливой мухи.
Мадам Помфри, с орлиной зоркостью следившая за своими пациентами, тут же заметила движение и стремительно подошла к койке.
— Лежи, не двигайся! — её голос прозвучал мягко, но настойчиво, и тёплые руки аккуратно, но твёрдо уложили девушку обратно на подушки. — Ну, рассказывай, милая, как самочувствие?
— Вполне сносное, — голос звучал ровно, без намёка на слабость. — Сколько я здесь пробыла?
Медсестра с лёгким удивлением окинула её взглядом. Девушка и вправду выглядела неожиданно бодрой: глаза ясные, дыхание ровное, ни тени той измождённости, что была два дня назад.
— Двое суток ты была без сознания, дитя моё, — покачала головой мадам Помфри. — Признаться, я не ожидала такого стремительного улучшения. Но дай-ка я тебя как следует осмотрю. — Она достала палочку, и её бархатный басок зазвучал, нашептывая диагностические заклинания. Золотистый свет окутал тело Милии, и Помфри удовлетворённо кивнула. — Показатели стабильны. Пожалуй, я могу позвать профессора Макгонагалл. Декан должна решить вопрос о твоём дальнейшем пребывании здесь, но, честно говоря, я не вижу причин тебя задерживать.
Флегматичная женщина удалилась в свой кабинет, и едва дверь за ней закрылась, как «Милия» резко спустила ноги с кровати и встала. Она потянулась, закладывая руки за голову, и её позвоночник издал несколько громких, довольных щелчков.
— Удивляюсь, какое крепкое у тебя тельце, — прошептала она в пустоту, обращаясь к той, чья душа была заточена глубоко внутри. — Со стороны кажется, что одно дуновение ветра — и ты рассыплешься. А сил... о, сколько в нём сил! И всё это теперь... моё. — Она с наслаждением выгнула спину. — Правда, твой вкус в одежде оставляет желать лучшего. Ладно, не будем отвлекаться.
Её пальцы нашли на шее тонкую серебряную цепочку. Она сняла её и принялась внимательно разглядывать маленькую жемчужину, зажав её между большим и указательным пальцами, а в глазах загорелся холодный, аналитический огонёк.
В этот момент дверь в лазарет распахнулась, и влетела профессор Макгонагалл в сопровождении мадам Помфри.
— Дорогая моя! Почему ты на ногах? — в голосе Минервы слышалась неподдельная тревога. Она быстрыми шагами подошла к девушке и, не в силах сдержать эмоций, обхватила её лицо ладонями, заглядывая в глаза с материнской нежностью. — Как ты себя чувствуешь?
— Всё просто замечательно, профессор, — «Милия» ослепительно улыбнулась, и эта улыбка была настолько искренней и тёплой, что на мгновение смягчила даже суровые черты декана.
— Я так несказанно рада видеть тебя... такой, — голос Макгонагалл дрогнул. Она смотрела на свою подопечную с облегчением, словно мать, нашедшая потерявшегося ребёнка. — Спокойной. Счастливой. Я надеюсь, что всё худшее позади.
— Более чем, — девушка плавно высвободилась из её объятий, и её взгляд стал деловым и собранным. — Профессор, я могу вернуться к занятиям? И мне бы очень хотелось побеседовать с профессором Дамблдором.
— Что касается занятий... я не вижу противопоказаний, — осторожно вступила мадам Помфри. — Но по поводу окклюменции... Возможно, стоит повременить.
— Я уверена, что со мной всё в порядке, — парировала «Милия», и в её тоне прозвучали стальные нотки. — Более чем в норме.
— Что ж, — Макгонагалл, всё ещё счастливая и немного растерянная, взяла девушку под локоть. — Тогда я думаю, мы можем сразу пройти к директору.
Пока они шли по коридорам, Минерва тихо рассказывала о том, что произошло, о падении, о днях, проведённых без сознания.
— Боже правый! Какой ужас! — «Милия» с идеально поддельным ужасом прикрыла рот ладонью, её глаза округлились. — Мне так жаль, что вы все так переживали из-за меня.
— Главное, что ты с нами, дорогая, — Макгонагалл сжала её локоть. Подойдя к кабинету директора, она на прощание нежно поцеловала девушку в лоб. — Войди, а я пойду. Отдохни сегодня.
Едва дверь за деканом закрылась, как выражение лица «Милии» изменилось. Она с брезгливой гримасой провела рукой по лбу, словно стирая невидимую грязь.
— Фу. Эта слащавая милота и забота... Просто тошнотворная слабость, — она прошипела это в пространство, её губы искривились в презрительной усмешке. Затем, выпрямив плечи и приняв вид образцовой ученицы, она поднялась по винтовой лестнице и чётко постучала в дубовую дверь.
— Входите, — раздался спокойный голос из-за двери.
«Милия» вошла и уверенно опустилась в предложенное кресло. Воздух в кабинете был наполнен тихим гулом магических приборов и сладковатым ароматом леденцов.
— Добрый день, профессор, — её улыбка была безупречной, а взгляд — открытым и прямым. Она смотрела на Дамблдора, не отводя глаз, будто игнорируя пронзительный, изучающий взгляд детектора лжи, мерцавшего на одной из полок.
— Добрый день, мисс Ранкор, — Альбус сложил пальцы домиком, и его губы тронула мудрая, приветливая улыбка. — Я вижу, вы в прекрасном расположении духа и, что радует ещё больше, отлично выглядите. Вы хотели меня о чём-то спросить?
— Да, профессор. Я пришла с просьбой, — она сложила руки на коленях, демонстрируя полное спокойствие. — Мне бы хотелось получить больше дополнительных занятий. По всем предметам. Мне нужно... отвлечься. Полностью погрузиться в учёбу, чтобы вытеснить из головы ту тварь, что устроила во мне своё логово. — Она легонько постучала указательным пальцем по виску, и в её глазах на мгновение мелькнула идеально сыгранная боль.
— Я понимаю, — Дамблдор откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал проницательным. — И что же вы можете рассказать мне об этой... «твари»? С ваших слов.
«Милия» сделала паузу, собираясь с мыслями, её пальцы снова нашли жемчужину на цепочке, и она принялась нервно её перебирать.
— Она... питается, профессор, — начала она, опустив глаза, будто в смущении. — Питается самыми светлыми чувствами. Сначала я не понимала, но теперь... теперь я всё вижу. Она как паразит. Когда я была счастлива, когда чувствовала себя в безопасности, когда меня окружали друзья... она крепла. Её голос становился громче, её присутствие — ощутимее. — Она подняла на Дамблдора искренний, полный страдания взгляд. — А после того, как Фред и Джордж... после того как они отвернулись от меня... ей стало хуже. Она ослабла. Я почти не слышу её сейчас. Она ненавидит одиночество, ненавидит тишину и пустоту. Она жаждет тепла, любви... а без них чахнет. Я думаю, именно наша... моя связь с Фредом давала ей такую силу. Это была не какая-то тёмная магия, профессор. Это была магия нашей привязанности. И она пожирала её, как сладкий нектар.
Она говорила убедительно, вкладывая в слова дрожь в голосе и заламывая руки. Но в её рассказе была идеальная, почти слишком красивая логика, которая так соответствовала его собственным, ещё не высказанным опасениям.
Дамблдор слушал её, не прерывая. Его пронзительный голубой взгляд, казалось, видел сквозь плоть и кровь, но лицо оставалось невозмутимым и сочувствующим. На несколько секунд его внимание привлекла жемчужина в её пальцах, и в его глазах мелькнула тень мысли, быстрая, как вспышка молнии.
— Что ж, мисс Ранкор, я вас понял, — наконец произнёс он, и в его голосе звучала отеческая доброта. — Ваша просьба более чем разумна. Усердие в учёбе — лучшая защита от любых тёмных влияний. У вас будет в два раза больше дополнительных занятий. Раз вы так этого желаете и это идёт вам на пользу... так тому и быть. — Он сделал широкий жест рукой в сторону двери. — А сейчас идите, отдохните. Завтра вас ждёт тяжёлый день.
— Спасибо вам, профессор, — «Милия» склонила голову в почтительном поклоне, и на её губах снова расцвела та самая, тёплая и безопасная улыбка.
Она вышла из кабинета, и её походка сразу изменилась. Плечи расправились, подбородок гордо взметнулся вверх. Она шла по коридорам Хогвартса твёрдым, уверенным шагом хозяина, вступающего во владение своей законной собственностью. В её глазах, куда не мог заглянуть никто из встречных учеников, плясали холодные огоньки торжества и предвкушения. Игра начиналась.
---
Дверь в гостиную Гриффиндора отворилась, и на пороге появилась Милия. Мгновенная тишина повисла в воздухе, сменившись затем взрывом облегчённых возгласов. Она стояла, озарённая мягким светом камина, и её улыбка была такой же тёплой и лучистой, какой они помнили — открытой, искренней, без единого намёка на ту тень, что преследовала её последние недели.
Первыми пришли в себя и бросились к ней Золотое Трио. Они обняли её так крепко, словно боялись, что она снова исчезнет.
— Милия! Как ты? С тобой всё в порядке? Что случилось? — слова вылетали из уст Гермионы пулемётной очередью, пока она беспокойно оглядывала подругу, разыскивая невидимые глазу повреждения.
— Со мной всё прекрасно, — голос Милии звучал ровно и спокойно. Она ответила на объятия, по-дружески похлопывая их по спинам, и её прикосновения были такими же, как всегда. — Просто небольшой сбой. Ничего серьёзного.
— Выглядишь... отдохнувшей, — осторожно заметил Гарри, его изумрудные глаза смотрели на неё с неподдельным облегчением и той особой, братской нежностью, что зародилась между ними за годы дружбы.
— Филин от совы, конечно, но ты тут наделала шуму, — попытался шуткой снять напряжение Рон, но тут же, покраснев, прошептал ей прямо в ухо, прижимаясь ближе: — Я за тебя реально испугался.
— Я по вам всем скучала, — заверила их Милия, и её взгляд, мягко скользнув по их лицам, переместился через зал и упал на близнецов Уизли.
Они стояли поодаль, прислонившись к косяку камина. На их обычно оживлённых лицах застыла смесь тревоги и огромного облегчения. Фред, казалось, всем существом рвался вперёд — сорваться с места, зажать её в объятиях, убедиться, что каждая её веснушка на месте, что она цела и невредима. Но вот глазах его брата, помимо этой жажды, читалось нечто иное — пристальный, почти хищный анализ. Он впивался в неё взглядом, выискивая фальшь, малейшую трещину в идеальной картинке. И эта скрытая борьба между порывом и подозрением делала игру для «Милии», притаившейся под маской, лишь азартнее. Поймав его взгляд, она, дерзко и игриво, подмигнула ему одним глазом. В ответ мускулы на его скуле напряглись, а губы искривились в гримасе, больше похожей на оскал.
Проведя ещё несколько минут в лёгкой беседе с младшекурсниками, Милия направилась к винтовой лестнице, ведущей в женское общежитие. И тут её остановила крепкая, уверенная рука, а через мгновение она оказалась зажатой в сильных объятиях. Это был Оливер Вуд.
— Боже правый, Милия, как же я за тебя боялся, — его голос, обычно такой командный и громкий, сейчас дрожал от сдержанных эмоций. Он прижимал её к себе так, будто хотел защитить от всего мира.
Мозг «Милии» молниеносно проанализировал ситуацию. «Ах, капитан команды. Преданный, сильный... уязвимый. Идеально.»
— Оливер... — её голос искусно дрогнул, наполняясь подобранной тоской и страхом. Она обвила его руками, прижимаясь к его груди. — Мне было так страшно одной. Я так по тебе скучала.
Он мягко отстранился, не выпуская её из объятий полностью, и взял её лицо в свои ладони, внимательно изучая каждую черту.
— Ты выглядишь... потрясающе, — прошептал он, и в его глазах светилось чистое, ничем не омрачённое облегчение. — Ни царапинки. Я так рад, что ты в порядке. Обещай, что больше не будешь так пугать всю команду. Без тебя на поле будто пусто.
— Обещаю, — она улыбнулась ему, и в её дымчатых глазах играл тёплый, многообещающий огонёк. — Хотя... возможно, мне потребуется дополнительная тренировка, капитан. Чтобы наверстать упущенное. Наедине.
— Для тебя — всегда, — Оливер ответил с такой искренней готовностью, что у «Милии» чуть не вырвался презрительный смешок. «Слишком просто. Слишком податлив.»
Именно в этот момент взгляд Фреда, всё это время не отрывавшийся от них, встретился с взглядом Джорджа. Младший близнец тихо прошипел, стоя рядом:
— Фред, это не она. Дыши. Смотри внимательнее. Пауза между вопросом и ответом — на секунду короче. Улыбка — на миллиметр шире. Это не наша Мими.
— Но она... она смотрит прямо на него её глазами, Джордж! — сдавленно выдохнул Фред, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Она говорит её голосом. Она знает, как его успокоить. Как она может это знать, если это не она?!
— Я не знаю, но это не ОНА! — настаивал Джордж, хватая брата за локоть. — Настоящая Милия, когда нервничает, всегда теребит край свитера. Смотри — её руки абсолютно спокойны. Это кукла, Фред. И кто-то дергает за ниточки.
---
Поднявшись в свою комнату, «Милия» медленно обвела её взглядом, впитывая каждую деталь. Расположение кровати, разбросанные книги, фото на прикроватной тумбочке — всё это нужно было запомнить, чтобы не допустить провала. Подойдя к окну, она застыла, глядя на темнеющие окрестности Хогвартса, и позволила своему сознанию погрузиться вглубь, в тот затхлый подвал разума, где была заточена её настоящая хозяйка.
---
Наблюдать за всем происходящим из глубины собственного сознания было пыткой хуже любой, что придумала бы эта женщина. Меня выворачивало от каждого её прикосновения к Оливеру, от каждой лживой улыбки, обращённой к моим друзьям. Я хотела кричать, рвать на себе волосы, выцарапать ей глаза: «Это не я! Смотрите, это не я!» Но всё, что мне было позволено, — быть немым, беспомощным зрителем в театре собственной жизни. И это было самым ужасным чувством на свете.
Я видела своего Фредди. Видела, как он смотрит на меня, и сердце разрывалось от жалости к нему. Но в то же время крошечный лучик надежды теплился во мне — Джордж что-то заподозрил. Его логика и интуиция, всегда безупречные, не подвели его и на этот раз. Я верила в него.
И вновь эти шаги. Намеренные, полные чудовищного самомнения.Она вышла из тени, откидывая с лица воображаемые пряди моих волос.
— Ну как тебе моё представление? — в её голосе звенела неподдельная, пьянящая гордость, от которой тошнило.
— Отвратительно, — прохрипела я. Горло было сухим и разодранным, но страх перед новым наказанием отступил перед волной гнева. — Ты... пожалеешь.
Она застыла на месте, и я увидела, как её лицо — моё лицо! — исказила гримаса чистейшей, неконтролируемой ярости.
— Дрянь! ДРЯНЬ! — она преодолела расстояние между нами в два прыжка и, вплотную прижавшись ко мне, прошипела то самое, ненавистное заклинание.
Боль, острая и жгучая, будто раскалённая спица, пронзила меня чуть ниже лопатки. Я почувствовала, как тёплая жидкость пропитывает ткань пижамы и свитера. Я стиснула зубы, зная, что мои крики доставляют ей удовольствие. Я сдерживалась изо всех сил, но слёзы текли по моим щекам ручьями, капая на пыльный пол. Выдержать не удалось.
— А-А-А-А! Хва-атит! — мой голос, хриплый и разорванный, был мне больше незнаком.
— ХА-ХА-ХА-ХА! — её смех оглушил меня. — Я знала, что ты сломаешься! Ты слаба, девочка! Я сломаю тебя ещё сильнее! — она присела на корточки прямо передо мной, с наслаждением разглядывая моё искажённое болью лицо. — Выглядишь просто ужасно.
Я смотрела ей прямо в глаза, и в этот миг меня озарило: я боюсь не её, не боли. Я боюсь того, что она может натворить в моём теле. Это было страшнее всего.
— Знаешь, а я пришла сюда не просто так, — её тон внезапно сменился на сладкий и заговорщицкий. Она отвела голову набок и, грациозно поднявшись, принялась размеренно расхаживать передо мной. — У меня для тебя есть одно... интересное предложение. — Её губы растянулись в той самой, безумной улыбке.
— С ч-чего ты взяла... что я стану тебя... слу-шать? — я попыталась плюнуть, но вместо этого лишь захлебнулась собственной кровью.
— Ах, оно касается тебя. И твоей семьи. Твоего... происхождения, — она небрежно поднесла кончик палочки к своим губам. — Ну, если тебе неинтересно... что ж, я буду навещать тебя лишь ради твоих восхитительных криков. — Она сделала театральную паузу и медленно развернулась, чтобы уйти.
Мои глаза расширились. «Манипуляция. Чистейшей воды манипуляция. Но... что она знает? Что скрывалось за тайной моих родителей?»
— Что... ты хочешь взамен? — выдавила я, и в моём голосе прозвучало жёсткое, недоверчивое требование.
— О? Всё-таки заинтересовалась? — она обернулась, глядя на меня через плечо с притворным удивлением.
— Что. В. Замен? — я повторила, и на этот раз мой хриплый шёпот прозвучал твёрдо, как сталь.
— Ни-че-го, — она сладко растянула слово, подходя ко мне.
— Так... не бывает, — я знала, что она лжёт. Я чувствовала это нутром.
— Бывает, дитя моё. По доброте душевной, — она мягко, почти по-матерински улыбнулась и протянула руку, чтобы коснуться моей щеки. — Ну что, готова услышать свою тайну, малышка Ми?»
Ледяная волна прокатилась по моему позвоночнику. Мои глаза расширились до предела. «Малышка Ми». Это прозвище... я ненавидела его. Я слышала его лишь в раннем детстве, и так раньше называл меня Фред,и то воспоминания с детства были смутными, как туман. Откуда ОНА могла его знать?
— О-о-о, я вижу, тебя это действительно зацепило, — с наслаждением прошептала она. — Но не всё так быстро, моя дорогая. Сначала мне предстоит заняться... другими делами. — Она наклонилась и поцеловала меня в лоб. Её прикосновение было ледяным и оскверняющим. — А сейчас... терпи. Всё будет хорошо. Но всему своё время.
Она повернулась и пошла прочь, её силуэт растворялся в темноте.
— СТОЙ! — закричала я ей вслед, но мой голос сорвался в беззвучный хрип. Слёзы отчаяния и бессилия залили лицо. Тьма сомкнулась вокруг меня, и на этот раз я с радостью погрузилась в небытие.
---
«Милия» сразу легла спать, прекрасно осознавая, что впереди её ждут самые изматывающие недели в её жизни. Вернее, в жизни той, чьё тело она теперь занимала. Её план был прост, как удар кинжала, и столь же безжалостен: сломить волю настоящей Милии, превратив её существование в кромешный ад, и в то же время безупречно играть роль выздоравливающей ученицы на глазах у всего Хогвартса.
Первая неделя стала фундаментом этого тотального разрушения.
Она просыпалась на рассвете, ещё до того, как первые лучи солнца окрашивали шпили замка. Её дни были выверены до минуты, как у солдата на службе у Тёмного Лорда. Занятия, дополнительные уроки, тренировки — всё это было не просто для поддержания легенды, а тщательно продуманным орудием пытки для заточённой в глубине сознания девочки.
Она морила её голодом, питаясь лишь раз в день — лёгким ужином, ровно настолько, чтобы поддерживать силы тела, но не духа. Каждый кусок еды она проглатывала с демонстративным наслаждением, мысленно обращаясь к пленнице: «Чувствуешь, как твой желудок сводит от голода? Это я. Всё это — я».
Тренировки по квиддичу стали для неё особым удовольствием. Она выжимала из тела Милии все соки, заставляя его летать до изнеможения, падать и подниматься снова. Каждое падение, каждый ушиб, каждое жжение в мышцах — это была очередная капля, точившая камень воли её пленницы. А после тренировки, стоя под ледяным душем, она шептала: «Твоё тело теперь слушается только меня. Оно моё».
В общении она была разборчива и холодна. Её главными «союзниками» стали Пэнси Паркинсон и Теоддор Нотт. С ними, чистокровными, она вела себя снисходительно, с намёком на общее превосходство.
— Надеюсь, мы наконец-то увидим твою истинную сущность, Ранкор, — как-то сказала Пэнси с намёком, на что «Милия» лишь загадочно улыбнулась.
— Всему своё время, Пэнси. Даже самый прекрасный цветок должен распуститься, когда для этого созданы все условия.
С Оливером Вудом она вела тонкую, изощрённую игру. Она позволяла ему заботиться о себе, ловила на себе его полный обожания взгляд, но всегда останавливалась в шаге от того, чтобы дать ему больше, чем мимолётная ласка или двусмысленный комплимент.
— Ты стала такой... собранной, Милия, — заметил он как-то после очередной изматывающей тренировки, провожая её до гостиной. — Почти неузнаваемой.
— Тяжёлые времена закаляют характер, Оливер, — она положила руку ему на предплечье, глядя ему прямо в глаза. — И показывают, на кого действительно можно положиться.
Он покраснел и прижал её руку к своей груди.
— Ты всегда можешь положиться на меня. Понимаешь? Всегда.
«Глупец, — думала она, уходя. — Его преданность — отличный рычаг. Чем сильнее он будет привязан, тем больнее будет ей, когда я его сломаю».
Но самой изощрённой пыткой для настоящей Милии были маленькие, аккуратно свёрнутые записки, которые «Милия» периодически подбрасывала Фреду Уизли. Она писала их тем самым, чуть угловатым почерком, который он знал так хорошо.
«Фред, я помню тот вечер на Чёрном озере. Когда ты подарил мне ту самую конфету, от которой у нас с Джорджем волосы стали зелеными. Я не могу перестать думать об этом. М.»
«Сегодня на зельеварении пахло взрывной карамелью. Той самой, что ты всегда жевал на трансфигурации. Скучаю по этому запаху. М.»
«Иногда мне кажется, что я снова вижу тебя на том самом чердаке. Надеюсь, ты всё ещё иногда заглядываешь туда. М.»
Каждая записка была ударом ниже пояса. Каждая — выдернутым из памяти счастливым мгновением, которое она, как скальпелем, использовала, чтобы ранить обоих. Фред, получая их, сначала сжимал их в кулаке, лицо его искажалось болью и гневом. Но с каждой новой запиской его защита давала трещину. Он ловил её взгляд в Большом зале, и в его глазах читалась уже не ярость, а мучительная, раздирающая надежда. «А что, если это правда она? Что, если она пробивается сквозь тьму? Что, если Джордж ошибся?» Он начинал верить. И это было для заточённой Милии больнее любого Круцио.
Занятия окклюменцией со Снейпом стали полем для самой опасной дуэли.
Снейп, с его пронзительным, всё видящим взглядом, был единственным, кто с первого же урока понял, что имеет дело не с той робкой, но упрямой девочкой. Он не задавал прямых вопросов. Вместо этого его голос, низкий и монотонный, вкрадывался в сознание, как яд.
— Мисс Ранкор, — говорил он, обходя её вокруг в полумраке кабинета. — Сегодня мы будем практиковать защиту от внешнего вторжения. Представьте, что в ваше сознание пытается прониктиь... скажем, посторонняя сущность. Скажем, некая Беллатриса Лестрейндж. Как вы полагаете, каков был бы её главный промах? Какая черта характера выдала бы её с головой?
«Милия» не моргнув глазом выдерживала его взгляд.
— Её высокомерие, профессор. Уверенность в собственной непогрешимости. Она бы недооценила противника.
— Любопытно, — растягивал Снейп. — А что, по-вашему, движет подобными личностями? Жажда власти? Или, быть может, нечто более... приземлённое? Например, страх перед собственным ничтожеством?
Он смотрел на неё, и ей казалось, что он видит не её лицо, а ту, чьё имя только что произнёс. Но «Милия» была не из тех, кого можно вывести из себя парой колкостей. Она лишь улыбалась, холодно и вежливо.
— Я полагаю, профессор, что такими вопросами лучше задаваться на уроках психологии. А мы, кажется, занимаемся окклюменцией.
Снейп отступал, но она знала — он не сдался. Он просто выжидал.
Свободное время «Милия» проводила в библиотеке, за учебниками. И здесь её неожиданным «помощником» стал Перси Уизли. Старший брат близнецов, вечно озабоченный своими обязанностями старосты, видел в ней образец трудолюбия и целеустремлённости.
Как-то раз он застал её за толстым фолиантом по древним рунам. Его лицо, обычно напряжённое, смягчилось.
— Усердно трудишься, Милия. Это похвально.
— Экзамены не за горами, Перси, — она не отрывала взгляда от книги. — Нельзя терять ни минуты.
— Понимаю тебя, — он вздохнул и присел рядом. — У меня сегодня был просто ужасный день. Профессор Макгонагалл потребовала отчёт по использованию школьных помещений клубом гадания, а Трелони, как обычно, всё запутала... Потом пришлось разнимать драку между первокурсниками из Пуффендуя и Когтеврана... Иногда кажется, что весь порядок в этом замке держится только на мне.
Он ждал сочувствия, понимающего кивка, дружеской улыбки. Но «Милия» лишь медленно перевернула страницу.
— Дисциплина — основа всего, — произнесла она безразличным, ровным тоном, будто зачитывала цитату из учебника. — Если ты взял на себя ответственность, будь добр нести её до конца. Жалобы — удел слабых.
Перси отшатнулся, будто её слова были физическим ударом. Он привык к той Милии, что могла с пониманием выслушать и подбодрить. Эта версия была чужой, вырезанной изо льда.
— Да... конечно, — пробормотал он и поспешно ретировался.
Она с лёгкостью ставила на место и других. Когда Анджелина Джонсон попыталась похлопать её по плечу в раздевалке со словами: «Эй, рада, что ты снова с нами!», «Милия» холодно отстранилась.
— Моё физическое состояние не должно вызывать у тебя подобных эмоциональных всплесков, Джонсон. Это непрофессионально.
Когда Боул на тренировке по квиддичу отпустил колкость по поводу её недавнего «упадка», она, не повышая голоса, парировала:
— Прежде чем критиковать других, Боул, советую научиться самому хотя бы попадать клюшкой по бладжеру. Твои промахи сегодня — позор для всей твоей команды.
Её слова были точны, безжалостны и били точно в цель. Она возводила вокруг себя невидимую стену из высокомерия и холодной компетентности.
Даже профессор Макгонагалл, с её орлиным зрением, начала выражать беспокойство. Она вызвала «Милию» к себе в кабинет после того, как та чуть не рухнула от усталости на уроке трансфигурации.
— Дорогая моя, — начала Минерва, её голос был мягким, но полным тревоги. — Я не могу не заметить, что ты буквально сжигаешь себя изнутри. Усердие — это прекрасно, но всему есть предел. Тебе нужен отдых. Настоящий отдых, а не дополнительные часы в библиотеке.
«Милия» сидела с идеально прямой спиной, её руки лежали на коленях.
— Я прекрасно себя чувствую, профессор. Моё обучение — это мой личный выбор. Я не могу позволить себе слабость, пока во мне сидит эта... тварь. Работа отвлекает меня.
— Но, дитя моё, ты не должна сражаться в одиночку! — воскликнула Макгонагалл. — Позволь нам помочь тебе!
— Ваша помощь, профессор, — «Милия» вежливо улыбнулась, но в её глазах не было ни искорки тепла, — заключается в том, чтобы позволить мне учиться. Всё остальное — моя битва.
И она играла свою роль безупречно. Слишком безупречно. Её выздоровление было стремительным, её успехи — ошеломляющими, её поведение — безукоризненным. И в этой идеальности крылась её главная ошибка, которую пока что не видел никто, кроме Снейпа и Джорджа Уизли.
Ближе к Рождеству Хогвартс начал преображаться. Величественные залы замка украсили гирлянды из падуба и омелы, по стенам вились мерцающие огоньки, похожие на застывшие светлячки. В Большом зале выросла гигантская рождественская ёлка, до самого потолка, усыпанная волшебными украшениями — золотыми феями, серебряными шарами, в которых плескались настоящие снежные бури, и конфетами, которые сами запрыгивали в руки проходящим мимо ученикам. Воздух был напоен ароматом имбирного печенья, жареных каштанов и свечей. Повсюду слышался смех, весёлые голоса, предвкушение праздника и каникул.
Эта атмосфера всеобщего веселья и уюта действовала «Милии» на нервы. Всё это тепло, эта беззаботность, эта «милота» были для неё ядом, напоминанием о той слабости, которую она презирала всем своим существом. Она наблюдала, как первокурсники с восторгом разглядывали украшения, как парочки украдкой целовались под омелой, и её пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Ей хотелось крикнуть, разорвать эти гирлянды, сорвать с ёлки все эти блёстки и побрякушки и затоптать их в грязь. «Какое лицемерие! Какая пошлая, слащавая ложь!»
Именно в таком настроении она как-то вечером возвращалась в башню Гриффиндора после очередной изнурительной тренировки. Коридоры были пустынны и погружены в полумрак, нарушаемый лишь мерцанием праздничных огней. Её мысли были мрачны.
«Боже, тут ничего не меняется. Тот же дух слюнявой сентиментальности. Тот же уют, та же безопасность. Как же хочется всё это сломать, спалить дотла, чтобы остались лишь пепел и слёзы...»
И вдруг из тени за одной из массивных колонн кто-то стремительно шагнул. Сильная рука схватила её за запястье, и прежде чем она успела среагировать, её резко затащили в узкое пространство за каменным выступом. Её пальцы инстинктивно сжали палочку, и в голове молнией пронеслись слова смертельного заклинания. Но она вовремя остановилась, сделав вид, что просто испугалась.
В тусклом свете она разглядела лицо похитителя. Это был Джордж Уизли. Но не тот Джордж, что всегда был готов к шутке, с ухмылкой на лице. Его лицо было серьёзным, глаза — твёрдыми и холодными.
— Боже, Джордж, это ты! — она сделала глубокий вдох, притворно прижимая руку к груди, где сердце билось ровно и спокойно. — Ты меня так испугал!
Она даже сделала шаг к нему, будто ища опоры, и слегка оперлась о его грудь, рассчитывая на привычную для него реакцию — смущение, отступление.
Но Джордж не сдвинулся с места. Его руки, всё ещё державшие её за плечи, не дрогнули.
— Не верю, — произнёс он тихо, но с такой стальной уверенностью, что у неё на мгновение перехватило дыхание.
— Что? — она отстранилась, делая наигранно-непонимающее лицо. — О чём ты?
— Я знаю, кто ты, — его голос был низким и ровным, без единой нотки сомнения. — Я знаю, что ты ненастоящая. Ты — фальшивка. Хорошая, надо признать. Очень хорошо вжилась в роль. Но фальшивка.
Он медленно, с ног до головы, оглядел её, и в его взгляде не было ни капли того обожания или надежды, что она видела в глазах его брата. Был лишь холодный, беспристрастный анализ.
— Да что ты несешь? — она попыталась рассмеяться, но смех получился неестественным, надтреснутым.
— Хватит строить из себя дуру! — его голос, до этого момента сдержанный и холодный, внезапно взорвался тихой, но яростной страстью. Он шагнул вперёд, загоняя её глубже в тень колонны, и его пальцы сжали её плечи с такой силой, что даже сквозь толстую ткань мантии она почувствовала давление. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я! Кончай этот цирк! Чего ты хочешь? Что, чёрт возьми, тебе нужно от неё?
В его глазах, обычно таких же озорных, как у брата, сейчас пылал огонь — смесь отчаяния, гнева и непоколебимой решимости. Он был похож на зверя, защищающего своего детёныша.
И вот тогда маска спала. Притворная невинность испарилась с её лица, словно её и не было. Уголки её губ поползли вверх, складываясь в медленную, хищную, откровенно насмешливую улыбку. В её дымчатых глазах, которые так любил Фред, вспыхнул совсем иной огонь — холодный, безжалостный, стальной.
— Что ж, пацан, — прошипела она, и её голос приобрёл низкие, вибрирующие, почти змеиные нотки, которых у Милии никогда не было. — А ты не так туп, как твой братец. Приятно иметь дело с кем-то, кто хотя бы включает мозги.
Джордж не отступил. Напротив, он выпрямился во весь рост, и его хватка ослабла, сменившись не физическим, а ментальным противостоянием.
— Не знаю, каким дурманом ты опутала Фреда, — его слова были чёткими и отточенными, как лезвие. — Какими этими... записками, воспоминаниями. Но меня ты так просто не одуришь. Я не буду смотреть сквозь пальцы на то, как ты её ломаешь. Я докопаюсь до сути. И ты не сможешь её сломать. Потому что наша Милия... — он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучала нежность, смешанная с гордостью, — ...она в тысячу раз сильнее, чем ты можешь себе представить.
Он говорил это с такой непоколебимой верой, что на мгновение даже «Милия»почувствовала лёгкий, холодный укол сомнения. Но он тут же растворился в волне презрения.
— Ха-ха-ха! — её смех прозвучал резко, сухо и без единой капли веселья. Он был похож на треск ломающихся костей. — Это мы ещё посмотрим, милый мальчик. Это мы ещё обязательно посмотрим. А сейчас... — её взгляд упал на его руки, всё ещё лежавшие на её плечах, и наполнился таким леденящим презрением, что он инстинктивно разжал пальцы. — ...убери свои потные лапы от меня.
Она не просто развернулась. Она сделала это с театральным, почти королевским пренебрежением, плавно и бесшумно, как тень. И только её каблуки, чётко и громко отбивавшие дробь по каменным плитам, нарушали тишину пустынного коридора. Каждый удар отдавался гулким эхом под сводами потолка, словно отсчитывая секунды до начала настоящей войны. Джордж не стал её удерживать. Он просто стоял и смотрел ей вслед, сжав кулаки и чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Впервые за долгое время он был абсолютно уверен: битва за душу Милии только что перешла из тайной стадии в открытую. И он не собирался проигрывать.
---
После того столкновения прошло два дня, и вот наступило утро Рождества. «Милия» проснулась с неприятным ощущением раздражения. Всё вокруг — гирлянды, смех, запах имбирного печенья, доносившийся даже в спальни, — всё это слащавое, душевное веселье действовало на неё, как яд. Она чувствовала, как её связь с телом стала чуть менее прочной, словно сама атмосфера праздника вытесняла её, лишая сил и контроля. Ей отчаянно хотелось избежать этого всего, спрятаться в самой дальней башне.
Но едва она спустилась по винтовой лестнице в гостиную, как на неё тут же налетела троица. Рон, сияя улыбкой, схватил её за руку.
— Милия, там для тебя целая гора подарков! Беги скорее открывай! — он буквально подталкивал её к ёлке. — И с Рождеством!
— Да, с Рождеством, Милия, — улыбнулся Гарри, его глаза по-дружески лучились.
— Мы так рады, что ты с нами, — добавила Гермиона, сжимая её в тёплых, дружеских объятиях.
«Милия» заставила своё лицо осветиться такой же радостной, тёплой улыбкой.
— И вас тоже, ребята. С Рождеством!
Подойдя к сияющей огнями ёлке, она грациозно опустилась на ковёр, скрестив ноги по-турецки, и принялась разбирать небольшую горку свёртков с её именем. Первым был подарок от Гарри. Разорвав упаковку, она увидела небольшое двустороннее зеркальце. Она тут же подняла взгляд на самого мальчика, и он, словно в подтверждение, достал из кармана точно такое же.
Она натянула на лицо самую нежную и тронутую улыбку, какую смогла изобразить, и прочитала записку про себя, мысленно обращаясь к заточённой внутри душе: «Слышишь, глупышка? Он хочет помочь. Как трогательно. И как бесполезно».
— Спасибо, Гарри, это... очень мило, — она подмигнула ему, прежде чем приняться за следующий подарок.
Следующим был свёрток от Рона. Внутри оказались волшебные шахматы и банка домашнего варенья. Записка гласила: «Эти шахматы даже Гермиону ставят в тупик. Попробуй, может, и ты их обыграешь. А варенье... мама сказала, что ты выглядела слишком худой. Не давай этому... чему-то там... себя обессилить. Твой друг, Рон.»
— Благодарю, Рон, мне очень приятно! — воскликнула она с хорошо разыгранным энтузиазмом, разглядывая фигурки. «Пытается накормить. Как по-хамски».
Затем она открыла подарок от Гермионы — изящный амулет из лунного камня и записку с твёрдым посланием веры в знания и силу. Это было настолько предсказуемо, что у неё едва не вырвался смешок.
Встав, она снова подошла к друзьям и обняла каждого, щедро раздавая благодарности.
— Вы такие замечательные, я не знаю, что бы без вас делала!
Забрав оставшиеся подарки, она поспешила обратно в свою комнату, чувствуя, как маска начинает давить на лицо. Ей нужна была тишина и уединение, чтобы расправиться с этими «дарами» как следует.
Заперев дверь, она сбросила свёртки на кровать и принялась вскрывать их с уже откровенной язвительностью.
Первыми в её руки попали две медные монетки от Фреда — «Сердца-Отголоски». Она прочла записку, и её губы искривились в презрительной усмешке.
— Ну что, «Мими», слышишь? — прошипела она, обращаясь в пустоту, зная, что настоящая Милия где-то там, глубоко внутри, и всё слышит. — Твой жалкий щенок всё ещё надеется. «Я здесь. Всегда». Какая сентиментальная чушь! Он думает, что его потные монетки смогут что-то изменить? — Она с силой сжала одну из монет в кулаке, чувствуя её тёплое, настойчивое биение. — Он здесь, в твоём кармане... а ты — здесь, в темноте. И ничто его не спасёт, когда я до него доберусь.
Следом она вскрыла подарок от Макгонагалл — часы «Стойкий Оловянный Солдатик». Прочитав строгое, но полное веры послание, она фыркнула.
— «Продолжать маршировать»? — она с насмешкой провела пальцем по фигурке солдата. — Милая Минерва верит в твою «стойкость». Она не понимает, что сломать можно кого угодно. Нужно лишь найти правильный рычаг.
Подарки от Снейпа и Оливера она отложила в сторону с безразличным видом. Гримуар Снейпа мог пригодиться, но его изучать нужно было с холодной головой. А пока что «Милия» решила не покидать комнату. Эта проклятая рождественская атмосфера высасывала из неё силы. Она решила морить голодом и тело, и душу своей пленницы, прервав все контакты с внешним миром.
Устроившись в кресле с учебником, подаренным Снейпом, она погрузилась в чтение. Внезапно её отвлёк настойчивый стук в оконное стекло. За окном, облепленная снежинками, сидела усталая сова, в клюве у которой был небольшой свёрток.
— Что, чёрт возьми, ещё? — пробормотала она, раздражённо открывая окно. Ледяной ветер ворвался в комнату. Она грубо выхватила свёрток у птицы, которая, казалось, ожидала ласкового слова или хотя бы поглаживания, но, не дождавшись, обиженно улетела обратно в метель.
Свёрток оказался небольшой деревянной шкатулкой, пахнущей древесиной и чем-то неуловимо знакомым. Внутри, на бархате, лежали лунный камень, дневник и письмо. Развернув пергамент, она начала читать. И по мере того, как её глаза скользили по строчкам, её лицо, до этого выражавшее лишь скуку и презрение, начало меняться.
Сначала — лёгкое недоумение. Потом — нарастающее раздражение. А затем — чистая, ничем не разбавленная ярость.
«Дорогая Милия
Позволь мне начать с того, в чём давно должен был признаться: прости меня. Прости за все эти годы молчания, за то, что оставался в тени, когда ты больше всего нуждалась в том, кто помнил бы их — твоих родителей. Моя собственная боль и чувство вины оказались слабее долга перед ними и перед тобой. Я был трусом, и я не прошу оправдания. Лишь шанса загладить свою вину, пусть и таким запоздалым образом.
Я не буду говорить, что понимаю всё, что ты переживаешь. Твоя битва уникальна и ужасна по-своему. Но я, возможно, лучше многих понимаю, что значит быть пленником в собственном теле. Что значит чувствовать, как внутри тебя просыпается нечто чужое, тёмное и неконтролируемое, что пытается стереть тебя самого.
Поэтому я посылаю тебе этот камень. В ночи, когда боль и голоса становятся невыносимы, сожми его в ладони. Он не прогонит тьму, но он может дать тебе передышку — несколько драгоценных мгновений тишины, чтобы ты могла вспомнить свой собственный голос. Это твой якорь. Держись за него.
А этот дневник... Используй его не для учёбы. Используй его как оружие. Каждая строчка, которую ты напишешь о себе, о своих воспоминаниях, о том, что любишь и что ненавидишь — это ещё один кирпич в стене, которая отделяет тебя от неё. Она может украсть твои жесты, твою улыбку, но если ты будешь хранить свои мысли здесь, на этих страницах, она никогда не отнимет у тебя твоё «Я». Это твоя карта самой себя. Не дай ей себя потерять.
Ты — дитя двух самых отважных людей, которых я знал. В тебе живёт упрямство папы и доброта мамы. Эта тьма не заслуживает тебя. Борись, Милия. Борись грязно, борись до последнего вздоха, борись даже когда кажется, что надежды нет. Потому что она есть. Всегда.
Я не могу быть рядом так, как должен был. Но знай: с этого дня за твоей спиной стоит ещё один старый волк, который помнит и любит тебя, какой ты была, и верит в ту, кем ты станешь, пройдя через этот ад.
С наилучшими пожеланиями и вечной верностью,
Лютик.»
Каждое слово Лютика было выверено, как шпага. Оно не просто поддерживало Милию. Оно понимало её. Оно било точно в цель, предлагая не сентиментальные безделушки, а реальное оружие — якорь, дневник, стратегию. И самое главное — оно давало ей союзника. Того, кто знал. Кто прошёл через подобный ад.
— Лютик... — прошипела «Милия», сжимая письмо в руке так, что бумага пошла морщинами. Её дыхание участилось. Эта жалкая, нищая тварь, оборотень, осмелился! Осмелился встать на её пути! Он не просто поддерживал девочку, он давал ей инструменты для сопротивления. Этот камень мог дать ей передышку. Этот дневник — укрепить её личность. Эта вера — надежду.
В груди у неё закипела ненависть, горячая и удушающая. Она не просто злилась. Она чувствовала угрозу. Реальную, умную, опасную угрозу. Все остальные подарки были булавками, уколами. Подарок Лютика был объявлением войны.
Она швырнула шкатулку на кровать. Лунный камень, выпав, мягко покатился по одеялу, продолжая излучать свой мерцающий, умиротворяющий свет, который сейчас действовал на неё, как красная тряпка на быка.
Был уже вечер. И «Милия», переполненная гневом и необходимостью восстановить контроль, с силой отбросила учебник и закрыла глаза, с головой погружаясь в тёмные глубины сознания, где её ждала настоящая хозяйка тела. У неё было что сказать этой девочке. Очень многое.
---
Время в моём заточении растянулось в бесконечную, мучительную петлю. С того самого момента, как она в последний раз посетила меня, прошла целая вечность. Я болталась в пустоте, призраком в собственном теле, вынужденная лишь слушать, как она обращается ко мне сквозь пелену нашего общего сознания. Это было унизительнее любой пытки — слышать, как моим голосом она произносит те нежные, украденные слова в записках Фреду. Каждое её «Мими» было ударом ножа, каждое воспоминание, которое она использовала, — осквернением нашей любви.
Единственным лучом света в этой тьме были Джордж и профессор Снейп. Их холодная, неуступчивая ясность ума была глотком свежего воздуха. Но что я могла сделать? Я была пленницей, призраком. И тогда я поняла: если я не могу сражаться физически, я буду сражаться умом. Чтобы не сойти с ума, я начала анализировать каждое её слово, каждый намёк, каждый проблеск информации. И в тишине своего отчаяния я приготовила для неё небольшой, но, надеюсь, неприятный сюрприз.
И вот, наконец, они раздались. Те самые, ненавистные, размеренные шаги, от которых сжималось всё внутри. На этот раз я даже обрадовалась им. Пришло время для моего хода.
Она медленно выплыла из тени, как паук, подбирающийся к запутавшейся в паутине мухе.
— С Рождеством, дитя моё, — её голос прозвучал слащаво и неестественно. Она снова присела на корточки рядом, её безумные глаза с любопытством разглядывали моё измождённое лицо.
— И тебе... того же, — мой голос был чужим, хриплым от неиспользования и слёз.
— Ох, как мило, — она язвительно улыбнулась, протянув руку и проведя пальцем по моей щеке, оставляя на коже ощущение ледяной гадюки. — Научилась манерам, значит. Не зря, видимо, мы выжгли на твоей спине слово «Боль». Наглядный урок пошёл впрок.
Моё лицо было испачкано пылью, засохшими слезами и пятнами крови. Я чувствовала себя абсолютно разбитой, но внутри тлела крошечная искра сопротивления.
— Я пришла к тебе с подарком, как и обещала. Ну что, готова узнать свою великую тайну? — она смотрела на меня с ожиданием фокусника, готового вынуть из шляпы кролика.
— Всегда, — я попыталась улыбнуться, и это получилось скорее как оскал. — Но и у меня для тебя... кое-что есть.
— Это так трогательно, — она процедила сквозь сжатые зубы, и в её глазах мелькнуло раздражение. — Слушай, а у меня, кстати, даже два подарка. Но второй... после твоего.
Она встала и принялась расхаживать передо мной, теребя в пальцах ту самую жемчужную подвеску.
— Что ж, с чего же начать... За тобой было так жалко наблюдать. Как ты пыталась сама докопаться до правды, рылась в книгах, строила догадки... и так ни к чему и не пришла. Как хорошо, что в твоей жизни появилась я. — Она сделала театральную паузу. — Так вот, твой настоящий род... он благородный. Чистый. Сильный. Но твой отец... твой отец всё испортил! — её голос внезапно взорвался яростью, эхом раскатившись по каменным стенам. — Он опозорил нас! Женился на этой... твоей матери. Которая, кстати, точно так же предала свою семью! И что же? Нашли друг друга, две отброшенные ветви. Создали свою слащавую, жалкую пародию на семью. Тошнотворно!
Она тяжело дышала, её грудь вздымалась от гнева.
— Моя сестра.... Отвратительная предательница, — она с силой сжала кулаки, изображая удушье. — Так и хочется её этими руками придушить... Но ладно, не о ней. Твоя мамаша, как ты знаешь, погибла. Её убил Тёмный Лорд, — эти слова она произнесла с придыханием и почти религиозным обожанием. — А твой папаша... он просто бросил тебя. Выкинул, как ненужную ветошь. — Она сказала это с леденящим душу спокойствием, от которого у меня похолодела кровь.
Мои глаза расширились. Слышать это было невыносимо больно, но я впилась ногтями в ладони, заставляя себя держаться.
— Продолжай, — прохрипела я, чувствуя, как ком подступает к горлу.
— Ох, не так быстро, девочка! Ценная информация не должна быть дешёвой. Она будет поступать... дозированно. А теперь... твоя очередь. — Она снова улыбнулась, наклонилась ко мне и, с притворной нежностью, убрала прядь волос с моего лица. — Ну же, удиви меня.
Я собрала всю свою волю в кулак и посмотрела ей прямо в глаза, в эти бездонные колодцы безумия.
— Назови свое имя.
Она отклонилась назад, искренне удивлённая.
— Зачем?
— Назови. Хотя бы...сокращённо.
Она помедлила, изучая моё лицо, а затем прошептала с лёгкой усмешкой:
— Белла.
— Я много думала. Анализировала. Я пыталась понять, кто ты. И я... кажется, знаю. Я догадываюсь. Я читала «Историю древнейших родов» и «Генеалогическое древо Чистокровных Волшебников», — каждое слово давалось мне с невероятным трудом, словно я выплёвывала наружу раскалённые угли. — Твоя манера говорить, твоя ярость, твоё презрение к предателям... И вопросы профессора Снейпа. Он не зря спрашивал о Беллатрисе Лестрейндж.
— Ну конечно! — её лицо озарилось восторгом, смешанным с яростью. — Я вечно недооцениваю тебя! Умная, начитанная девчонка! А твой аналитический ум... он просто восхитителен! Знаешь, таким, как ты, у нас всегда найдётся место. Надеюсь, в конце концов, ты сделаешь правильный выбор. — Она смотрела на меня со странной смесью нежности и ненависти, как смотрят на опасное, но ценное животное. — Так назови же меня! — её голос резко сменился на ледяной и приказной.
Я сделала глубокий вдох, собираясь с силами для главного удара.
— Беллатриса Лестрейндж, — прошептала я.
Наступила тишина, а затем её пронзил высокий, визгливый, сумасшедший хохот.
— ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! Правильно, моя умная девочка! Абсолютно верно! — она заходилась в смехе, начала метаться по камере, её фигура мелькала в полумраке. — Но знаешь, что? Эта информация тебе НИЧЕГО не даст! Ни-че-го!
Она нервно бегала взад-вперёд, и я поняла — я попала в цель. Я действительно нажала на какой-то рычаг. Пока я погрузилась в эту мысль, она что-то бормотала себе под нос, всё больше раздражаясь.
— А ТЕПЕРЬ СЛУШАЙ СЮДА! — внезапно закричала она, привлекая моё внимание. — СЕЙЧАС БУДЕТ ВТОРОЙ ПОДАРОК! Я ВЫЖГУ НА ТВОЁМ ТЕЛЕ ТВОЮ НАСТОЯЩУЮ ФАМИЛИЮ! ПУСТЬ ОНА ТАМ И ОСТАНЕТСЯ, ПОКА ТЫ НЕ ИСПОЛНИШЬ СВОЁ НАЗНАЧЕНИЕ!
Она снова начала шептать то самое, ужасное заклинание. Боль, острая и прожигающая, вспыхнула между ключиц. Это было в тысячу раз больнее, чем всё предыдущее. Казалось, она выжигала не просто кожу, а саму мою душу. Я закричала, заливаясь рыданиями, моё тело выгибалось в мучительной судороге. А она смеялась, прыгала от восторга, наслаждаясь каждой секундой моего страдания.
Закончив, она подошла ко мне вплотную и снова поцеловала в лоб. Её поцелуй был ледяным и оскверняющим.
— Носи с гордостью.
И она ушла, оставив меня разбитой, одинокой и замёрзшей. Я лежала в пыли, чувствуя, как по коже под одеждой струится кровь из нового клейма. Внутри всё кричало от боли и новых, страшных загадок. В тот момент мне хотелось лишь одного: либо чьего-то тёплого, спасительного объятия, либо возможности закрыть глаза и больше никогда их не открывать.
Хочу выразить безумную благодарность,кто оставляет приятные комментарии и звезды. Мне очень приятно!Буду вас и дальше радовать,очень надеюсь что эта глава вам понравится,и хочется услышать отзывы о ней!
Подпишитесь на мой тт-Miiiil_weasl Там выходят зарисовки на этот фф,и спойлеры будущих глав!