Тайна малышки Ми

Глава получилось относительно небольшой,но эмоциональной. Буду надеятся на ваши отзывы!И не забывайте поддерживать звездами и хочется узнать что вы думайте поводу тайны Милии,какие у вас есть уже зацепки,интересно будет почитать🤫😉
Приятного чтения!❤️

Вернемся к той ночи,когда не обнаружили Милии.

Мы с Джорджем молча брели по спящему замку, и каждый наш шаг отдавался в тишине гулким эхом. В голове крутилась лишь одна мысль, навязчивая и пугающая: «Куда она могла деться? Карта никогда не ошибается... Она не могла просто испариться». Лестница-вертушка, ведущая в кабинет директора, казалась на этот раз не забавным аттракционом, а дорогой на эшафот.

— Всё в порядке? — Джордж положил мне на плечо тяжёлую руку, его голос прозвучал приглушённо, выдавая собственное напряжение.

— Мне это не нравится, — сквозь зубы процедил я, прежде чем постучать в массивную дубовую дверь. — Ни капли.

Дверь бесшумно отворилась, впуская нас в просторный кабинет. Воздух здесь был особенным — пахло не только леденцами и старыми книгами, но и чем-то неуловимо магическим, пыльным светом лунных лучей и тихим жаром феникса. Фоукс сидел на своей жёрдочке и смотрел на нас задумчивыми, древними глазами.

— Проходите, мальчики, присаживайтесь, — голос Дамблдора был спокойным и ровным, словно он приглашал нас на чашечку чая, а не на допрос.

Мы остались стоять посреди комнаты, на роскошном ковре с вытканными звёздами. Я чувствовал, как поджилки предательски подрагивают.

— У меня к вам весьма серьёзный разговор, — начал директор, убирая в сторону какой-то хитроумный серебряный прибор. — И, боюсь, он не подлежит обсуждению. Скорее, это... необходимость.

— Мы слушаем, профессор, — я вынудил себя выпрямиться, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ваше внимание полностью сосредоточено на мисс Ранкорн, — он произнёс её фамилию мягко, почти нежно, и от этого моё сердце совершило болезненный кульбит в груди. — И это не случайно. Полагаю, вы и сами заметили, что с нашей общей любимицей происходит нечто... — он сделал театральную паузу, его взгляд скользнул поверх очков, — ...тревожное. Неординарное.

Он говорил, а я ловил себя на мысли, как жестоко права была права Милия, говоря о нём как о холодном стратеге. Каждое его слово было точно взвешено, каждый жест выверен. От этого становилось не по себе.

— Провалы в памяти, внезапные обмороки, резкие перепады настроения... — Дамблдор сложил пальцы домиком, и его лицо омрачилось искренней, как мне показалось, заботой. — Её разум стал полем битвы, мистеры Уизли. Битвы с сущностью, природу которой мы только начинаем постигать.

Воздух в кабинете внезапно показался мне густым и спёртым, запах пыли и магии стал зловещим, давящим.

— Мы прилагаем все усилия, чтобы помочь ей, но есть одно «но», — на последнем слове он сделал особый акцент, и его пронзительный голубой взгляд утяжелился, словно превратившись в глыбу льда. — И это «но» — вы.

Моя кровь похолодела. Я чувствовал, как Джордж замер рядом со мной.

— Профессор, мы... мы видим, что ей тяжело, и мы пытаемся помочь, как можем, — я попытался возразить, но Дамблдор мягко, но непререкаемо меня остановил.

— Именно об этом я и хотел с вами побеседовать, мистер Фред Уизли, — он поднялся из-за стола и, облокотившись на него, устремил на меня свой взгляд. Казалось, он видит меня насквозь, читает каждую мою мысль о ней. — Ваша связь с Милией... она стала каналом. Мостом, по которому та самая сущность черпает силы. Ваши эмоции — всепоглощающая страсть, ревность, сама сила вашей привязанности — для неё лучшая пища. Вы не помогаете ей, мистер Уизли. Вы подпитываете её демона.

Слова его обрушились на меня тяжёлым, холодным свинцом. Я стоял, не в силах пошевелиться, пытаясь осмыслить этот чудовищный абсурд. Моя любовь... была ей во вред?

— Нет! — слово вырвалось у меня громче, чем я планировал, эхом раскатившись по тихому кабинету. — Нет, профессор, вы не можете быть серьёзны! Оставить её сейчас, когда она так нуждается в поддержке? Это её добьёт! Вы же понимаете!

Джордж отвёл взгляд, его лицо выражало смятение. Дамблдор же не дрогнул и бровью.

— Я понимаю вашу боль, — его голос стал тише, но от этого только твёрже. — Но и вы поймите меня. Это единственный способ ослабить хватку тьмы, что вцепилась в её душу. Она борется, знаете ли. Она невероятно сильная волшебница. Уверен, в будущем она сможет составить конкуренцию мне самому, — на его губах на мгновение промелькнула тень улыбки.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Гнев, отчаяние и беспомощность бушевали во мне ураганом.

— Её родители, такие блестящие и такие несчастливые, успели вложить в неё не только магическую мощь, но и стальной стержень. Ими можно было бы гордиться, — он говорил сейчас тихо, почти задушевно, и я понимал, что это — тончайшая манипуляция, игра на самых сокровенных струнах. — Но поймите и другую, куда более горькую правду, мистер Уизли. Вы — её ахиллесова пята. Вы — её главная уязвимость.

— Нет, профессор, я не брошу её, — я качал головой, словно ребёнок, отказываясь принимать неоспоримое. — Ни за что.

— Вам придётся это сделать, — его ответ прозвучал негромко, но с ледяной, стальной окончательностью.

— НЕТ!

— Хм, — Дамблдор медленно вернулся на своё место и взял в руки пергамент и перо с чёрным, как смоль, остриём. — Что ж... В таком случае мне придётся написать письмо директору Дурмстранга. О переводе. Я полагаю, суровые условия и дисциплина Северной школы помогут ей... закалить характер. Сделают по-настоящему сильной и независимой волшебницей, свободной от любых привязанностей, — он бросил на меня вызов своим спокойным взглядом и начал выводить на пергаменте первые изящные буквы.

— Вы... вы не можете так поступить, — неуверенно, почти шёпотом, проговорил Джордж.

— Отчего же? — Дамблдор не поднял глаз от письма. — Если вы отказываетесь принять необходимость моего условия, у меня нет иного выхода. Ради её же безопасности.

«Блефует, — отчаянно металась мысль в моей раскалённой голове. — Он просто блефует, чтобы запугать». Мы стояли, заворожённо наблюдая, как перо скользит по пергаменту, оставляя за собой ровные строчки. А потом он начал читать, и мир рухнул.

— «Уважаемый коллега, Игорь Каркаров, — его голос приобрёл официальные, сухие нотки. — Настоящим письмом обращаюсь к Вам с необычной просьбой. В стенах моего замка находится студентка, чей потенциал, я полагаю, недооценён и требует... особого подхода. Мисс Милия Ранкорн демонстрирует исключительные способности в области защитной магии и квиддича, однако её психическое состояние оставляет желать лучшего ввиду влияния внешней, враждебной сущности. Стабильность и строгость Дурмстранга, на мой взгляд, являются единственной средой, где её дар может быть взращён без риска для окружающих и для неё самой. Прошу Вас рассмотреть возможность её срочного перевода...»

Руки у меня задрожали, сердце забилось с такой силой, что я слышал его стук в висках.

— Ваша связь — это канал, — безжалостно, словно зачитывая приговор, продолжал Дамблдор, откладывая письмо в сторону. — И через него сущность, что живёт в ней, черпает силы. Ваша боль, ваша ревность, ваша страсть — всё это для неё пища. Чем сильнее вы будете пытаться быть рядом, тем сильнее будет её хватка.

Джордж стоял, будто вкопанный, его лицо стало землистым.
— И... что нам делать? — его голос, обычно такой уверенный и полный бравады, дрогнул и дал трещину.

— Вам, мистер Джордж, я настоятельно рекомендую свести общение к необходимому минимуму. А вам, мистер Фред... — его взгляд, тяжёлый и неумолимый, снова впился в меня, — вам необходимо полностью разорвать любой контакт. Взглядом, словом, прикосновением. Вы должны стать для неё призраком. Исчезнуть.

В ушах зазвенело.
— Вы с ума сошли? — это был уже не крик, а хриплый, сорванный шёпот, полый от ужаса. — После всего, что она пережила... бросить её сейчас? Это убьёт её! Это я её убью!

— Знайте, — Дамблдор откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал отстранённым, словно он смотрел куда-то вглубь десятилетий. — Смерть ходила за мисс Ранкорн по пятам с самого её рождения. Но она никогда не знала слова «трусость». Помните её на первом курсе? Маленькая, худая, вся в синяках от неудачных падений с метлы. Все смеялись. А она, стиснув зубы, снова и снова забиралась на «Стрелу», пока не стала летать лучше всех. Помните инцидент с троллем? Пока другие бежали, она, единственная из всех первокурсников, не потеряла голову и попыталась отвлечь его, чтобы выиграть время для других. Ей было семь, когда на неё напал боггарт в тёмном коридоре библиотеки. Она не убежала. Она заставила его принять форму падающего птенца и спасла его. Потому что её величайший страх — не смерть и не боль. Её страх — беспомощность. Беззащитность тех, кого она любит. Она — дитя огня и тени, рождённая в хаосе, но выбравшая свет. И сейчас её свету грозит гибель не от внешней силы, а от внутренней тени, что питается её же чувствами.

Я слушал, и мне было одновременно невыносимо больно и горько приятно. Каждая история делала образ Милии в моём сознании ещё более ярким, ещё более героическим. Она всегда была сильнее всех нас.

— А вы знали, — Дамблдор взял в руки очередную конфету, но не стал её разворачивать, а лишь перекатывал в пальцах, — кто на самом деле помог вашему брату в конце первого курса? Кто привел его в больничное крыло, когда тот выиграл партию в волшебные шахматы?

Мы оба, словно по команде, отрицательно замотали головами, хотя в груди у меня всё уже сжалось в тугой, болезненный комок. Мы догадывались. Мы всегда догадывались.

— Это была ваша мисс Ранкорн, — тихо сказал Дамблдор. — Она не потребовала благодарности. Не ждала наград. Она просто поступила так, как диктовало её сердце. И осталась в тени. Как и всегда. Потому что истинная храбрость, ребята, — это не в громких подвигах. Это в тихой, ежедневной готовности пожертвовать собой ради других, не ожидая ничего взамен.

Он протянул письмо Фоуксу. Птица взяла его в клюв, готовясь взлететь.

— Стойте! Нет! — это крикнул Джордж. Его голос был резким, полным отчаяния. Я посмотрел на брата. На его лице читалась не просто боль, а какая-то новая, страшная решимость.

— Мы... мы согласны, — выдавил он, и в этих двух словах прозвучала капитуляция. Сдача всех наших позиций. Предательство нашего общего счастья.

— Прекрасно, — Дамблдор мягко улыбнулся, и Фоукс выпустил из клюва пламя, в котором письмо мгновенно обратилось в пепел. — Благоразумный выбор. Надеюсь на вашу мудрость. Вы свободны.

Мы вышли из кабинета, и мир за дверью показался мне чужим, выцветшим и беззвучным. Мы молча спустились к горгульи, и я замер, уставившись в одну точку на каменной стене, не в силах сдвинуться с места. Внутри всё было разорвано в клочья.

Джордж схватил меня за плечо, чувствуя, как я пошатываюсь.
— Фред... — начал он, но я грубо вырвался.

Мне нужно было бежать. Бежать от этого приговора, от собственного предательства, от его понимающего взгляда. Я помчался по коридорам, не разбирая дороги, пока не оказался на заброшенном чердаке над Астрономической башней. Здесь, в облаках вековой пыли, под завывание ветра в щелях, я рухнул на грязные половицы и, наконец, позволил себе сломаться.

Рыдания вырывались из груди мучительными спазмами, сотрясая всё тело. Это не были тихие, горькие слёзы. Это был рёв раненого зверя, крик души, которую разрывают на части. Мне предложили выбор между сердцем и разумом. Между тем, чтобы быть рядом и своей любовью подпитывать её демона, или отойти и своим безразличием разбить её сердце. Любой путь вёл к её страданию. Любой выбор был пыткой.

— Я не хочу... не хочу... но я должен... — я бормотал, захлёбываясь слезами, вжимаясь лицом в колени. — Должен это сделать... ради неё...

И тогда я поднял голову. И увидел её.

Она стояла в луже лунного света, что падал из круглого окна под самой крышей. Не настоящая, конечно. Мираж. Галлюцинация отчаяния. Но какая же она была прекрасная. Её волосы, те самые, в которых переплетались оттенки теплого мёда и карамели, были распущены и сияли, словно жидкое золото. Её лицо, усыпанное россыпью веснушек, которые я так любил пересчитывать, было озарено той самой, беззаботной, озорной улыбкой, что заставляла моё сердло замирать. Большие, бездонные глаза цвета летнего неба смотрели на меня с безграничной нежностью и доверием. Я мог бы поклясться, что чувствую её запах — свежий, как ночной воздух после грозы, с лёгкими нотами полевого мёда и чего-то неуловимо своего, по чему я изнывал все эти годы.

Она была воплощением всего светлого, что было в моей жизни. Её колючий, ранимый характер, её острый ум, её безрассудная храбрость, её преданность... Всё это было моим. А теперь я должен был отказаться от этого. Добровольно. Осознанно.

Призрак протянул ко мне руку, и я инстинктивно потянулся в ответ... но коснулся лишь холодного, пыльного воздуха. Видение растаяло, оставив после себя лишь ледяную пустоту и соль моих слёз на губах.

Я медленно поднялся на ноги, вытирая лицо рукавом. Решение, чудовищное и неоспоримое, кристаллизовалось внутри, холодное и твёрдое, как алмаз. Я сделаю это. Что бы мне это ни стоило. Ради того, чтобы однажды снова увидеть её настоящую улыбку, а не эту больную марионетку, которой она становилась. Ради шанса, что она выживет.

Решив обсудить это с Джорджем, я побрёл в спальню. Но я знал — сон не придёт. Впереди были самые тёмные и одинокие недели в моей жизни. И я должен был пройти через них, притворяясь тем, кого она возненавидит всем сердцем. Чтобы спасти то самое сердце, которое уже принадлежало ей.

---

Проснувшись на следующее утро с тяжестью, будто на груди лежал булыжник, я первым делом поделился своим чудовищным планом с Джорджем. Он, полусонный,застыл с вилкой в руках.

— Ты в своём уме? — медленно, с невероятным усилием выдавил он, приподняв бровь. Его взгляд, обычно полный озорства, сейчас сверлил меня с откровенным ужасом. — Фред, это же откровенное свинство!

— А у тебя есть другой план? — я зашипел в ответ, нервно озираясь по сторонам, словно тень Дамблдора уже маячила за спиной. — Альбус ясно дал понять: «Ваша связь — это канал». Канал для чего, Джордж? Для той твари, что сидит в ней? Я не могу быть этим каналом!

— Можно передавать записки через меня! Или через Поттера! Через кого угодно! — Джордж отшвырнул вилку, и она с тихим стуком отлетела от стола. Он смотрел на меня, будто видел впервые. — Игнорировать её? Твою Мими? Это не план, Фред, это самоубийство. Твоё и её.

И в этот момент моё сердце совершило болезненный кульбит, замерло и бешено заколотилось вновь. К нашему столу в Большом зале подошла она. Милия. В её руках дрожала тарелка с тостами, а в дымчатых глазах плескалась неуверенная надежда. «Спокойно, — приказал я себе. — Вспомни Север. Вспомни, что её могут отправить туда, где холодно и одиноко. Вспомни, что ты — её слабость».

Моё лицо стало маской, высеченной из льда. Я впился взглядом в свою тарелку с овсянкой, будто разглядывал там карту сокровищ. Если Джордж что-то ответил ей, я не услышал. Весь мой мир сузился до необходимости не дышать, не двигаться, не существовать. Я чувствовал, как её растерянный взгляд скользит по мне, как он тускнеет, и это было похоже на то, будто мне на грудь упал ещё один булыжник. Сжать кулаки под столом и молчать — это было самое трудное, что я делал в жизни.

И так продолжалось весь день. Я стал тенью, призраком, который растворялся в воздухе, стоило ей только приблизиться. Я видел, как сжималось сердце Джорджа, когда он украдкой наблюдал за её потерянной фигуркой в коридорах. «Она ведь ни в чём не виновата, — звучал в моей голове навязчивый стук. — Моя маленькая Мими. Совершенно ни в чём».

Две недели. Четырнадцать дней адской пытки. Я ходил по замку, словно зомби, с пустотой внутри, которая заполнялась ледяной болью, стоило ей только появиться в поле зрения. Каждая её попытка поймать мой взгляд, окликнуть, заканчивалась одним — я разворачивался и уходил. Я видел, как гаснет свет в её глазах, будто кто-то задувал крошечные свечи, одну за другой. Это было невыносимо.

Единственным моим спасением стал тот самый пыльный чердак. Я пробирался туда по ночам и часами сидел в кромешной тьме, уставившись в одну точку. Я не спал, надеясь, что хоть на секунду, сквозь сон, её дымчатый силуэт появится в моём сознании, как это бывало раньше. Это призрачное утешение было лучше, чем ничего.

Джордж не отходил от меня ни на шаг. В нашей комнате, когда Ли наконец-то засыпал, я ломался.

— Я не могу так больше, Джордж, — мой голос срывался на шёпот, я сидел на кровати, сгорбившись, и смотрел на свои руки. — Сегодня она посмотрела на меня... Ты видел? Будто я её предал. Будто я пнул котёнка. Она же не понимает!

— Я знаю, — тихо отвечал Джордж, опускаясь рядом. — Вижу.

— Он сказал, что я её погублю! Что моя любовь станет для неё ядом! — я провёл рукой по лицу, смахивая предательскую влагу с век. — А если он прав? Что, если из-за меня с ней случится что-то ужасное? Я этого не переживу.

— Дамблдор многого не знает, — твёрдо сказал Джордж, кладя руку мне на плечо. — Он не видел, как она смеётся, когда ты строил ей рожицы. Не видел, как она расцветает, когда ты рядом. Любовь не может питать тьму, Фред. Она её изгоняет.

Но в тот момент его слова казались мне слабым утешением на фоне грозного предупреждения директора.

---

В одну из таких бессонных ночей мы с братом отправились в Выручай-комнату, решив с головой уйти в работу над новой взрывалкой — «Паучьими Секретами». Мы сверяли составы и чертили схемы, как вдруг дверь бесшумно отворилась.

Я поднял голову и увидел её. Мою Мими. Сначала по старой привычке сердце ёкнуло от радости, но тут же память нанесла свой удар. Я заставил свои черты застыть в безразличии.

— Ранкор, — произнёс я её фамилию. Слово оказалось на удивление тяжёлым и колючим, будто я проглотил щепку. Оно обожгло мне горло, и за ним хлынула волна моральной тошноты. Мне хотелось закричать, упасть перед ней на колени и умолять о прощении.

Но я видел за её спиной призрак Дамблдора и слышал его слова: «Ваша связь — это канал».

И тогда из меня потекли слова. Холодные, острые, как отточенные лезвия. Я целился в самое больное, в те страхи, которые она доверяла мне шепотом по ночам.

Каждое слово отдавалось в моей собственной душе физической болью, будто я резал сам себя. Я видел, как рушится её мир. Как на её глазах выступают слёзы, как дрожит подбородок. Как гаснут её глаза, превращаясь в два озера недоумения и боли. И я не мог остановиться. Потому что если она возненавидит меня, если я стану для неё монстром, возможно, сущность оставит её в покое.

А потом... потом этот смех. Высокий, визгливый, леденящий душу. Совсем не её.

— Замолчи! — вдруг крикнула она, сжимая виски пальцами. — НЕТ! ЗАМОЛЧИ!

Она боролась. Прямо у нас на глазах. С тем, что сидело внутри. И в тот миг до меня дошла вся глубина моего идиотизма. Я не помог ей. Я дал этой сущности ещё больше власти, доведя её до отчаяния. Джордж говорил, что не может любовь питать тьму, а я, дурак, поверил манипуляциям Альбуса.

Девушка, всхлипывая, выбежала из комнаты. Моё сердце окончательно разорвалось на тысячу окровавленных осколков. Я медленно перевёл взгляд на брата.

— Ты — идиот, Фред, — прошипел Джордж. В его глазах пылал холодный гнев, такого я не видел никогда. — Такого круглого, абсолютного идиота нужно ещё поискать.

— Я знаю, — голос мой сорвался, и я поник, словно под грузом собственного ничтожества. — Я знаю. Прости... Прости, что не поверил тебе...

Я отшатнулся и забился в самый тёмный угол комнаты, буды пытаясь спрятаться от самого себя. Джордж не стал добивать. Он видел, как мне больно, видел, что я искренне пытался сделать как лучше, а получилось... как всегда.

В эту ночь я не пошёл в спальню. Я провёл её на чердаке, проклиная себя, свой язык, свои слабость и глупость. Мне хотелось вырвать его и выбросить, чтобы никогда больше не произнести ни одного отвратительного слова в адрес того, кого я любил больше жизни. Я знал — я никогда себе этого не прощу.

---

Следующие дни стали ещё тяжелее. Я почти не видел Милию, лишь иногда замечал её прячущуюся на задних партах в классах. Она стала тихой, прозрачной, не той яркой и живой девушкой, которую я знал. Оливер Вуд как-то мимоходом бросил, что Милию отстранили от квиддича на полгода. Эта новость добила меня окончательно. Но я всё равно следил за ней — через Карту Мародёров, через расспросы Джорджа. Она с головой ушла в учёбу, возвращалась с занятий смертельно уставшей, и что самое странное — стала часто пропадать в кабинете Снейпа. Что она могла там делать? После этих визитов она выглядела совершенно разбитой.

Вопросы от однокурсников посыпались почти сразу.

— Эй, а где Мишка? — как-то спросил Ли Джордан, когда мы поднимались в башню Гриффиндора. — Ранкор что, перевелась?

— Занята, — буркнул я, глядя куда-то в сторону гобеленов.

— Да, проектом одним, — подхватил Джордж, неестественно бодро. — Важный, секретный. Вы же понимаете.

Ли хмыкнул, но, к счастью, отстал, свернув навстречу своему другу. Мы зашли в гостиную и замерли. Милия, стоявшая у камина с Гарри, резко оборвала разговор и, бросив в нашу сторону короткий, полный боли взгляд, пулей вылетела в женскую половину общежития.

Мы переглянулись и медленно подошли к Поттеру, который смотрел вслед Милии с сочувствием.

— О чём это вы так душевно беседовали? — осторожно, своим самым безобидным тоном начал Джордж.

Гарри вздохнул.
— Просто... Милия помогла мне. Я смог выговориться, — тихо прошептал он.

— Из-за того, что про тебя говорят? — уточнил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Гарри кивнул.
— А она... она что-то говорила про нас? — не удержался я, и на этот раз предательская дрожь прокралась в мои слова.

— Да. Про доверие. И про боль.

— Про... какую боль? — я замер, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

— Она сказала, что вы перестали общаться, и что ей очень больно. Но она верит, — с искренней, детской надеждой сказал мальчик.

— Верит? — мои глаза расширились от изумления. — Верит, что мы сможем снова общаться?

— Да. Она говорила это так... будто готова на всё, чтобы это случилось.

Гарри ушёл, а мы с Джорджем так и остались стоять у камина. Пламя потрескивало, отбрасывая на наши лица танцующие тени. По моей щеке скатилась предательская слеза и упала на каменный пол.

— Она верит... — прошептал я, не отрывая взгляда от огня. — После всего, что я наговорил... она всё ещё верит. Я такой глупый... — я провёл рукой по лицу, смахивая следы слабости.

— Не всё потеряно, — твёрдо сказал Джордж, сжимая моё плечо. — Пока она верит — не всё потеряно.

Он ушёл наверх, а я ещё долго сидел один. В голове крутились обрывки фраз: её смех, её испуганные глаза в Выручай-комнату, слова Гарри... «Готова на всё». А на что готов я? Сидеть сложа руки и наблюдать, как она страдает? Или найти способ бороться за неё, несмотря на запреты и предостережения? Чёрт с ним, с Дамблдором! Чёрт с этим каналом! Я не могу позволить ей сражаться в одиночку. Ни с демоном внутри, ни с внешним миром. Мы — команда. Или должны быть ею.

---

На следующей тренировке по квиддичу во мне проснулась какая-то бешеная, отчаянная энергия. Я летал так, будто от этого зависела её жизнь. Блокировал пущенные бладжерами мячи с такой яростью, что Оливер одобрительно кричал: «Вот так, Уизли! Вот этот огонь мне и нужен!» Я старался ради неё. Чтобы она, если вдруг посмотрит, увидела не сломленного игрушку в руках директора, а воина. Её воина.

После тренировки, когда я, мокрый и запыхавшийся, спускался с метлы, ко мне подошла Анджелина Джонсон.

— Отличная работа сегодня, Фред, — она улыбнулась, положив руку мне на предплечье. — Видно, что ты выложился на все сто. Может, сходим в «Три метлы»? Снимешь напряжение...

Её прикосновение было лёгким, дружеским, но я резко дёрнулся.

— Нет, — буркнул я, отводя взгляд. — Я... я занят.

— Фред, ты же... — она попыталась поймать мой взгляд, её брови сдвинулись в лёгком недоумении.

— Я сказал, занят, Анджелина! — рявкнул я, и сам испугался резкости в своём голосе. Я видел, как она отшатнулась, и мгновенно почувствовал себя последним подлецом. — Прости... Просто... не сейчас.

Я развернулся и чуть ли не побежал к раздевалкам, чувствуя её обиженный взгляд в спину. И тут я увидел их. На пустых трибунах, в лучах заходящего солнца, сидела Милия. Она уткнулась лицом в колени, а её плечи мелко вздрагивали. Рядом с ней сидел Оливер Вуд. Он что-то тихо говорил ей, его рука лежала у неё на спине, а потом он осторожно, почти нежно, коснулся её подбородка, заставляя поднять голову, и улыбнулся ей. Такая простая, искренняя улыбка поддержки.

Что-то горячее и уродливое кольнуло меня в грудь. Ревность? Да, но не только. Бессилие. Я не могу быть рядом, не могу её утешить, а кто-то другой — может. Я вломился в раздевалку и с размаху ударил кулаком по деревянной скамейке. Раздался глухой удар, боль пронзила костяшки, но она была ничто по сравнению с болью внутри.

— Блин, Фред! — позади меня раздался встревоженный возглас. Это была Алисия Спиннет. — Что ты делаешь? Дай посмотреть!

Она потянулась к моей окровавленной руке, но я грубо отшвырнул её.

— Отстань! — прошипел я. — Просто... отстань от меня все!

Алисия отпрянула, шокированная. Я видел, как её глаза наполнились обидой, но я уже не мог себя контролировать. Схватив сумку, я выбежал из раздевалки и помчался в башню.

Ворвавшись в нашу комнату, я с силой швырнул сумку в угол.

— Я её видел! — выпалил я, обращаясь к Джорджу, который мирно читал на кровати. — На трибунах! Она плакала, Джордж! Рыдала! А этот зазнайка Вуд... он сидел с ней, трогал её, улыбался ей!

Джордж медленно опустил книгу.
— И что? — спокойно спросил он.

— Что значит «и что»? — я зашагал по комнате. — Она плачет! Из-за меня! А он... он пользуется моментом!

— Нет, Фред, — голос Джорджа стал твёрдым, как сталь. — Он её утешает. Потому что кто-то должен это делать. А ты, в силу своей идиотской преданности безумному плану Дамблдора, эту роль на себя взять не можешь. Так что не имеешь права ревновать. Вообще никаких.

Его слова обрушились на меня, как ушат ледяной воды. Он был прав. Абсолютно прав. Я сам создал эту пустоту вокруг неё. И теперь не мог винить тех, кто пытался её заполнить. Я сдался, повалившись на кровать и закрыв лицо руками. Битва только начиналась, а я уже проигрывал по всем фронтам.

---

И вот наступил день, которого она так боялась — её день рождения. Я знал, что для Милии это не праздник, а день, отмеченный памятью о потере и одиночестве. И мне отчаянно хотелось сделать нечто, что прошептало бы ей сквозь стены нашего молчания: «Ты не одна. Я здесь».

Выбор подарка стал для меня настоящей мукой. Цветы? Слишком банально и прямо, сейчас не время для открытых жестов. Сладости? Их и так подарят другие. И тогда мои мысли обратились к старому бронзовому компасу, который мы с Джорджем когда-то откопали на чердаке «Норы» и слегка «улучшили». Изначально он указывал не на север, а на то, что было для владельца по-настоящему важно. Я переделал его снова, вложив в чахлую магию всю свою тоску. Теперь его стрелка должна была вести её к безопасности. Ко мне. К тому месту, где она могла бы укрыться, когда мир снова становился бы враждебным и холодным.

Я завёрнул его в яркую обёртку от «Взрывающих леденцов» — горькая насмешка над тем идиотом, которым я был, над тем, как я взорвал нашу связь. И подбросил свёрток в её спальню. Без записки. Только компас. Намёк. Напоминание. Немой крик в пустоту: «Я здесь. Я помню. Я всё ещё люблю тебя».

Позже, через Грейнджер, я передал ей анонимную записку, приглашающую её в Выручай-комнату. Весь этот день тянулся мучительно долго. Я наблюдал за ней издалека, из теней арок и углов коридоров. И увидел — она улыбалась. Впервые за долгие недели уголки её губ дрогнули в лёгкой, неуверенной улыбке, отвечая на что-то сказанное той самой слизеринкой, с которой она неожиданно подружилась. Меня до сих пор удивлял этот союз, но было видно — это общение шло ей на пользу, и чёрт возьми, это не могло не радовать.

А как она выглядела в этот день... это было нечто божественное. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь витражные стёкла, играли в её светлых волосах. Всё в ней было гармонично и прекрасно.

Когда она зашла в свою комнату и обнаружила среди прочих и мой подарок, я, прячась за колонной, затаил дыхание. Прошло некоторое время, и Гермиона вышла, едва заметно кивнув мне. И тут я увидел его. Оливер Вуд, с решительным видом поднимаясь по лестнице и исчезая в её комнате. «Какого чёрта?!» — ярость, горячая и уродливая, вскипела во мне. Но тут же я вспомнил спокойные слова Джорджа: «Ты не имеешь права ревновать». Я сгрёб пальцы в волосы, заставляя себя успокоиться. Он был прав. Всегда чёртовски прав.

---

Целый день я провёл в лихорадочном ожидании. За тридцать минут до полуночи я уже был на посту, притаившись в нише неподалёку от Выручай-комнаты, не отрывая взгляда от Карты Мародёров. Вот её крошечная точка движется по коридору. Вот она замирает... и вдруг пропадает. Сердце моё провалилось в бездну. Но почти через тридцать секунд, показавшихся вечностью, она снова появилась. Я понял. Такие внезапные исчезновения случались, когда в ней просыпался другой голос, когда её сознание вступало в схватку с захватчиком.

И тут я заметил, что её точка приближается. Не раздумывая, я шагнул из тени и схватил её за руку.

Разговор наш был тяжек и тернист. В нём смешались гневные обвинения, горькие оправдания и тихая, неумирающая нежность.

Больше всего в тот момент во мне говорил стыд. Грызучий, всепоглощающий стыд за мою слепоту и жестокость. Но сквозь него пробивалось другое, яркое и тёплое чувство — невероятное, головокружительное облегчение от того, что она здесь, в моих объятиях. Я прижал её к себе, вдыхая её знакомый аромат — меда и что-то прохладное, зимнее. Моя Мими. Она была здесь, и на эти несколько украденных у ночи часов всё снова было правильно. Когда она ушла, я ещё долго сидел на диване, опьянённый эйфорией и наивной верой в то, что самое страшное позади.

Я думал, что всё налаживается.
Я жестоко ошибался.

---

Вернёмся в настоящее.

Я стоял, парализованный, наблюдая, как Милия рушится на каменный пол. В голове стоял оглушительный гул, мир распадался на осколки. «Этого не может быть. Нет. Я не верю». Ко мне подбежал Джордж, схватил меня за плечи, тряся с невероятной силой.

— Фред, это не она! Слышишь меня? Это не она! — его голос был хриплым от ужаса.

Но я видел только её. Без сущности, без тьмы. Я видел свет, исходивший от неё, и ту самую, её родную, застенчивую улыбку, что мелькнула на её лице в последний миг. Я не верил ничему, кроме того, что видел своими глазами.

Я рухнул на колени рядом с её бездыханным телом. Рука сама потянулась убрать прядь волос с её бледного лба. Я вглядывался в её черты, ища хоть какой-то признак жизни, но видел лишь застывшую, неестественную, безумную улыбку, вмёрзшую в её лицо, как маска.

— Фред, ты вообще меня слышишь! — Джордж кричал прямо в ухо, его пальцы впивались мне в плечо. — Бери её и бежим к мадам Помфри! Быстро!

Я нашёл в себе силы, подхватил её на руки — такое лёгкое, хрупкое бремя — и понёс, не чувствуя под собой ног. Мы ворвались в лазарет, и вскоре к нам подошла профессор Макгонагалл, её лицо было суровым и испуганным.

— Объясните, что произошло, — потребовала она, но её голос дрогнул.

— Поймите, профессор, она не питается любовью! — горячо, захлёбываясь, начал доказывать Джордж, пока мадам Помфри склонялась над Милией. — Она питается негативом! Слабостью! Нашими ссорами! Мы сами её кормили!

Мой взгляд был прикован к мадам Помфри, которая пыталась привести Милию в чувство, её палочка выписывала над телом сложные узоры, которые тут же гасли, не достигнув цели.

— Я понимаю, мистер Уизли, я верю вам, — старалась успокоить его Макгонагалл, проводя рукой по переносице. — Но решения относительно её лечения принимаю не я.

— Мы не можем её просто оставить! — в голосе Джорджа звучала отчаянная мольба. — Она не виновата!

И тут к нам подошла мадам Помфри. Её обычно невозмутимое лицо было бледным, а в глазах читалась беспомощность, которую я никогда раньше не видел.

— Прогнозы... — она сделала паузу, собираясь с силами, и её тихий голос прозвучал как приговор. — Прогнозы, к сожалению, неутешительны. Я не знаю, что это за чары. Я делаю всё, что в моих силах, но... её сознание ушло слишком глубоко. Его может быть не вернуть.

Пишу следующую главу,она будет очень интересной) Мы узнаем много нового о нашей непростой главной героини. Но с ней придется подождать,хочу сделать ее большой и хорошо прописанную. 😉