Шепот «Круцио»
Новая глава,получилась большой,наполненной событиями,и поворотами,очень надеюсь что такое вам не наскучит☺️
Приятного чтения!❤️
Она не думала, действовала на инстинктах. Занесенная для удара рука с палочкой замерла в сантиметре от его горла. Но вместо угрозы увидела его. Фред. Он стоял, высоко подняв руки в жесте сдачи, но на его лице не было ни тени страха — лишь одна сплошная, вымученная, просящая улыбка. И глаза... Боги, его глаза. В этих бездонных карих глубинах бушевала буря, которую он так тщательно скрывал все эти недели. В них читалась ярость, обращенная внутрь себя, животный страх потерять ее навсегда, горечь невысказанных слов и та первобытная, всепоглощающая нежность, от которой у нее по-прежнему перехватывало дыхание. В этих глазах можно было утонуть, сгореть, исчезнуть.
В голове пронесся вихрь обрывочных мыслей: «Зачем? Это ловушка? Он пришел добить? Или...»
Она резко опустила палочку, и мир сузился до одного момента. Он притянул ее к себе с такой силой, что хрустнули кости, а в легких не осталось воздуха. Она застыла, парализованная, пока он, сдавленно рыдая, не вжался лицом в ее волосы. Его большие, сильные руки впились в ее спину, прижимая так близко, будто силой воли пытался стереть саму память о тех днях, что они провели врозь. Он судорожно вдыхал ее запах — смесь ночной прохлады, полевого мёда и чего-то неуловимо своего, по чему он изнывал все эти бесконечные дни.
Но разум, холодный и безжалостный, взял верх над иступленным сердцем. Собрав всю свою волю, Милия оттолкнула его, ее ладони уперлись в его грудь, создавая хрупкий, но непроницаемый барьер.
— Зачем? — выдохнула она, и ее голос прозвучал хрипло и разбито, словно она только что бежала без остановки. — Что тебе от меня нужно, Фред? Объясни, ради всего святого!
Он не отвечал. Он просто смотрел на нее, и в его взгляде читалась вселенская усталость. Эти ясные, как летнее небо, глаза, которые он боготворил — сейчас они были полны такой щемящей тоски, что ее сердце сжалось. Он любил ее. Это было страшно, необъяснимо и совершенно безнадежно. Первая, настоящая любовь, которая разрывала его на части, мечась между бессильной яростью и всепрощающей нежностью. А эта хрупкая, дрожащая фигурка... Он видел, как румянец стыда и гнева выступил на ее бледных щеках, оттеняя россыпь веснушек. Несколько выбившихся русых кудряшек развевались на ветру, и ему вдруг до боли захотелось пригладить их. В ней ему нравилось абсолютно все — каждая уязвимость, каждая оборона, каждый вздох.
— Пойдем, — наконец прошептал он, его голос был глухим и сорванным. — Ты дрожишь. — Он приоткрыл дверь в Выручай-комнату, жестом приглашая ее войти.
На Милию волной нахлынули воспоминания. Она застыла на пороге, пытаясь вдохнуть полной грудью и отогнать призраков прошлого. Сделав усилие, она переступила порог. Комната на этот раз была другой — уютный гостиный уголок с мягким диваном, тёплым ковром и потрескивающим камином, начисто лишённый намёка на ту боль, что случилась здесь прежде.
Фред остался стоять напротив, его собственная неуверенность витала в воздухе. Мягко протянув ей тёплый плед, он помог ей укутаться, его пальцы на мгновение задержались на её плечах, едва ощутимо дрожа.
— Зачем всё это, Фред? — её голос прозвучал как лезвие, холодное и острое. — Для чего этот спектакль?
— Нам... нам нельзя видеться, — начал он, с трудом выталкивая из себя слова. Видно было, как каждое из них ранит его. — Но я... я больше не в силах это выносить. Пока Дамблдора нет...
— При чём здесь Дамблдор? — в её голосе зазвучало неподдельное изумление, смешанное с подозрением.
— Это... долгая история, в которой мне нечем гордиться, — он мотнул головой, отгоняя неприятные мысли. — Сейчас не о ней. Сейчас... о нас. О том, что я натворил.
— Я... я осознал, до чего же чудовищно я с тобой поступил тогда, — он с силой провёл рукой по лицу, и в его глазах стояла такая мука, что Милии стало физически больно. — Я никогда не хотел... это было единственное, что пришло в мою пустую, глупую голову...
У Милии к горлу подкатил горячий, колючий ком. Эта тема была её незаживающей раной, которую он сейчас безжалостно трогал.
— Довольно! — резко оборвала она, поднимаясь с дивана. Ей было страшно, что этот разговор разрушит те хрупкие барьеры, что она с таким трудом выстроила. — Я не хочу это слышать!
— Нет! Пожалуйста! — Он, словно подкошенный, опустился перед ней на колени, его голос сорвался на отчаянный, срывающийся шёпот. — Дай мне сказать! Дай мне попытаться объяснить эту безумную, ничем не оправданную жестокость! Я должен... я обязан...
Он захлёбывался словами, впиваясь в неё взглядом, полным самоистязания. Но взгляд Милии был пустым и отстранённым, устремлённым в одну точку, а по её бледным щекам ручьями стекали беззвучные, горькие слёзы — смесь обиды, предательства и ярости.
— Мне нет прощения, я это заслужил, — продолжил он, и его голос дрогнул, предательски срываясь. — Но я пытался... я думал, что если мы отдалились, тебе станет легче дышать, что эта тьма внутри тебя отпустит хоть на немного! — В отчаянии он склонил голову ей на колени, и она почувствовала, как всё его тело сотрясает мелкая дрожь. — А получилось... получилось только хуже. Я вижу, как она пожирает тебя изнутри, эта тень. Я знаю, что она кормится твоим отчаянием, твоим одиночеством. Я не могу позволить ей забрать тебя целиком! Я не переживу этого!
Наконец он поднял на неё взгляд и увидел, что она всё это время смотрела на него. Её лицо было искажено гримасой боли, а в глазах бушевала настоящая буря.
— Ты... — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты чудовище. Я ненавижу тебя за эту игру! Ты заставил меня почувствовать себя грязной, ни на что не годной... — голос начал срываться, набирая силу и громкость. — Я доверила тебе всё! Все свои страхи, все свои
демонов! А ты... ты использовал их, чтобы нанести удар точнее! Ты вывернул мою душу наизнанку и растоптал её! Неужели нельзя было найти другой способ?! Было обязательно ломать меня?!
Она уже не могла сдерживаться. Всё, что копилось неделями, вырвалось наружу. Она вскочила и начала метаться по комнате, как загнанный зверь, её руки сжимались в кулаки.
— Почему ты целился именно в самое незащищённое?! — её крик, полный неподдельной агонии, эхом разнёсся по комнате. — Зачем нужно было быть таким безжалостным палачом? Что во мне такого, что заслуживало этой казни?!
— Я знаю, что никогда не искуплю свою вину! — крикнул он в ответ, тоже поднимаясь с колен, его лицо исказила гримаса стыда и ярости на самого себя. — Но я хочу, чтобы ты знала... чтобы ты видела...
— Я всё увидела той ночью! — она истерически рассмеялась, и в этом звуке не было ничего, кроме боли. — Я-я... — её взгляд стал отсутствующим, она услышала тот самый, ненавистный шёпот на грани сознания: «Он слабак! Он ползает на коленях! Доверши дело! Заставь его страдать, как страдала ты! «Круцио»... Скажи «Круцио»!»
— ЗАТКНИСЬ! — закричала она, уже не ему, а тому чудовищу в своей голове, вжимая ладони в виски так, что побелели костяшки.
Фред, не раздумывая, ринулся к ней и снова обнял её, крепко и бескомпромиссно, не давая ей вырваться, становясь её якорем в этом шторме.
— Отстань от меня! — рыдала она, её кулаки беспомощно, но отчаянно лупили его по груди, спине, плечам, а он лишь крепче прижимал её к себе, принимая каждый удар как заслуженную кару. — Я тебя презираю! Ты разорвал меня на куски! Я не могу... я не могу дышать от этой боли!
— Знаю, — хрипел он ей в волосы, его собственное дыхание сбивалось. — Знаю, это моя вина. Вся. Кричи, бейся, рви меня в клочья... только, умоляю, не уходи в себя снова. Видеть, как ты превращаешься в призрака... это было хуже любой пытки.
— Тебе всё равно! — выла она, её тело выгибалось в его руках. — Ты даже не представляешь, каково это — видеть твою спину каждый день! Слышать твой смех и знать, что он не для тебя! Чувствовать себя невидимой!
— А ты думаешь, мне было легче?! — его голос впервые сорвался на крик, в нём прорвалась его собственная, выстраданная боль. — Видеть, как ты гаснешь, и знать, что я — причина этого! Каждый раз, когда Вуд смотрел на тебя тем своим... особенным взглядом, а ты не отворачивалась... во мне всё переворачивалось! Мне хотелось встать между вами, заслонить тебя от всего мира, закричать, что... что никто не имеет права причинять тебе боль, а самый главный негодяй — это я! И я ненавидел себя за эту слабость, за эту ревность, за то, что не могу просто... просто быть рядом!
Он мягко, но настойчиво отстранился, чтобы посмотреть на неё. Её лицо было распухшим от слёз, дыхание рваным и прерывистым. Не говоря ни слова, он взял её лицо в свои ладони, большие и тёплые, и начал бережно, с бесконечным, почти религиозным трепетом, целовать её щёки, смахивая губами солёные следы её страданий. Он целовал её веки, смывая боль, её лоб, её виски — каждый сантиметр, с которого стекали её слёзы, пытаясь своим прикосновением, своей нежностью, выжечь ту боль, что он ей причинил. Но губы его обходили стороной — этот поцелуй был бы сейчас святотатством, осквернением той хрупкой связи, что только начала прорастать сквозь пепел.
Милия не сопротивлялась. Её тело всё ещё вздрагивало в остатках истерики, но его тепло, его слёзы, которые он теперь не скрывал, его дрожь — всё это медленно растапливает лёд вокруг её сердца. Она не простила его. Не сейчас. Но в этой совместной агонии, в этом взаимном саморазрушении, родилось что-то новое — хрупкое, выстраданное понимание.
— Я так боялся, что ты исчезнешь, — прошептал он, прижав её лоб к своему, его голос был глухим и разбитым. — Что та девочка с огнём в глазах, которую я... которую я знал, никогда не вернётся. И это будет целиком и полностью моя вина. Прости. Прости за мою трусость. За мою жестокость. За всё.
Она не ответила. Просто закрыла глаза, позволив тишине и его присутствию окутать её, как тот самый плед. В воздухе повисло хрупкое, выстраданное перемирие, рождённое не в прощении, а в осознании общей, всепоглощающей боли, которую они, казалось, были обречены нести вместе.
---
Тишина в Выручай-комнате была густой и тёплой, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине. Они сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, и Милия с удивлением ловила себя на мысли, что за все эти недели она впервые чувствует себя по-настоящему спокойно. Его рука, лежащая на её плече, была тяжёлой и тёплой, словно надёжный якорь, удерживающий её от погружения в пучину отчаяния. Здесь, в этой комнате, запертые от всего мира, она чувствовала себя в безопасности. Полной, безоговорочной верности, как раньше, ещё не было — эта рана была слишком глубока. Но в глубине души она смутно понимала: способность доверять ему ещё жива. Просто сейчас. Время лечит, оно медленно, по крупицам, заполняет душевные пустоты чем-то тёплым и светлым. Даже если это иллюзия, даже самообман — сейчас ей было нужно верить, что так будет легче. Она так хотела думать.
Подняв взгляд, она уставилась на его профиль, освещённый огнём. И в её сердце затеплилась крошечная, хрупкая надежда: а вдруг он и вправду сможет стать её щитом? Защитить от голоса в голове, от колких взглядов, от самой себя и её мрачных мыслей? В этот миг ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно, и она с ужасом думала о том, что ждёт её за дверью. Но пока она позволяла себе просто дышать в такт его дыханию и наслаждаться этим хрупким, выстраданным затишьем.
Фред же смотрел в огонь, но не видел его. Его мысли метались, как пойманные в ловушку птицы, пытаясь найти выход из лабиринта, в который он сам же себя и загнал. Его пальцы бессознательно перебирали прядь её волос, и это простое прикосновение одновременно и успокаивало, и терзало его.
«Что я наделал? — стучало в висках. — И что же делать теперь?» Мысль о том, чтобы снова притворяться холодным и равнодушным, вызывала у него физическую тошноту. Видеть, как её глаза снова потухнут, как она замкнётся в себе — это было бы хуже любой пытки. Но открытое противостояние Дамблдору? Он не был трусом, но он понимал, что директор всегда на два шага впереди. Рисковать ею он не имел права.
Он чувствовал её доверчивую тяжесть на своем плече, и сердце сжималось от щемящей нежности и чувства вины. Она была такой хрупкой, так измотанной этой внутренней борьбой. И он, вместо того чтобы быть опорой, стал для неё ещё одним источником боли. Мысль о Вуде, о любом другом, кто посмотрит на неё с интересом, вызывала в нём глухую, иррациональную ярость. Не собственнический инстинкт, нет. А яростное, животное желание оградить её от любой возможной угрозы, в том числе и от самого себя. Он бы отдал всё, чтобы вернуть ту ночь и вырвать у себя тот ядовитый язык, что произнёс те слова. Но время не повернуть вспять. Оставалось только идти вперёд, пытаясь залатать дыры, которые он сам и пробил в её душе. Его план, который сейчас казался ему гениальным, был отчаянием труса, а не решением мужчины. Ему нужно было стать лучше. Для неё. Сильнее. Умнее. Надёжнее.
Его мучительные размышления прервал тихий, почти нерешительный голос.
— Почему ты всё-таки выбрал именно этот вариант? — прошептала Милия.
Он обернулся и замер. Она смотрела на него так, как не смотрела никогда — с открытой, беззащитной нежностью, без тени былой колючести или подозрительности. В её глазах светилось что-то новое, хрупкое и безгранично доверчивое.
— Я... я думал, это будет лучшим решением, — он с нервной усмешкой провёл рукой по волосам. — Хотя Джордж сразу сказал, что мой план — полнейшее безумие и верх идиотизма.
— Ну, конечно, зачем же слушать здравый смысл, Фредди, — её губы тронула лёгкая, почти невесомая улыбка.
— Да уж, — он горько усмехнулся. — Кто же знал, что всё обернётся именно так.
— А что предлагал твой благоразумный братец? — с искренним любопытством спросила она.
Фред на мгновение замялся. — Меньше контактировать с тобой напрямую. Передавать всё через записки... через него.
Милия откинулась на спинку дивана и уставилась на него с таким красноречивым выражением лица, которое ясно говорило: «И ты, зная об этом адекватном варианте, всё равно выбрал путь максимального страдания?» Она не произнесла ни слова, лишь выразительно вздохнула и с театральным отчаянием закатила глаза к потолку.
— Ладно, хорошо, — смирилась она наконец. — И что будет дальше? — в её голосе прозвучала та самая, крошечная, но живущая надежда, что всё может медленно вернуться в привычное русло.
— Будем действовать по схеме Джорджа, — твёрдо сказал Фред. — Только... без прямого контакта. Совсем.
Милия долго и пристально смотрела на него, будто пытаясь прочитать между строк. В её глазах мелькнула тень разочарования, но в конце концов она лишь молча кивнула, принимая правила этой новой, странной игры.
— А с Джорджем... — она сделала паузу, подбирая слова, — я хотя бы могу нормально общаться?
Лицо Фреда вытянулось. Он замер на секунду, а затем его глаза широко распахнулись от внезапного осознания.
— Я... я, чёрт возьми! — он резко выдохнул, хлопнув себя ладонью по лбу. — Почему я об этом не подумал?! Дамблдор запретил только мне! Только мне! Чёрт!
Он сказал это так громко и резко, что Милия вздрогнула и отпрянула, смотря на него испуганными, круглыми глазами.
Увидев её испуг, он мгновенно смягчился. — Прости, прости, Мими, я не хотел тебя напугать, — он снова притянул её к себе, прижимая её голову к своей груди, и она слышала, как бешено стучит его сердце. — Конечно, общайся. Если тебе с ним будет легче... Общайся, пожалуйста. — Он принялся осыпать тёплыми, быстрыми поцелуями её макушку, шепча прямо в волосы: — Прости меня. Я буду просить прощения за этот идиотизм до конца своих дней.
— Всё в порядке, Фредди, — её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись лицом в его свитер. Она откинулась назад и посмотрела на него с таким искренним, безоблачным обожанием, что у него ёкнуло сердце. В этот миг она была готова простить ему всё, но слова так и не сорвались с её губ. Вместо этого она мягко освободилась из его объятий. — Всё хорошо. Но нам пора. Я выйду первая, а ты... позже.
Поднявшись, она наклонилась и, словно опасаясь спугнуть хрупкость момента, оставила лёгкий, почти невесомый поцелуй на его щеке. На её губах играла лёгкая, застенчивая улыбка, прежде чем она развернулась и бесшумно скользнула за дверь.
Фред остался сидеть в полной тишине, нарушаемой лишь треском огня. Он медленно поднял руку и прикоснулся пальцами к тому месту на щеке, где ещё горело прикосновение её губ. По его лицу расползлась широкая, глупая, безнадёжно виноватая и безмерно счастливая улыбка. Впереди были трудности, опасности и необходимость скрываться. Но этот миг, этот крошечный поцелуй, был подобен первому лучу солнца после долгой, беспросветной ночи. И он дарил ему силы верить, что всё ещё можно исправить.
---
Войдя в спальню, Милия на мгновение замерла, давая глазам привыкнуть к полумраку. Комната была погружена в предрассветную тишину, нарушаемую лишь ровным дыханием Гермионы, мирно почивавшей под горой одеял. Взгляд Милии скользнул дальше, к кровати Джинни, и сердце её пропустило удар — постель была пуста. Пустота на матрасе казалась зияющей раной. Подойдя ближе, она с ужасом разглядела смятое одеяло, скомканное и брошенное на холодный каменный пол.
«Чёрт! Где она?» — паническая мысль, острая и холодная, пронзила её сознание.
Она лихорадочно осмотрела комнату, заглядывая за ширмы и в тёмные углы. Ничего. Дрожащими пальцами она достала из кармана бронзовый компас. Она знала, что на него наложено заклинание, и быстрым, отточенным движением перенастроила его, мысленно повторяя имя «Джинни Уизли». Стрелка дёрнулась, замерла на мгновение и уверенно указала направление. Сердце заколотилось в груди, посылая адреналин по жилам. Не раздумывая, она пустилась бежать, её шаги глухо отдавались в пустынных коридорах. В голове проносились обрывочные, пугающие мысли: «Одна? Ночью? С ней что-то служалось? Этот проклятый дневник...»
Стрелка привела её к туалету для девочек на втором этаже. Милия резко распахнула дверь, её взгляд метнулся по кабинкам. Никого. Тишина, нарушаемая лишь тихим плачем капающей воды. Компас упрямо показывал сюда.
«Да что за бред? Не может этого быть!» — отчаяние заставило её метаться по помещению, заглядывая под двери.
С потолка, с тихим хихиканьем, за ней наблюдала Плакса Миртл. Не выдержав, Милия с силой выхватила палочку.
— Апарекиум! — её голос прозвучал громко и чётко, но ничего не произошло. Ни вспышки, ни намёка на магию.
— Чтоб тебя! — вырвалось у неё, и она в ярости ударила кулаком по холодной каменной стене, а затем, почти не целясь, навела палочку на одну из кабинок: — Бомбарда!
Оглушительный грохот разнёсся по маленькому помещению. Дверь кабинки с треском отлетела, а Миртл с визгом отплыла к потолку. Милия стояла, тяжело дыша, грудь вздымалась от накатившей ярости. И вдруг... из её горла вырвался смех. Не её собственный, лёгкий и звонкий, а низкий, горловой, почти безумный хохот. Она медленно провела рукой по шее, будто разминая затекшие мышцы, и её взгляд, холодный и оценивающий, снова скользнул по туалету.
— Ох, дорогая Плакса Миртл, — её голос прозвучал сладко и ядовито, а на губах застыл неприятный, чуждый оскал. — Ты всё ещё торчишь в этой затхлой дыре?
— Ты... твои глаза... — прошептала привидение, прижимаясь к потолку. — Они мне знакомы...
— Ладно, я здесь не за тобой, — парировала та, что стояла вместо Милии, лениво помахивая палочкой. — Но если проболтаешься, что я здесь была... — она многозначительно направила кончик палочки прямо в прозрачную грудь Миртл.
— Не скажу! Клянусь! — завизжала призрак, зажмуриваясь изо всех сил.
Миртл услышала скрип отодвигаемой раковины, а когда снова открыла глаза, в туалете никого не было. Лишь развороченная дверь кабинки напоминала о визите.
---
Милия резко села в кровати, сердце бешено колотилось. Утренний свет заливал комнату. Она тут же повернулась к соседней кровати — Джинни спала, уткнувшись лицом в подушку, её рыжие волосы растрепались по белоснежной наволочке. На часах было девять утра, воскресенье. Всё было спокойно. Слишком спокойно.
Подойдя к кровати младшей Уизли, Милия села на край и осторожно, почти боязно, потрясла её за плечо.
— Джинни? Проснись, прошу.
— М-м-м? — девочка открыла сонные, заплывшие глаза и уставилась на озабоченное лицо Милии. — Что-то случилось? — её голос был хриплым от сна.
— Во сколько ты легла спать? — пристально глядя на неё, спросила Милия, пытаясь разглядеть в её глазах хоть тень неправды.
— Что? — Джинни поморгалась, не понимая.
— Это важно, Джинни!
— Часов в девять... — пролепетала она, хлопая длинными рыжими ресницами. — Почему?
— И ты никуда не уходила? Никуда?
— Не-а, — покачала головой девочка, и в её искреннем недоумении не было и тени лжи.
Милия медленно поднялась и провела ладонями по лицу, пытаясь стереть остатки адреналина и страха.
— Прости... прости, что разбудила, — пробормотала она, направляясь к своей кровати, чтобы её заправить.
— Ничего, всё в порядке, — ответила Джинни, но по её нахмуренному лицу было видно, что она чувствует — что-то здесь не так.
---
Решив отвлечься от тревожных мыслей, Милия собралась в Хогсмид. Она надела свой самый тёплый и уютный бордовый свитер, подаренный миссис Уизли, потрёпанные джинсы, коричневую кожаную куртку, небрежно обмотала вокруг шеи шерстяной шарф и зашнуровала любимые, видавшие виды кеды. Легко подведя глаза и собрав волосы в небрежный, но элегантный пучок, с которого живописно выбивались несколько прядей, она вышла в гостиную.
Комната была полна студентов, но её присутствие не осталось незамеченным. Она сразу почувствовала на себе три пары глаз: две почти идентичные, жгучие и напряжённые — Фреда и Джорджа, и одну — твёрдую и оценивающую — Оливера Вуда.
Джордж, сидевший ближе всех, поднялся ей навстречу с лёгкой, но натянутой улыбкой.
— Собираешься покорять Хогсмид в одиночку? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо.
— Если повезёт, то да, — парировала Милия, с лёгкой улыбкой поправляя сумку на плече. — Нужно кое-что докупить. И просто подышать воздухом.
— Будь осторожна, — тихо сказал Джордж, и в его глазах мелькнуло неподдельное беспокойство, выходящее за рамки обычной братской заботы.
В этот момент к ним подошёл Оливер Вуд. Его осанка, как всегда, выдавала в нём капитана.
— Ранкорн! Как раз тебя искал, — он одарил её своей самой обаятельной улыбкой. — Собираешься в деревню? Не против компании? Мне тоже нужно кое-что прикупить для команды.
Милия почувствовала, как затылок пронзает колющий взгляд Фреда, но сделала вид, что не заметила. Мысль о том, чтобы идти одной под грузом тревожных мыслей, была не из приятных.
— Конечно, Оливер, — улыбнулась она ему. — Буду рада.
— Отлично! — лицо Вуда озарилось, и он галантно предложил ей руку. — Тогда не будем терять времени.
Милия с лёгким смешком приняла его руку, и он, уверенно взяв её под локоть, повёл к выходу из портрета. Она не видела, как сжались кулаки Фреда и как побелели его костяшки. Она не видела, как Джордж тут же схватил брата за плечо, удерживая его на месте, и прошептал ему на ухо что-то резкое и успокаивающее одновременно.
---
Дорога в Хогсмид была наполнена лёгкой, непринуждённой болтовнёй. Оливер оказался прекрасным собеседником — он шутил, рассказывал забавные истории о провальных тренировках прошлых лет, и Милия ловила себя на том, что по-настоящему расслабляется. Он не давил, не лез с расспросами, просто был рядом, и это было именно то, что ей сейчас нужно.
— Смотри! — он вдруг остановился у витрины магазина «Зонко». — Помнишь, на втором курсе Фред попытался подсунуть Рону «Ушную леденцу», а она прилипла так, что пришлось вести его к мадам Помфри? Я думал, Макгонагалл их на ремне повесит.
Милия рассмеялась, и этот звук был на удивление искренним.
— А я помню, как ты на первой же тренировке так орал на меня, что я чуть не свалилась с метлы от страха, — парировала она.
— И кто же сейчас моя лучшая охотница? — с гордостью в голосе парировал Оливер, и его взгляд на мгновение стал теплее и глубже.
Они зашли в «Три метлы», и Оливер, не спрашивая, заказал два сливочных пива. Он устроил её за уютным столиком у камина, рассказывая о своих планах на следующий матч. Он слушал её советы с необычайной серьёзностью, кивая и делая пометки в уме. Потом они обошли все магазины. В «Сладком королевстве» Оливер, к её смущению, набрал целую гору её любимых шоколадных лягушек и тыквенных пастилок.
— На всякий случай, для подзарядки, — сказал он, вручая ей пакет, и в его глазах читалось нечто большее, чем просто дружеская забота.
Для Милии всё это было приятно, тепло и... по-дружески. Она ценила его внимание, его простую, незамысловатую заботу. Она шутила, смеялась, благодарила, но внутри оставалась недосягаемой крепостью, чьи ворота были наглухо закрыты для таких чувств. Она видела восхищение в его взгляде, но её сердце молчало, всё ещё запертое в ледяной скорлупе недавней боли.
Обратная дорога под заходящим солнцем была такой же спокойной. Оливер нёс её покупки, и они в комфортном молчании наслаждались вечерней прохладой. У входа в гостиную Гриффиндора он задержал её за руку.
— Спасибо, что составила компанию, Ранкорн, — сказал он, и его голос прозвучал необычно мягко. — Это было... замечательно.
— Спасибо тебе, Оливер, — искренне улыбнулась она в ответ. — Мне правда было очень хорошо.
Она вошла внутрь, чувствуя на себе его долгий, задумчивый взгляд. И только очутившись в безопасности гостиной, она позволила себе украдкой взглянуть в тот угол, где сидели близнецы. Встретившись с парой горящих карих глаз, она быстро отвела взгляд, но щёки её предательски вспыхнули. Спокойный день внезапно обрёл горьковатый привкус, и в душе снова зашевелилась знакомая, мучительная неуверенность.
---
Понедельник
Неделя началась с ледяного душа в виде Зельеварения. Кабинет Снейпа, пропитанный запахом серы и консервированной горечи, встретил Милию особенно тягостной атмосферой.
— Мисс Ранкорн, — его голос, похожий на шипение змеи, прозвучал прямо у её уха, заставив вздрогнуть. — Позвольте предположить, что ваше неспособность отличить корень мандрагоры от безоара объясняется тем, что ваш разум, как и ваше зелье, пребывает в состоянии перманентного брожения. Десять очков с Гриффиндора.
Милия стиснула зубы, чувствуя, как горячая волна гнева подступает к горлу. Она молча переложила ингредиент, стараясь не смотреть на него. На её парте, за банкой с блестящими жуками, лежал маленький, идеально сложенный кленовый лист, словно упавший с самого высокого дерева в Запретном лесу. Ни записки, ни подписи. Только хрупкий символ, напоминающий о прошедшем лете. Она аккуратно спрятала его между страниц учебника.
После уроков её ждал Оливер Вуд с разложенными на столе в гостиной схемами.
— Смотри, — он увлечённо водил пальцем по пергаменту. — Если «Молния» действительно на 15% маневреннее, мы можем рискнуть с «Пикирующим ястребом»... Ты как думаешь?
Милия, чувствуя тяжесть в веках, внимательно изучила чертёж.
— Рискованно, Оливер. Слизеринцы сразу поймут, что это ловушка. Лучше сделать вид, что мы отступаем, и заманить их в центр, а потом... — она провела воображаемую линию, — ударить с флангов. Кэти и Анджелина справятся.
Вуд посмотрел на неё с нескрываемым восхищением.
— Гениально. Я бы до этого не додумался. Ты точно должна стать тренером, когда закончишь Хогвартс.
— Сначала бы доучиться, — с лёгкой усталой улыбкой парировала она.
Вторник
Утро началось с Трансфигурации. Профессор Макгонагалл, строгая и непреклонная, сегодня демонстрировала превращение флакона в хрустальную вазу.
— Концентрация, мисс Ранкорн! — раздался её голос, когда ваза Милии приобрела подозрительный зелёный оттенок. — Элегантность, а не грубая сила. Вы превращаете, а не ломаете.
На перемене, пока она пыталась проглотить бутерброд в шумном зале, к ней подошёл худощавый брюнет со слизеринским гербом на мантии. Теодор Нотт. Его лицо было бледным и невыразительным, но глаза смотрели с любопытным, оценивающим интересом.
— Ранкорн, — произнёс он без предисловий. — Я слышал, вы интересуетесь окклюменцией.
Милия насторожилась, отложив еду.
— Откуда такие сведения?
— Слухи, — он пожал плечами. — У меня есть кое-какие... материалы, которые могут вас заинтересовать. Более специализированные, чем то, что даёт Снейп. Если решитесь углубиться в тему.
Он протянул ей тонкий, потрёпанный фолиант без обложки. «Психомантия: границы разума». Милия с опаской взяла книгу.
— Почему тв предлагаешь это мне?
— Потому что вы единственная, кто, по слухам, в этом нуждается, — уклончиво ответил он и, кивнув, удалился.
Вечером её ждало первое дополнительное занятие по Защитной магии с профессором Флитвиком. Маленький профессор, взобравшись на стопку книг, с энтузиазмом объяснял ей тонкости невербального щита.
— Внимание, мисс Ранкорн! Щит — это не стена! Это... э-э-э... живая вода! Он должен отражать и рассеивать! Пронго!
Ослепительная вспышка ударила в её едва сформированный щит, и Милия отлетела к стене, оглушённая и с разбитой губой.
— Ой-ой-ой! — запищал Флитвик. — Слишком сильно! Но потенциал! Огромный потенциал!
Среда
Среда прошла в тумане усталости. На Заклинаниях она едва не превратила перо своего партнёра в дикобраза, а на Травологии чуть не уснула лицом в плотоядный куст. Спасло её только своевременное прибытие записки, принесённой школьной совой. Конверт был простым, но внутри, на грубом пергаменте, лежал засушенный цветок белой лилии. Искусно, с почти болезненной аккуратностью, кто-то вывел: «Сила — в устойчивости, а не в отсутствии бури». Ни подписи. Но она знала. Знала по той боли, что отзывалась эхом в её груди.
После ужина она нашла в себе силы встретиться с Пэнси Паркинсон в укромном уголке библиотеки. Слизеринка, вопреки стереотипам, оказалась удивительно тактичной и остроумной собеседницей.
— Итак, этот Вуд, — с лёгкой усмешкой протянула Пэнси, поправляя свой идеально гладкий хвост. — Он смотрит на тебя, как пуффендуец на последнюю шоколадную лягушку. Невыносимо мило. И совершенно бесперспективно.
Милия фыркнула, снимая напряжение.
— Он просто хороший друг.
— Друг, — Пэнси закатила глаза. — Милая, мужчины не смотрят так на «друзей». Они или хотят тебя в команду, или в постель. Иногда и то, и другое. А ты, я смотрю, вся в загадочных записках и гербарии. Куда романтичнее.
Они болтали о пустяках, о новых коллекциях мантий в «Мадам Малкин», о глупости некоторых профессоров. Это общение, лишённое необходимости что-то доказывать или скрывать, было глотком свежего воздуха.
Четверг
Четверг принёс долгожданное, но изматывающее занятие по окклюменции. Кабинет Снейпа был погружён в полумрак.
— Сегодня мы будем учиться не просто отражать, но и распознавать природу атаки, — голос Снейпа был ровным и безжалостным. — Пронго!
На этот раз в её сознание ворвался не просто образ, а чувство — всепоглощающий, леденящий ужас. Тёмный коридор, чей-то прерывистый, хриплый смех... и голос, её собственный, но искажённый до неузнаваемости, шепчущий: «Они все предадут... Всегда...»
— НЕТ! — крикнула она, отчаянно выстраивая барьер из воспоминаний: смех близнецов, объятия Молли Уизли, тёплый свитер... — Это не я! Я не хочу!
Заклинание ослабло. Она стояла на коленях, дрожа всем телом, по лицу струился пот.
— Лучше, — сухо констатировал Снейп. — Вы не поддались. Но эмоциональный отклик слишком силён. Это ваша слабость. Контролируйте его.
Вечером, измотанная до предела, она сидела в гостиной, пытаясь сделать домашнее задание по древним рунам. К ней подошёл Джордж. Его лицо было непривычно серьёзным.
— Ми, — тихо сказал он, садясь рядом. — Ты выглядишь, будто тебя сквозь мясорубку пропустили.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
— Всё в порядке, Джордж. Просто устала.
— Не ври, — он мягко положил руку на её запястье. — Я же вижу. И он видит. Он сходит с ума от беспокойства.
Что-то в ней надломилось. Возможно, усталость, возможно — его искреннее, братское участие. Она закрыла глаза, и слова полились сами, тихие, срывающиеся.
— Я не справляюсь, Джордж, — прошептала она, глядя на потухший камин. — Этот голос... он становится громче. Он шепчет такие ужасные вещи... А эти занятия... Снейп выворачивает мою душу наизнанку, Флитвик чуть не убил меня щитом, а Дамблдор... он смотрит на меня так, будто я эксперимент, который вот-вот выйдет из-под контроля. Я не знаю, кому верить. Я боюсь заснуть, потому что не знаю, проснусь ли я собой.
Джордж слушал, не перебивая, его лицо стало мрачным.
— Эй, — он осторожно обнял её за плечи. — Ты сильнее, чем думаешь. Мы не дадим тебе упасть. Ни я, ни... — он запнулся. — Никто. Обещаю.
Она прислонилась к его плечу, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Это молчаливое принятие, эта простая поддержка были тем, в чём она отчаянно нуждалась.
Пятница
Пятница стала кульминацией недели. На История магии Бинс монотонно бубнил о гоблинских восстаниях, а Милия с трудом боролась со сном. На её парту подбросили маленький свёрток. Внутри лежал крошечный, хрустальный цветок белой лилии, отливавший радужным светом. И записка: «Даже самый хрупкий цветок способен пробиться сквозь асфальт».
После уроков её ждала очередная консультация с Вудом. Он был полон энтузиазма.
— Я проанализировал все наши прошлые матчи! — он разложил перед ней гору пергаментов. — Твоя тактика с флангами... она гениальна! Мы должны...
— Оливер, — мягко прервала его Милия, чувствуя, как голова вот-вот расколется. — Я сегодня не в форме. Давай перенесём на понедельник?
Его лицо вытянулось от разочарования, но он кивнул.
— Конечно. Ты правда плохо выглядишь. Отдохни.
Вечером, убитая и опустошённая, она забралась на свой любимый подоконник в гостиной и уткнулась в книгу по окклюменции, подаренную Снейпом. Слова расплывались перед глазами. В этот момент к ней подошла Гермиона.
— Привет, что читаешь? — спросила она, вставая рядом и заглядывая в книгу.
— А это, — Милия повернула к ней пособие, — по окклюменции и ментальной магии.
— А зачем тебе это? — Гермиона с любопытством читала строчки.
— Да так, просто интересно, знаешь ли, — улыбнулась ей Милия, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной.
— Поняла, — Гермиона посмотрела на неё с лёгким подозрением, но затем улыбнулась. — У меня для тебя есть кое-что. — Она протянула ей конверт. — Ей-богу, как сова, — с притворным раздражением, но улыбаясь, добавила она, имея в виду частую корреспонденцию Милии.
— Ого, спасибо, — отложив учебник, Милия открыла письмо. Гермиона, сделав вид, что ей нужно к полке с книгами, тактично удалилась.
Благо на этот раз почерк был знакомым и разборчивым. «Джордж». Она невольно улыбнулась, узнавая этот размашистый, уверенный почерк.
«Золотце, выходи в полночь в Выручай-комнату. Мы приедем после полуночи. Есть серьёзный разговор».
Прочитав записку, она тяжело вздохнула. В её уставшей душе не осталось места ни для надежды, ни для страха — лишь глухая, привычная покорность судьбе.
«Ну да, — горько подумала она, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза. — Ничего нормально не может быть. Ничего».
---
Часы в замке пробили полночь, и по каменным стенам поползло эхо, холодное и зловещее. Но на этот раз Милия была готова. Не повторяя прошлой ошибки, она набросила на тонкую пижаму тёплый свитер и, крадучись, как тень, выскользнула в коридор. Воздух здесь был неподвижным и сырым. Она зажмурилась, с силой воли выживая из памяти каждый уголок, каждый луч света в их уютной гостиной в «Норе». И вот, поддавшись магии, одна из стен отступила, превратившись в массивную дубовую дверь.
Открыв её, Милия замерла на пороге. Комната была точной копией, до мельчайших деталей: тот же потертый диван, тот же ковер, истертый до дыр в местах, где они с братьями обычно играли в волшебные шахматы. А на низком столике, как самое жестокое утешение, лежали её любимые шоколадные лягушки. Взяв одну, она села в угол дивана, сжимая сладость в холодных пальцах. Ожидание было мучительным.
Ровно через полчаса в дверном проеме возникли две знакомые рыжие головы. Братья на мгновение застыли, окидывая комнату оценивающим взглядом, а затем почти синхронно кивнули — одобрительно, но без привычного веселья.
— Мерлин, как же я по вам соскучилась! — вырвалось у Милии, и она, сорвавшись с места, буквально вписалась в объятия Джорджа, прижавшись к его груди, как к спасательному кругу.
— Золотце, я просто счастлив видеть тебя в таком настроении, — его голос прозвучал приглушенно, пока он осторожно гладил ее по спине, словно боялся, что она рассыплется.
Девушка ненадолго задержалась в его объятиях, а затем отшатнулась и кинулась к Фреду. Тот сжал ее так крепко, что у нее на мгновение перехватило дыхание. В этом объятии была вся тоска последних недель, вся ярость от вынужденной разлуки, вся отчаянная потребность просто чувствовать — она здесь, она жива, она с ними.
— Как же все это тяжело, — прошептал он, губы его прикоснулись к ее волосам, а слова отдались в ней глухой болью.
Сделав шаг назад, Милия снова опустилась на диван, откинувшись на спинку и изящно закинув ногу на ногу. Фред устроился рядом, но не как обычно, а развернувшись к ней всем корпусом, упершись спиной в подлокотник. Его поза была напряженной, готовой к броску. Джордж, в свою очередь, бесцеремонно уселся на столе напротив, и на его обычно беззаботном лице застыла непроницаемая маска озабоченности и дурного предчувствия.
— Ну, и какой же серьезный разговор привел вас сюда в такой поздний час? — Милия склонила голову набок, и в ее глазах, несмотря на легкую улыбку, мелькнула тревога.
Джордж тяжело вздохнул, его взгляд стал прямым и неотвратимым. — Мне тоже запретили с тобой общаться.
Глаза Милии, до этого игривые и мягкие, встретились с его взглядом. И за считанные секунды в них вспыхнул огонек, превратившийся в настоящее пламя ярости.
— Кто? — ее голос прозвучал ровно, обезличенно, словно высеченным из льда.
— Приказ, якобы, от самого Дамблдора, а сообщила нам всё профессор МакГонагалл, — подхватил Фред, тут же наклоняясь к ней и пытаясь поймать ее взгляд. — Ми, прошу, только не злись. Мы найдем выход. Мы всегда его находим.
— Конечно, найдем! Какого черта они вообще смеют что-то нам запрещать! — она резко вскочила, словно ее ударило током.
Братья замерли, их глаза округлились от изумления и страха. — Ми, успокойся, нельзя так нервничать! — крикнули они почти в унисон, и в их голосах слышалась неподдельная паника.
— Что я, по-вашему, хрустальная ваза? «Не злись, не нервничай»! — она резко повернулась к ним спиной, ее плечи напряглись. — Сначала вам запрещают со мной видеться, потом я просыпаюсь бог знает где и ничего не помню, потом Джинни пропадает по ночам, а теперь вот это! Замечательно! Мы вернулись к тому, с чего начали! — с силой швырнув в камин полено, она наблюдала, как оно яростно вспыхивает, словно сама ее душа.
— Стоп, Джинни? Что с Джинни? — переспросил Джордж, насторожившись.
— Вы сейчас серьезно? — Милия медленно обернулась, и по ее лицу было ясно, что она на грани. Еще одно слово — и взрыв. — Вы не в курсе, где пропадает по ночам ваша младшая сестра?
— Нет, откуда нам знать? — Джордж старался говорить спокойно, пытаясь остудить накаляющуюся атмосферу.
Милия закрыла глаза, делая глубокий, прерывистый вдох. Она пыталась унять дрожь в руках, заглушить тот мерзкий, холодный голос, что каждую ночь нашептывал ей в самое ухо, отравляя, оскверняя ее изнутри.
— Какие же вы все-таки придурки, Уизли. Какого черта вообще происходит? — она снова посмотрела на них, и теперь ее слова полились нескончаемым, шипящим потоком. — Боже, как же меня все это достало! Какое право имеет Дамблдор что-то запрещать? Почему я вырубаюсь? Почему Джинни водится с этим дневником? Почему, почему, ПОЧЕМУ?! А-а-а-а! — В камин со звонким ударом полетело еще одно полено.
Фред быстрыми шагами направился к ней, протягивая руки, чтобы обнять, удержать, успокоить.
— Не трогай меня! — она отшатнулась, словно от прикосновения к раскаленному металлу, ее взгляд с отвращением скользнул по его рукам. — Продолжай ублажать этими руками свою Анджелину!
— Что? — в глазах Фреда читалось лишь чистое недоумение. — Какая Анджелина? О чем ты, Ми?
— Ты думаешь, я не знаю, что ты все это время обнимался с этой... этой... — она бессильно замахала руками, не в силах подобрать слов.
— Что ты несешь? Это вообще на тебя не похоже! — он схватил ее за плечи, тряхнул, вглядываясь в ее глаза. Они были ее — того же оттенка, но пустые, чужие.
— А что, разве на свете нет никого другого, Фредди? Не будь так наивен. Ты жалок. Я просто ждала момента, чтобы отомстить за ту ночь. — На ее губах играла ледяная, безжизненная улыбка, пока она смотрела ему прямо в душу. — Я сделаю тебе так же больно, как было больно мне. Не переживай, это совсем не больно.
Лицо Фреда побелело, но он держался, вцепившись в ее плечи. — Знаешь, Мими, мне тоже многое не нравится. Мне, например, до чертиков не нравится, как вокруг тебя вьется этот зазнайка Вуд, строя из себя твоего личного телохранителя. И как на тебя смотрит тот заучка из Когтеврана. Но я молчу. Молчу, потому что люблю тебя и доверяю тебе.
— Любовь... — она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что по телу пробежали мурашки. — Любовь — удел слабых, мальчик мой. Цепляться за кого-то, верить, терять голову... Это так по-обывательски. Настоящая сила — в свободе. В возможности взять то, что хочешь, и выбросить, когда надоест. Запомни это.
— Я не верю тебе. Это не ты говоришь, — сквозь стиснутые зубы проронил Фред. — Ты никогда так не думала. И уж точно не стала бы мстить. Ты выше этого.
Джордж все это время стоял в стороне, его мозг лихорадочно работал. Что-то было не так. Кардинально не так. Что могло произойти за те доли секунды, когда она стояла к ним спиной? И почему ее глаза... остались светлыми? Неужели оно научилось брать над ней полный контроль без внешних изменений? Ледяной ужас сковал его конечности.
И в этот момент он услышал, как его лучшая подругa, его сестра по духу, с холодной, расчленяющей ясностью произнесла: — Круциа...
Он увидел, как ее палочка направляется в брата, и времени на раздумья не осталось. Рука сама рванулась за волшебной палочкой.
— Экспеллиармус!
Палочка Милии с треском вылетела из ее пальцев и отскочила в угол. А она... она засмеялась. Это был леденящий душу, неестественный звук, полный торжества и злобы.
Джордж подбежал к Фреду, все еще не опомнившемуся от шока.
— Это не она, Фред! Пойми, это не она! Она там, внутри, они поменялись местами... — он не успел договорить.
Смех оборвался. Глаза Милии закатились, и она, словно подкошенная, безжизненно рухнула на пол. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и тяжелым дыханием братьев.